Hospital For Souls

Ты потираешь виски руками. Совсем не имеет значения тот факт, что ты проснулся совсем недавно. Твоя усталость, кажется, непроходима совершенно. Легче не становится, а ещё ты чувствуешь напряжение, витающее в убежище. И это явно не способствует хорошему настроению и неплохому самочувствию. Ты поднимаешь голову и смотришь наверх, туда, где должен лежать Майки. Ты совсем не знаешь, чем занят Лео на втором этаже, но предпочитаешь думать, что он нашёл себе нормальное занятие. Тебе не хочется думать о том, что он сидит под дверью и стережёт, когда кто-нибудь придёт. Ты совсем не удивишься, если окажется, что он просто пытается оберегать убежище от Саэтэра. Только разнимать их чур не ты будешь. Ты прислушиваешься к звукам сверху и понимаешь, что в убежище стоит абсолютное затишье. Что-то внутри тебя предчувствует скорую бурю, которая, конечно же, не повременит прийти побыстрее, чтобы накрыть вас. Ты совсем не хочешь эти трудности. Но от них никуда не деться. Вы все чужие, это естественно. Ты опускаешь взгляд на верёвки в своих руках. Ты заметил разорванные основы ещё тогда, когда достал гамак из сумки. Ты не помнишь, чтобы они были порваны тогда, когда ты снимал гамак с креплений в комнате своего родного брата, поэтому приходишь к выводу, что это, должно быть, постарались крысы. Ты не горишь желанием делить с ними один дом. Ты вытягиваешь порванные звенья из общего плетения и вздыхаешь. Работы предстоит много. И легче было бы вообще купить новый гамак, чем переделывать этот, но ты не против заниматься им. Тебе нужно какое-нибудь дело, которое сможет отвлекать тебя и успокаивать. И хотя обычно таким клочком спокойствия для тебя является конструирование или программирование, ты не уверен, что сейчас это будет правильно. Ты убираешь обрывки верёвок в сумку, чтобы иметь представление о том, что нужно найти. Ты искренне надеялся на то, что на улицу вы не выйдете ещё очень долгое время. Очевидно, сегодня просто не твой день. Потому что в ином случае ты не задумался бы даже о том, чтобы покинуть убежище. Ещё тебе нужно заглянуть в штаб – вдруг там есть что-нибудь, что ещё можно забрать? Ты думаешь о том, что в идеале вы все могли бы переселиться туда. Там намного лучше налажена система отопления, там есть свет, газ. Там много комнат и более комфортно, чем здесь. И тебе вроде как даже не нужно больше переживать о том, что ребята могут быть против тебя или против ещё кого-то. Но кто вообще знает, что может случиться, верно? Будет совсем не здорово, если внезапно в штаб кто-нибудь придёт и увидит вас. Ты откидываешься на спинку стула и снова смотришь наверх. Ты слушаешь тишину, в которую погружена твоя комната, и слышишь в тихом гудении системных блоков сопение Майки. Ты не знаешь, что с ним случилось. На самом деле даже не представляешь. Тебя всё ещё не отпускает странное ощущение, что ты многого о нём не знаешь. Когда Лео смывает краску с лица и обнажает свои шрамы, ты чувствуешь, что он открыт перед тобой. У него есть тайны, но тайны такие, какие бывают у всех. У каждого свои скелеты в шкафах, это ведь так. Но когда ты смотришь на Майки, ты чувствуешь себя так, словно он открыто обманывает тебя или избегает смотреть в глаза, не доверяет тебе. Ты не имеешь права говорить что-то по этому поводу. Но предпочёл бы, чтобы этой стены между вами не было. Ты решаешь, что пора постелить на верхнюю полку матрас или хотя бы парочку одеял. Это будет всяко лучше, чем спать на голом металле, пусть и будучи завёрнутым в плащ и окутанным одеялами и теплом лампы. Ты знаешь, насколько легко простыть. И тебе совсем не хочется, чтобы Майки вдруг слёг с температурой. Ты поднимаешься с места и зарываешься в коробки. Понятия не имеешь, зачем держишь их тут, но впервые не ворчишь по этому поводу, потому что обычно они оказываются там, где ты ходишь, и ты, естественно, спотыкаешься о каждую из этих коробок, а потом с обиженным видом растираешь ушибленный палец. Иногда ты не понимаешь и половины из того, что делаешь. - Донни? – Ты поднимаешь голову и встречаешься глазами с Майки. Его лицо выражает определённую степень страдания, что заставляет тебя насторожиться и переместиться поближе к нему, так, что ты хватаешься пальцами за полку и заглядываешь на него. - Что случилось, Майки? – ты не видишь никаких изменений в его позе, ничего, что могло бы указывать на то, что что-то болит, кроме немного побелевшего лица младшего. Может быть, ему приснился кошмар или что-то вроде того? Или что вообще произошло? Ты не можешь отвязаться от нехорошего ощущения. - Я как-то нехорошо себя чувствую, - он неуверенно перемещается: ты видишь, как он упирается полку локтём левой руки и переносит тяжесть тела на свою опорную ногу, постепенно переводя своё тело в сидячее положение. Ты пристально смотришь за ним, но не можешь определить, что конкретно его мучает. Обычно, когда у кого-то болит что-то, он старается этим меньше шевелить или часто касается пальцами, но Майки просто замирает и смотрит на тебя в надежде на то, что ты, очевидно, сможешь ему чем-нибудь помочь. Тебе нужно знать, что с ним, чтобы ты смог ему как-то облегчить боль. - Где у тебя болит? – ты всматриваешься в его лицо и отмечаешь детали. Например, его губы немного поджаты, а бровные дуги слегка изломаны у переносицы, в то время как глаза вроде как стекленеют. Майки сжимает пальцы, это почти незаметно, но ты видишь, как завёрнутые в перчатку пальцы сгибаются и приподнимаются. Если бы под ним было что-нибудь, оно бы пошло складками. Ты протягиваешь ему руку, чтобы он смог спуститься без того, чтобы упираться раненной – теперь, глядя на то, как он немного сгибает левую в локте и приподнимает плечо, явно в попытке избежать боли, ты понимаешь, что он всё-таки получил какое-то ранение – рукой и хвататься ею за что-нибудь, чтобы не упасть в момент спуска. Он мягко опускается рядом с тобой, а ты напряжённо смотришь на то, как он приподнимает плечо, но не шевелит нерабочей рукой, чтобы, очевидно, не теребить её лишний раз. - Сядь на кровать, Майки, - говоришь ты, а сам направляешься за стулом и аптечкой. Ты только надеешься на то, что ранение младшего не очень серьёзное, потому что ты чертовски давно не оказывал кому-либо первую медицинскую помощь. С ним может быть абсолютно всё. Майки не работает левой рукой долгое время, так что, вполне вероятно, с ней всё очень плохо. То есть ты не уверен, конечно, но, может быть, рана у него воспалилась или ещё что. Ты… Ты не хочешь думать о том, что это левая рука. То, что у Майки из этого мира вообще не было этой руки, тебя очень поразило, тебе было страшно. У его двойника – того, что сейчас ждёт тебя и по его дыханию слышно, что ему очень больно – она есть, ты видел, как он сражается. Но теперь тебе страшнее в несколько раз, потому что… Что ты будешь делать, если единственным способом спасти Майки жизнь будет ампутировать конечность? Ты выдыхаешь, чтобы собраться с духом, и садишься напротив него. Ты смотришь за тем, как он зарывается правой рукой под складки капюшона спереди, где у него, очевидно, завязки или что-то такое, что удерживает плащ на его плечах, а затем оттягивает за край и стягивает с себя ткань. Ты смотришь на шрамы на его пластроне, на его руках, плече, даже на его шее, – и этого уже вполне достаточно для того, чтобы ты почувствовал слабость. Господи… На его панцире как раз над плечом есть скол. Он небольшой, но ты видишь его, и он очень похож на то, как будто ему прилетело мечом, но не достаточно острым, чтобы пробить костный нарост на его спине, и поэтому осталась такая зазубрина. Ты касаешься острых сколов пальцами, чувствуя, как Майки неуверенно застывает рядом с тобой. Он смотрит на тебя и ждёт, что ты скажешь что-нибудь. Наверное, он на самом деле переживает по поводу своей внешности. Это можно понять. Ты осматриваешь ужасные шрамы на его теле. На самом деле, особо страшных совсем немного, но само их наличие и их количество тебя просто поражают, выбивают из колеи. Ты не можешь отделаться от мысли, что их не должно тут быть вообще, потому что Майки не заслуживает, чтобы они были на нём, потому что он слишком светлый для них. Его внутренний свет должен был вывести каждый из них, а не выбелить. Ты касаешься пальцами его плеча. Кожа под твоими пальцами чуть теплее, чем должна быть, и ты думаешь, что это, наверное, всё-таки простуда, но потом ты вспоминаешь, что Майки долгое время лежал под лампой. Это не то чтобы успокаивает тебя – этого просто не достаточно, чтобы тебя успокоить – но ты чувствуешь себя немного получше. Майки наблюдает за тобой, отслеживает твои реакции и запоминает их. Ты можешь лишь немного ему улыбнуться, прежде чем берёшь себя в руки и стискиваешь пальцами его плечо, чтобы проверить, всё ли там в порядке. Ты прощупываешь суставы и кости, массируешь мышцы. Что бы там ни было, оно доставляет Майки неприятные ощущения, раз он даже обратился к тебе. Ты переживаешь. До драки Микеланджело не жаловался на то, что у него что-то болит. И теперь, после того, как вы нарвались на нежелательную компанию, а потом ещё он внезапно заговорил, он просит тебя помочь. Ты не хочешь думать об этом. Но, наверное, его всё-таки задело. Ты как раз спускаешься пальцами вниз по его плечу, когда натыкаешься на кое-что, чего ты точно не ожидал нащупать. Или чего ты избегал ощутить. Ты несколько раз касался здешнего Майки, чтобы наверняка знать, что это такое. Какое-то время в твоём сознании теплится мысль о том, что это всего лишь широкий браслет или, может, такой фиксатор локтевого сустава. Но эти мысли выветриваются из твоей головы, как только ты скользишь пальцами ниже и понимаешь, что дальше вся рука у Майки – не рука вовсе. Ты поднимаешь на него взгляд в немом вопросе "можно ли?" и надеждой на то, что "нельзя" или "это не то, чем кажется". Майки улыбается тебе совсем не весело. Ты уверен в том, что он не стал бы просить тебя о помощи, если бы ему не было по-настоящему больно. Очевидно, то, что заменяет ему руку, доставляет ему неудобства, если он проснулся из-за боли. Майки тихо выдыхает (ты потрясённо понимаешь, что он пытается успокоиться, что если бы не обстоятельства, ты узнал бы об этом всём ещё не скоро), а потом поднимает правую руку, чтобы расстегнуть крепления на рукаве из мешковины, в который закутана его рука. Он щёлкает застёжками в верхней и нижней частях рукава, ты не сводишь взгляда с его лица. Ты просто не можешь смотреть на то, как он это делает. Тебе кажется, что он сдирает с себя кожу заживо и обнажает всё, что под ней. Все нервы, все мышцы, всё-всё-всё, и тебе самому больно так, как будто тебя вскрыли без наркоза. Ты видишь, как Майки погружается в свою темноту. У каждого она своя. У каждого свои скелеты в шкафу, и ты не горишь желанием обнажать чужие кости. Не то чтобы Майки был чужим. Но это явно не то, что он хотел бы тебе показать, рассказать о себе. Ты можешь его понять. И думаешь, что чем меньше он будет сейчас думать, тем будет лучше. Ты зарываешься в свою аптечку с головой и достаёшь оттуда шприц и обезболивающее. Ты знаешь, что одна ампула способна послать мутанта в сон на четыре-пять часов, а потом ещё ненадолго. И этого будет достаточно для того, чтобы ты смог хотя бы заставить себя осмотреть его конечность, не позволяя ему при этом чувствовать себя обнажённым. Ты убираешь его правую руку от его левой и вкалываешь обезболивающее в плечо. Будет лучше, если он поспит и посмотрит яркие сны. Совсем не нужно, чтобы он тут накручивал себя и мешал тебе, возможно. Ты помогаешь ему усесться, когда он вдруг дёргается и его колени подламываются. Он цепляется в твои плечи руками так, что ты чувствуешь повышенное давление на свою правую. Ты совсем не думаешь о том, что это не настоящая рука. Тебе не нужно об этом думать. Нет, Донни. Не думай об этом. Там самая нормальная рука, просто выглядящая по-иному. Просто она намного сильнее той, что у Майки справа. Просто… Ты понимаешь, что самообман точно не твоя сильная сторона. Потому что он не работает. Ты укладываешь Майки на кровать и смотришь в его напуганное лицо. Он всё ещё крепко держит тебя, хоть ты и отцепил одну его руку от себя. Ему страшно, а ты совсем не знаешь, почему, потому что, может быть, у него какие-то свои соображения на этот счёт? Ты сжимаешь его руку в своих двух и склоняешься ближе к его лицу. Он ловит тебя в фокус, но ты более чем уверен, что он не видит тебя. Его зрачки расширяются, когда ты загораживаешь собой свет. - Майки, - произносишь ты своим мягким голосом, стараясь, чтобы он не прозвучал слишком надломлено, потому что ты чувствуешь себя сломанным сейчас, потому что в тебе словно стёкол вместо крови насыпано, и тебе на самом деле очень, очень, очень больно. – Майки, закрой глаза. Давай, просто доверься мне. - Донни? – хрипит он, и ты закрываешь глаза, потому что ты просто не можешь слушать то, как его голос звучит сокрушённо. Он на самом деле напуган. Он быстро и поверхностно дышит и цепляется в тебя изо всех сил, он сжимает твои пальцы, но ты едва чувствуешь это. Обезболивающее действует на него странным образом. Должно быть, у него на него какая-то другая реакция. – Донни, я… - Я буду здесь, Майки, - говоришь ты и склоняешься к нему, касаешься его лба своим. Наверное, это то, что было ему нужно, потому как он вроде как успокаивается. Дрожь перестаёт бить его так сильно, как пару минут назад, и он даже более-менее восстанавливает своё дыхание. Ты прикусываешь губу. – Я буду здесь. И когда ты проснёшься, всё будет хорошо. - Пожалуйста… - Ты почти рыдаешь. Твои руки дрожат почти так же сильно, как та, что в твоих собственных. Ты хочешь просто забиться куда-нибудь и не быть. Ты не хочешь видеть это всё, не хочешь касаться руками, потому что это явно не то, что ты должен знать, это не твоя тайна. - Обещаю, - говоришь ты, и ты стараешься, чтобы твой голос звучал хотя бы в половину не так жалко и надломлено, как он звучит даже невзирая на твои попытки управлять им. Ты сжимаешь руку Майки так крепко, что он, должно быть, чувствует это даже сквозь наркоз. Ты видишь, как он приоткрывает глаза и туманно улыбается тебе, весь плывущий в своей боли и затмевающей её дымкой нечувствительности. Он теряется в своих наступающих видениях – и, да, ты ждал этого. Как только он закрывает свои глаза и делает глубокий вдох, ты прикусываешь свою губу и жмуришься. Ты закрываешь глаза руками, вжимаешь основания ладоней в глазницы так сильно, что, наверное, вполне можешь просто вдавить глазные яблоки вглубь или даже раздавить их. Ты держался достаточно для того, кто столько пережил. Внутри тебя срывается и ты плачешь. Столько лить слёз за последние пару дней не есть хорошо, но это тебе нужно сейчас, как нужно увидеть хоть что-нибудь светлое в том, что происходит. Ты переживаешь столько трудностей за эти шесть с лишним месяцев, каждый день думаешь о том, чтобы не сорваться и не наделать глупостей. Ты буквально вымаливаешь не пойми у кого сил, чтобы прожить ещё хотя бы час. Ты потерял практически чужую семью и не имеешь возможности вернуться к своей собственной, и между вами пропасть в 30 лет. И ты… ты просто не можешь. Неужели за все страдания, которыми вы кормите этот грёбаный мир, слёзы, которыми поливаете землю, и кровь, которой орошён почти каждый миллиметр этого города, вам не дано хотя бы дня относительного спокойствия? Хотя бы капельку чего-нибудь хорошего? Ты судорожно втягиваешь воздух, твои лёгкие ноют и рвутся по швам от того объёма кислорода, который ты в них впихиваешь сразу после того, как лишил их его. Ты остервенело трёшь лицо руками в попытке стереть эти чёртовы слёзы. Ты слишком утомлён, чтобы держаться дольше, и здесь слишком тяжело, когда некому поддержать тебя. Ты один против всего этого мира на пути к возвращению к счастью. И никто не подстрахует тебя. И ты каждый раз оступаешься. И падаешь. Ты делаешь медленный размеренный вдох. Спокойно, Донни. Просто. Расслабься. Вот так. Не думай ни о чём, просто делай. Лишние мысли сейчас тебе не помощники. Ты смотришь на Майки, на его немного напуганное, но умиротворённое лицо, на то, как молодо он выглядит даже для своих 19-и лет. На то, каким побитым кажется. Ты понимаешь, что должен сделать для него хоть что-нибудь, что в твоих силах, чтобы облегчить его жизнь. И ты решительно тянешь рукав вниз. Майки доверился тебе и отдал тебе последнее, что имеет, последнее, что вообще может дать. И ты знаешь, что должен сделать.