Рыжая Шоколадка

      «Хочу спа-а-ать…» — Зевая во весь рот, Куросаки плелся по кажущимся бесконечными ступеням в свой класс, находившийся, как на зло, на верхнем этаже школы. Было бы лучше остаться дома, но проснувшаяся раньше своего хозяина совесть буквально пинками выгнала Ичиго из кровати: проспать целых два урока — верх неприличия для старшеклассника.       Голова от подпорченной ночи покалывала болезненным иголками в такт каждому шагу. Еще больше побаливал ушибленный затылок. Рыжеволосый запустил пальцы в колючий ежик и потер рукой ноющее место: ксо, и зачем Карин огрела его шлепанцем по голове? Ну, не заметил он, такой-сякой, новую форму на Юзу, но ведь не специально же! Просто вчера у старшего из детей Куросаки после школьной изнурительной тренировки ожидался очередной нагоняй от Унагии-сан, заставившей его отрабатывать все свои пропуски допоздна, а после, по приходу домой, он справлялся с горой домашних заданий на сегодня. Эх, если бы он только знал, что вернувшись в комнату после завтрака, заснет снова и проспит физику и геометрию, то не возился бы над задачами до середины ночи.       Куросаки снова широко зевнул и потянулся всем телом: вот черт, внезапно начавшиеся активные физические нагрузки для новоявленного вратаря футбольной команды не прошли бесследно. По лицу бывшего синигами пробежала недовольная дрожь и он нахмурился: прежде, он мог сутки напролет махать огромным Зангетсу и не чувствовать ни усталости в руках, ни боли в мышцах, ни нареканий на свою судьбу в сердце. А теперь? Слабак да и только! Парень выдохнул с раздражением: он вновь и вновь возвращался к тому, что безумно горевал об утраченной сущности и, конечно же, о своей силе, и даже невыносимая усталость не спасала его от тоски по прошлым временам.       Так и не проснувшийся стыд Куросаки, не торопил его навстречу знаниям. Поэтому, подойдя неспешно к классу, Ичиго приостановился и устало прижался лбом к холодной двери. Прислушался к тому, что происходило внутри. С начала урока прошло уже минут двадцать, и, судя по раздающимся в воздухе ненавистным словам, это был…       — Английский!.. — почти беззвучно простонал рыжеволосый, для которого иностранный язык был вторым нелюбимым предметом вслед за родным, японским.       Сумка с абы как выполненными закорючками в тетради по письму заметно утяжеляла вес в руке выпускника грузом обреченности. «И создал же бог столько иероглифов», — ворчал про себя парень, который все никак не мог разобраться в правильном написании и прочтении многих из замысловатых значков, что частенько приводило к нелепым ситуациям. Чего только стоили его «Чад» вместо Садо или «Имаяма-сан» вместо и вовсе корявой фамилии нового проводника душ, закрепленного за Каракурой. Почему нельзя иметь нормальные имена? К примеру, как «Куросаки Ичиго»? И просто, и понятно: «темный первый защитник» — чем не синигами? Имя легкое и содержанию своему соответствует. Ну, или соответствовало раньше. По крайней мере…       Старшеклассник покачал головой: нет, это когда-то, чуть ли не вечность тому назад, рыжеволосый парнишка из Каракуры был сильным, даже непобедимым героем, а главное — важным, незаменимым защитником для мира, для друзей, для семьи, для себя самого. А что теперь? Теперь, обделенный судьбой, Ичиго был слаб и рассеян, беспокоен и невероятно одинок, несмотря на то, что его окружали родные и близкие.       Может, и впрямь, все дело — в гормонах, как твердил Иссин? Куросаки сглотнул: да кому он был нужен такой — тень, бродившая по этому свету, не сводившая глаз с горизонта в поисках призрачных видений, а не реального человека? Погасшее солнце. Обессилевший воин. Позабытый герой. Завершивший свой путь спаситель.       «Ичиго, никакой ты не "первый защитник" больше», — сжал до хруста свои руки в кулаки рыжеволосый. В его голове будто вырисовалось досье на нынешнего себя: «Куросаки Ичиго. 17 лет. Цвет волос… потускневший рыжий. Цвет глаз… опустевший карий. Род занятий… чертов человек и ученик Старшей школы, который больше… не видит… духов…»       Поборов чувство горечи, растекшееся на душе, юноша решил больше не предаваться горестным мыслям, которые накатывали на него в минуты одиночества. Этим состоянием он порядочно измотал себя за лето. Но это тихое помешательство и медленное самоедство должно же было закончиться когда-нибудь? Ичиго набрал воздуха в грудь побольше, точно перед прыжком в глубину, и дернул дверь на себя: учеба подходит для оптимизма идеально — она-то верно выветрит из его головы всю ненужную чушь!       Дверь в класс резко распахнулась и в нее просунулась рыжая лохматая голова кареглазого заспанного парня. Преподаватель и класс, словно по команде, уставились на это явление. Долговязый только протиснулся внутрь, как, зацепившись сумкой за ручку, перецепился через порог и распластался на полу просто перед ногами «англичанки».       Класс взорвался хохотом, но одно сердечко в этой толпе обеспокоенно ёкнуло. Орихиме, заёрзав на стуле, подалась вперед, едва не выпрыгнув из формы: «Слава ками, Куросаки-кун не ушибся!»       — Well, well, well, Mr. Kurosaki, — покачала головой старенькая учительница. — What a pleasure to see you here… — Миссис Ли сверилась со своими допотопными, но всегда верно показывавшими наручными часами, — … at the fifteen minutes before the end of our lesson.       — Э-э-э, я это… — неуклюже поднимаясь, промычал Ичиго. С опаской поглядывая на маленькую старушку-китаянку, точно та владела тайными секретами кунг-фу, он предчувствовал дотошное разбирательство. — Я… меня…       — On English, please, Kurosaki…       Рыжий, выровнявшись во весь рост, навис над женщиной, но от этого не казался храбрее: напрягая лоб, сдвигая брови, он производил сложные поиски нужных слов для объяснения своего опоздания, хоть это было и не так-то легко.       — О-Ох… — выдохнул тяжко старшеклассник. — I’ve slept my classes, — краснея, выдал опоздавший, ведь слова правды в нем, как нарочно, только и приходили на ум. Тем не менее, поверить в то, что он проспал полдня — тоже не каждый сможет.       Кейго на первой парте прыснул от смеха. Миссис Ли покачала головой под свое укоризненное: «Ай-ай-ай…» Класс нервно хихикал, не то раздражая Куросаки, не то устыжая еще больше. Карие глаза сверлили взглядом пол и ему вторили серые взволнованные глаза Орихиме, которая разделяла неловкость одноклассника и пыталась вместе с ним рассмотреть, что же там такое интересное могло быть у него под ногами. Исида уловил эту забавную синхронность и почему-то покосился на Тацуки: та, со скрещенными руками на груди, недовольно созерцала эту же самую картину и во всю проклинала «рыжего идиота» и «шоколадную дурочку».       — May I sit down, sensei? — взмолился рыжеволосый, не глядя по сторонам, а чувствуя лишь жуткий жар, растекавшийся по щекам и шее. Блин, лучше бы он дождался перемены…       — Of course, Kurosaki, you can sit, — старушка мягко пожурила мальчишку, но не преминула бросить ему в спину свое любимое: — Shame on you! — Ичиго с опаской обернулся, на что та кивнула утвердительно: — После уроков, Куросаки-сан, напишите это предложение на доске ровно сто раз!       Рыжий недоуменно хлопнул глазами: только этого ему не хватало! Тренер футбольной команды обязательно прибьет его, а если — не он, то Унагия-сан так точно… Эх, и зачем он вообще поднялся сегодня с кровати?       Парнишка, свесив голову, поплелся вдоль ряда к своей парте. Плюхнувшись на стул, он, лениво вытащил учебник и тетрадь из сумки. Во внутреннем ее кармане боковое зрение уловило вовсе не школьный предмет. «Вот незадача, — пожаловался он сам себе, — все время забываю его выложить…» Старшеклассник достал неприметную деревяшку и как-то боязливо сжал в руке, точно она могла вот-вот, да и разразиться каким-то сигналом. Тяжелый карий взгляд очертил фигурку черепа на медальоне, размером с его ладонь. Куросаки недоумевал: почему он до сих пор хранил это, ведь с потерей своих сил он больше не мог пользоваться удостоверением временного синигами.       Иноуэ, сидевшая по диагонали от рыжеволосого, застенчиво покосилась на Ичиго. Ее щеки горели, глаза искрились, а сердце продолжало все так же бешено колотиться, как только Куросаки-кун заглянул в класс. Уставший, не выспавшийся, раздраженный, грустный. По хмурым бровям, застывшим глазам и пролегшим теням под ними, Орихиме остро чувствовала, как парень вновь тяготился своими тяжкими думами, связанными непременно с его прошлым. Ее растерянный взгляд скользнул по удостоверению, которое поникший бывший временный синигами рассматривал, точно какую-то невидаль. Девушка ощутила, как в ее горле принялся собираться нараставший комок обиды: эта штука в руках рыжика заботила его внимание больше, чем преобразившаяся ради него шатенка, на которую он даже не взглянул, проходя мимо нее к своей парте. Выходит, ничего не изменилось?..       Орихиме шмыгнула носом, держась из последних сил до окончания урока, чтобы не расплакаться, но тут, как на зло, миссис Ли вызвала ее отвечать домашнее задание. «Шоколадка» проглотила-таки досаду и вышла к доске, натянув на себя бессменную для других улыбку: она бы никогда не позволила кому-то беспокоиться из-за своих огорчений, какими бы огромными слезами они не омывали ее сердце внутри…       Иноуэ читала стихотворение нежно, мягко, вдохновенно. Произношение ей давалось легко, как и непринужденная манера декламировать. Вопреки своей стеснительности, преуспевающая в учебе старшеклассница считалась по праву отменным оратором, а потому частенько выступала на каких-то праздниках или участвовала в научных конференциях, вовсе не стыдясь докладов и не теряясь в ответах. Однако сейчас ее голосок несколько дрожал, особенно в те моменты, когда она робко поглядывала на задумчиво уставившегося в окно Куросаки-куна. Он вновь отдалился от этого места, устремляясь вслед за своими воспоминаниями и взлетая в облака в привычном образе синигами. В такие минуты он не страдал, напротив — его лицо казалось куда более спокойным и умиротворенным. Красивое лицо, мужественное. Даже сейчас, вопреки всей своей усталости и грусти, вопреки под час сотням эмоций, случавшимся на лице Куросаки, ничто не способно было, да и не смогло бы, опорочить истинную красоту рыжеволосого парнишки. Орихиме это точно знала, ведь давно любила Ичиго, не взирая на его импульсивный характер, но наслаждаясь его душой, будь она хоть грустная, хоть радостная.       — How many loved your moments of glad grace,       And loved your beauty with love false or true.       But one man loved the pilgrim soul in you,       And loved the sorrows of your changing face…*       Куросаки, повернув голову в окно, глядел перед собой в мирное, спокойное небо. Для большинства жителей этого мира оно таким и являлось, а вот для избранных — небосвод выглядел иначе. Парень заметно сжал в руках важный для памяти артефакт: не будь его здесь, с ним, так осязаемо и так близко, Ичиго, наверное, уже и не поверил бы, что однажды являлся проводником душ и жил иной жизнью…       Уставшая и не прекращающая перебирать мысли голова начинала болеть сильнее. Правда, тупую боль ослаблял мягкий расслабляющий голос, заполнявший собой пространство вокруг Куросаки, отчего тому делалось необъяснимо хорошо. Будто младенец, убаюкиваемый колыбельной, не доспавший ночью рыжеволосый ощутил подступающую к нему приятную дрему. Созерцаемая карими глазами картина также действовала усыпляюще, принося привычное удовольствие. Кажется, за три года в Старшей школе, он миллион раз смотрел на это нерушимое сочетание цветов перед собой: синий — рыжий, рыжий — синий… Ичиго на каком-то подсознательном уровне нравилось окунаться взглядом то в холодную синеву бескрайнего неба, то согреваться в золотистом зареве волос цвета тигровой лилии.       Ичиго коснулся легкий ветерок: кто-то резко повернулся и сел напротив. Слипавшиеся веки Куросаки краешком глаза заметили новый появившийся цвет в его излюбленном «релаксирующем» панно. Парень хотел было настроить резкость, чтобы убедиться в своих предположениях, но разлившийся в воздухе аромат ванили сладко одурманил и поманил его в царство Морфея.       «Что-то здесь не так… Откуда явился шоколад в сине-рыжем пейзаже моего успокоения?» — Было последней мыслью Ичиго прежде, чем он окончательно уснул, прижавшись щекой к парте…       — …Ичиго! Ичиго! — Тацуки растолкала из забытья друга-раздолбая в два счета, отвесив тому увесистый подзатыльник. — По-о-одъем!       — А? Что? — встрепенулся Куросаки, оглядываясь по сторонам: класс, похоже, давно опустел, когда ученики отправились на обеденный перерыв. — Уроки? Что, я снова проспал?       — Успокойся. На сегодня уроки закончились. Твой «любимый» японский отменили. И ты бы услышал объявление об этом, если бы не захрапел на весь класс!!!       Ичиго отмахнулся: враки, он не мог храпеть! Простонав в неге, вновь прижался щекой к столу, смачно причмокивая губой и расплываясь в блаженной улыбке… Ему было наплевать, где выспаться, лишь бы ему не мешали.       — И что ты только себе думаешь?! — У Арисавы от такой наглости сорвало крышу и она с силой стукнула рукой по парте просто перед носом рыжего. — Уроки прогуливаешь, на работе появляешься редко, друзей не замечаешь…       — Что вы все ко мне пристали? — лениво промямлил юноша, слабо реагируя на несдержанность темноволосой. — И почему не замечаю? Замечаю. Вот, например, ту новенькую. — Шатенку, вроде бы. — Кто она, кстати?.. — бросил он вопрошающий взгляд на Тацуки, которая, в его понимании, должна была знать все и обо всех.       Однако, вместо ответа, в лицо Куросаки… заехали тяжеленным портфелем. Ичиго влип носом в парту. Среди массы ругательств зашагавшей прочь нервными шагами Арисавы Ичиго отчетливо сумел разобрать фразу о том, какой же он «непроходимый тупица и слепой идиот!»