Рыжая Шоколадка

      Под слышавшиеся уже далеко в коридоре шаги Тацуки, Куросаки жалобно простонал: удар у Арисавы нисколько не изменился за десять лет их знакомства — все такой же категоричный и точный. Порой по-женски безжалостный, ведь каратистка особо не жаловала представителей мужского пола, пытавшихся показать ей свое превосходство. Но сегодня ее атака оказалась еще и тяжелой…       «Вот зачем? Зачем еще и сумкой надо было бить?» — Поморщился парень. Мало ему было шлепанца Карин с утра, так теперь и стопка учебников Арисавы припечатала его в аккурат по лицу. Чувствуя жар, растекавшийся по лбу от уголков книжек и ноющую боль в переносице, Ичиго ткнулся пострадавшим челом и носом в холодную парту.       — Хорошо-о-о, — протянул он, ощущая, как горевшее лицо медленно остывает, а в размытом отражении на блестящей поверхности стола его красное лицо принимает естественную окраску. — Ну, Тацуки, этого я тебе никогда не прощу! — Тихонько прорычал Куросаки и, сжав руки в кулаки, нервно ударил ими по парте: «Вот за что? Что он такого сказал? Просто спросил, что за новенькая появилась на месте Иноуэ…»       — К-К-Кур-ро-са-ки?.. — чей-то сбившийся голос шепотом позвал его, точно боясь разбудить.       Но старшеклассник и не спал больше. Не отлипая лбом от приятного холода, рыжеволосый разлепил веки и покосился на рассыпавшиеся рядом по его парте завитки длинных локонов. Шоколадные глаза с удивлением воззрились на родственный им оттенок волос, за струящимся каскадом которых тонкие пальцы, ухватившись крепко за столешницу, побледнели в нескрываемом переживании.       — Куросаки-кун? С тобой все хорошо?       Голос на сей раз прозвучал громче и ближе: звонкий, точно трель колокольчиков, он показался юноше волшебным, даже запредельным, но, в то же время, и таким родным.       — Ин-ноуэ? — Ичиго поднял голову и встретился со взволнованными влажными серыми глазами, которые могли принадлежать только его закадычной рыжеволосой подруге…       Он замер: за хлопавшими ресницами его зрачки метались с до боли знакомого мраморно-белого лица рыженькой к совершенно непривычным и противоестественным шоколадным прядям волос, его обрамлявших.       — Иноуэ… — не то переспрашивал, не то идентифицировал он стоявшую перед ним старшеклассницу с произнесенной фамилией. Она слегка кивнула на это и незаметно выдохнула: само собой случилось то, что должно было случиться.       Куросаки продолжал откровенно разглядывать «шоколадку», безмолвно вопрошая ее о приключившемся преображении и все еще не веря собственным глазам: так темноволосая новенькая, которую он увидел прежде, чем уснул на уроке, это Орихиме?       Девушка, заметив смятение на лице рыжика, вмиг покраснела и закусила губу, чтобы не расплакаться… снова. После урока английского, самого страшного, к слову, в ее жизни, она прожогом вылетела из класса и полчаса прорыдала в одной из кабинок женского туалета. Тацуки-тян тщетно пыталась вытащить подругу оттуда: даже под угрозой «вынести эту чертову дверь» Орихиме не подпустила прагматичную каратистку к себе — уж слишком горькое и интимное случилось у нее горе.       «Куросаки-кун даже не заметил меня…» — Иноуэ повторяла эту фразу бесчисленное количество раз, а ее слезки все бежали и бежали, никак не спасая пылающее лицо живительной влагой, а лишь стягивая его кожу солью обиды. Бесконечный плач будто прожигал борозды на ее щеках, похожие на впившиеся в кожу слезотоки Улькиорры Шиффера. Теперь Орихиме понимала истинный смысл слова «отчаяние», облекаясь в его пожизненную маску, как зеленоглазый арранкар.       Да, она тоже оказалась теперь в отчаянии… Не от того, что поступила глупо и опрометчиво. Непривычный цвет волос не смотрелся таким уж странным, чуждым, неприемлемым. Кажется, он и сам ей нравился, да и друзья, похоже, одобрили ее решение измениться. Ее «шоколадные» волосы Орихиме пришлись по нраву всем друзьям, кроме Куросаки… Он просто не заметил, как всегда, не счел должным обращать внимание на своих одноклассников, которые порой так старались, чтобы угодить ему, чтобы скрасить его ставшую обременительной пресную жизнь. Иноуэ решилась даже себя изменить ради этого, а бывший синигами прошел и не глянул на нее, не бросил обожавшей его девушке пускай и равнодушное «Так ничего» или обыденное «Тебе неплохо», которые для нее означали бы очень много. Но Ичиго вообще ничего не произнес, заявившись на урок, подобно зомби. Не нашел ее глазами среди других учеников, предпочтя пялиться в проклятое удостоверение. Не улыбнулся, приветствуя ее после долгого перерыва на летние каникулы. И совсем не расслышал то стихотворение, которая она читала для него одного.       По прекрасному лицу вновь побежали горькие слезы, и Орихиме, сидя на холодном кафельном полу в туалете, лихорадочно стала утирать жгущую ее щеки воду рукавами. Грубая ткань школьной формы царапала нежную кожу, но Иноуэ упрямо не хотела прислушиваться к этому: ей просто не хотелось больше быть красивой, не хотелось больше на что-то надеяться, не хотелось скрывать свою боль и фальшиво улыбаться, а только плакать, плакать, плакать…       — Иноуэ? Тебя что, кто-то обидел?! — Внутри Ичиго, всматривавшегося бесчисленное количество минут в лицо одноклассницы, наконец-то, что-то щелкнуло, будто включая давно позабытую кнопку. Заметив заплаканный вид девушки и мокрые рукава на ее школьном жакете, парень вскочил на ноги, мигом преображаясь в привычный образ защитника, который он, казалось, похоронил в себе с потерей сил. Рыжик демонстративно сжал крепкие кулаки: — Иноуэ, скажи, кто посмел обидеть тебя, и я живо разберусь с этим негодяем!       Орихиме захлопала ресницами, упорно прогоняя слезы не то досады, не то… радости. Ну, как ей было сказать Куросаки-куну, что человек, из-за которого она столько проплакала, был он сам? Холодный, черствый, зацикленный, ослепший, чуждый — надломленная душа в бывшем синигами так и застряла меж мирами своего прошлого и настоящего. Однако, может, не все еще потерянно, раз парень услышал свой инстинкт защитника и вызвался спасать друга от обидчика? В сердце девушки, внутри которого пролегли хмурые облака и затяжные ливни, вдруг блеснул лучик надежды, рассекая пелену отчаяния и обреченности…       — Иноуэ, почему ты молчишь?! — Ичиго не отставал, беспокойными глазами вглядываясь в дрожащие серые очи и закипал мозгом, не сподобившись уловить причину слез «принцессы».       Его непонимание ее печали настораживало и раздражало рыжеволосого, который из последних сил держался, чтобы не схватить ее за руку и не потащить по коридору за собой, чтобы она ткнула пальчиком в того человека, кто довел ее до слез, а он тут же открутил ему голову! Не исключено, что подобное его поведение напугало бы Орихиме, но она, как никто иной, знала ведь, что Ичиго всегда был таким — вспыльчивым, неуравновешенным и скорым на расправу. Особенно, когда дело заходило о его друзьях. Ради нее, Иноуэ, как и ради любого друга, попавшего в беду или неприятности, бывший синигами готов разорвать любого недруга в мелкие клочья, даже не раздумывая! Но сейчас он все же попытался утихомирить себя ради ее успокоения…       — Иноуэ, — произнес Куросаки, смягчаясь в лице и тоне, — прошу, скажи мне, кто посмел тебя огорчить, и я… — Он запнулся и совершенно неосознанно положил свою руку на ладонь девушки.       «Шоколадка» приоткрыла рот от удивления и заворожено уставилась на переплетенные пальцы — свои и парня. «У Куросаки-куна кожа грубая от частого использования Зангетсу, а теплая — от неудержимой доброты и заботы о близких». Девичья ладонь шевельнулась, точно проверяя случившееся на правдоподобность: одноклассник не в первый раз брал ее за руку, но сейчас это прикосновение обдавало кожу приятным покалыванием и ощущением не-одиночества.       Рыжие реснички затрепетали, будто мотыльки, и из-под них на Ичиго осторожно взглянули два встревоженных глаза: вот только дрожь их теперь не вызывал испуг или огорчение, а какая-то кричаще-видимая радость и опасливо-милое смущение. Кареглазый перевел взор на простой, казалось бы, жест — дружеское рукопожатие, но чувствуя, кожей чувствуя, в нем душевное смятение Орихиме и улавливая в воздухе ее ликование, Ичиго вдруг покраснел. Осознав до конца столь волнующий момент, он все же повременил убирать руку: уж больно приятной в прикосновении оказалась маленькая ладошка Иноуэ, мягкая, будто лепесток розы, а горячая, будто парное молоко. Рыжеволосый с явным интересом окинул одноклассницу взглядом, задаваясь странным для себя вопросом, вся ли Иноуэ Орихиме такая нежная на ощупь?       Девушка, будто читая эти нескромные мысли в шоколадных глазах, напротив, робко высвободила ладонь из плена Ичиго и отступила на несколько шагов назад, видя в Куросаки причину ее внутреннего пожара. От парня исходило невыносимое тепло, будто тысячи солнц, опаливших его волосы и позолотив блеск в карих глазах. Орихиме вдруг сделалось так хорошо-хорошо, что она в порыве нахлынувшего удовольствия зажмурилась и прижала горевшую теплом Куросаки свою ладонь к сердцу.       — Иноуэ? — Ичиго, который не без сожаления воспринял решение девушки разомкнуть их рукопожатие, вновь встретился взглядом с Орихиме: — Ты… Ты… так и не сказала, кто тебя обидел, — пояснил он рассеянно.       Девушка покачала головой и рассмеялась, стараясь перекрыть своей беззаботной улыбкой и былое огорчение, и внезапный испуг, и вспыхнувший стыд за мысли, зароившиеся в ее голове.       — Я просто расстроилась из-за оценки по английскому, — соврала она, памятуя, что Ичиго плохо понимал предмет, равно как и невнимательно слушал ее выступление. — Это просто отметка за самый обыкновенный стих. Куросаки-куну не стоит беспокоиться из-за такой ерунды.       — Правда, не стоит? — недоверчиво переспросил парень: его так и подмывало разузнать, не являлись ли истинной причиной ее слез обычные подтрунивания над цветом их волос, но… уткнувшись взглядом в шоколадные локоны, понял — отныне проблем в этом плане у Орихиме не будет.       — Да. — Она показательно утерла тыльной стороной ладони остаточные слезы: — Вот, видишь?       Куросаки скрестил руки на груди и скептически наблюдал за этими тщетными попытками Иноуэ выглядеть в его глазах беззаботной и легкой. Он не понимал, зачем она делала это, коль они знали друг друга наизусть. «Быть может, именно так и поступают те, кому мы дороги?» — Ичиго ведь и сам не раз скрывал свои планы и чувства от друзей и близких, чтобы лишний раз не волновать их… С другой стороны, Орихиме была иной, искренней и открытой: наверное, уж, если она сказала, что расстроилась из-за оценки по английскому, то, видать, так оно и было?       — Слушай, Иноуэ, — рыжик взлохматил волосы на затылке, — а хочешь, я послушаю твое стихотворение и скажу, насколько хорошо ты его рассказала? Я, конечно, не миссис Ли, но…       Орихиме наклонила головку набок: говорить Куросаки о том, что, на самом деле, за домашнее задание она получила пятерку с плюсом — совестно, а вот рассказывать ему снова волнующие строки — боязно.       — Эээ, видишь ли, Куросаки-кун… Может быть, я прочту его тебе позже? Мне еще просто класс убирать — мы же с Тацуки-тян сегодня дежурные…       В голове Ичиго, вовсе не мастака в стратегии, неожиданно созрел план: парню слабо верилось, что Иноуэ могли огорчить оценки, и он элементарно опасался, чтобы ее снова кто-то не обидел по пути из школы домой.       — А давай я вместо тебя подежурю, а потом провожу?       Орихиме округлила еще больше свои огромные, вечно всем изумлявшиеся глаза: предложение Куросаки-куна прозвучало точно гром среди ясного неба! Он сам предложил провести ее домой? Она не спит? У «шоколадки» медленно опустилась нижняя челюсть… В происходившее невозможно было поверить!       — Но у тебя же футбольная секция, — потупила взгляд Иноуэ, перебирая в уме подвохи.       — Ай, обойдутся! — отмахнулся Ичиго. — Я даже еще до конца не определился насчет этого.       — Но ведь тебе и миссис Ли задала задание…       — Я его сделаю, когда помою класс, — усмехнулся Куросаки.       У Орихиме сердце замерло в благоговейном трепете: «Усмехнулся!!!» Это было именно так! Как же ей не хватало этой робкой усмешки все лето, пока они не виделись! Ей нельзя было не улыбнуться в ответ: и Иноуэ улыбнулась по-настоящему, искренне и с облегчением…       Лицо Куросаки, наблюдая эту картину, вмиг просветлело, напряженные брови и лоб разгладились, а в шоколадных глазах заплясали озорные огоньки. Уж очень интриговал его весь этот случай с одноклассницей: и внезапная смена имиджа, и таинственный обидчик, и пробудившийся интерес Ичиго к этой девушке, которую он с вновь обретенным усердием рвался защитить. Рыжеволосый вздернул подбородок повыше и весь как-то выпрямился: похоже, задремавший защитник в нем просыпался. В конце концов, в мире ведь еще существовало столько вещей, которые можно и нужно было оберегать, защищать, спасать, и для этого вовсе не требовались какие-то сверхъестественные силы, только лишь крепкие кулаки, бесстрашное сердце да рьяное желание. А желание быть кому-то полезным у Ичиго всегда зашкаливало.       Орихиме замялась, увидев, как Куросаки берется за ведро и швабру.       — Все-таки это неправильно: что же я буду просто стоять и ничего не делать?..       — Ну-у-у, — протянул Куросаки, — мне не очень хочется царапать на доске сто раз «Shame on me». Ты не могла бы, Иноуэ…       — Конечно, — мягко улыбнулась одноклассница, уже беря в руки мел.       — Не подумай, что я отлыниваю, — рассеянно стал оправдываться Ичиго, закатывая рукава для работы, — но для меня английские литеры, что иероглифы — обязательно что-то напутаю, и тогда завтра весь класс будет опять с меня смеяться.       «Шоколадка» заботливо покачала головой и хихикнула, пряча добродушный смешок в ладошке:       — Я не хочу, чтобы над Куросаки-куном смеялись, — тут же черкнула она первую букву на доске, а в мыслях добавила для Ичиго свое самое заветное желание: «Я просто хочу, чтобы Куросаки-кун всегда улыбался…»