Рыжая Шоколадка

      Орихиме застенчиво теребила обеими руками складки своей форменной юбки. Милый розовый рюкзачок на спине подпрыгивал в ритмичный такт ее маленьким шагам, поскольку в своих легких белых балетках девушка едва ли не пританцовывала по пути от школы домой. С ее губ не сходила счастливая улыбка, отчего порозовевшие девичьи щеки уже порядком болели, но она никак не могла отпустить захватившее каждую клеточку ее лица блаженство.       «Куросаки-кун провожает меня домой!!!!!!!!»       Каждый раз, произнося это в своих мыслях, серые глаза вспыхивали серебристым отблеском, слишком волнительным, чтобы показывать его человеку идущему рядом. Что если вся эта переполняющая ее радость напугает Ичиго и опять оттолкнет? Нет, Орихиме вновь понежилась в лучах собственного удовольствия: она не могла навязывать Куросаки-куну свою любовь и восхищение, пока он сам не почувствует к ней что-то подобное. А ведь он, определенно, должен был что-то почувствовать к ней, раз все так на диво начало складываться…       «Шоколадка» тихонько хихикнула себе под нос: кто бы мог подумать, что ее обожаемый одноклассник, действительно, обратит на нее внимание из-за изменившегося цвета волос!!! Эх, если бы она знала, что Ичиго предпочитает темноволосых девушек, то давно бы перекрасилась! Всего-то! А сколько время она потеряла попусту?! Всего один день, один только вечер сумел перевернуть ее жизнь с ног на голову, и теперь Орихиме уже вовсю витала в облаках: стоило лишь вчера пожелать, чтобы Куросаки-кун проводил ее, как сегодня она провела с самым красивым парнем Старшей школы Каракуры вот уже целых три часа вместе и теперь возвращалась домой с ним бок о бок!       Иноуэ покосилась на Куросаки, точно проверяя, не исчез ли он вдруг по дороге, но тот, по-прежнему, был здесь — как всегда, серьезный, размеренный, важный. Он еще больше подрос за лето и теперь казался почти недосягаемым для нее, но то была лишь видимость… Он шел рядом, подстраиваясь под ее небольшие и порой не поспевающие за ним шаги. Солнце играло в его рыжих, колючих на вид, но точно — мягких на ощупь прядках. Орихиме помнила это, когда прощалась с ним и когда спасала его в Уэко Мундо… Его шоколадные глаза, как обычно, смотрели внимательно по сторонам, точно ожидая неизбежной опасности от видимых или невидимых врагов. Орихиме знала, что дух воина и инстинкты защитника в Куросаки никуда не подевались, даже с потерей его сил… Его тонкие поджатые губы порой расслабленно изгибались в подобии усмешки, когда перехватывали ее редкий, из-за своей смущенности, довольный взгляд. Орихиме верила, что Куросаки-кун улыбался так потому, что она ему нравилась, а не потому, что он хотел ее этим подбодрить или успокоить…       Ичиго, несмотря на свою внешнюю неприступность и показное спокойствие, поглядывал на изменившуюся подругу чаще: она, то и дело, мечтала о чем-то в своих мыслях и от этого выглядела невероятно… мило. Глядя на нее, такую радостную и беззаботную, самому невозможно было не преисполниться этой присущей ей легкостью и безмятежностью, проявлявшейся в этой девушке буквально во всем: в воздушной походке, в детской манере одеваться, в безукоризненном лице, в блестящих глазах, в играющей улыбке. У Куросаки проскальзывало порой ребяческое желание схватить Иноуэ и защекотать, что есть духу, чтобы услышать еще один, пожалуй, главный для него признак ее легкости и настоящей отрады — удивительно нежный, звонкий смех, от которого в его сердце будто взрывались цветочные фейерверки…       — Иноуэ, а что ты любишь? — спросил вдруг парень, чем, похоже, встревожил свою спутницу, поскольку довольно долго таки они шли молча, каждый думая явно о чем-то о своем.       — Э-э-э, что ты имеешь в виду, Куросаки-кун? — смутилась девушка и повернула к нему лицо.       У Ичиго дернулось сердце… Он никогда не ставил под сомнение красоту Орихиме. Это было для него что-то вроде непреложной истины, о чем даже размышлять лишний раз не стоило. Но почему-то сегодня его подруга, с виду такая же как всегда, выглядела особенно красиво. Что самое интересное, он, такой рассеянный недотепа, реально замечал это и буквально прописывал это утверждение у себя в мыслях.       Вспомнив о возникших параллелях между смехом Иноуэ и цветочными фейерверками, Куросаки попытался провести кое-какие логические операции в голове для того, чтобы понять: а, собственно, зачем он задал девушке вопрос о любимых вещах, и что он собирался услышать на него в ответ?       — Ну-у-у, знаешь… — Рыжик привычно запустил пальцы в свою шевелюру, когда он что-то рьяно обмозговывал. — Я тут подумал… Мы с тобой знакомы сто лет, а я даже не знаю, что тебе нравится… В плане того, что кто-то любит смотреть на фейерверки, другие — наблюдать за цветением сакуры. Йоруичи-сан любит молоко, а чертов Айзен пить чай. Я люблю сражаться, Кейго — валять дурака, Чад — играть на гитаре, Исида — шить, а Тацуки — заниматься карате… — Голос Ичиго звучал спокойно и медленно, подобно их неспешному ходу домой. Однако парень вдруг остановился посреди улицы и бросил пытливый взгляд на замершую тут же перед ним девушку: — Наверное, я — никудышный друг, Иноуэ, но я совершенно не знаю, что любишь ты?       «Я люблю Куросаки-куна», — отозвался эхом истинный ответ сердца Орихиме, и девушка тут же залилась краской: она же не могла вот так взять и произнести это вслух? «Шоколадка» отвела взгляд в сторону и неловко пожала плечами:       — Мне нравится много вещей, — ответила она и непроизвольно шагнула вперед.       От изучающего взгляда карих глаз становилось невыносимо жарко, и старшеклассница наивно полагала, что ветер, дующий им навстречу, сможет привести ее пылавшее лицо в норму, а сдавленные легкие насытить должной порцией кислорода. Орихиме сделала глубокий вдох и выдох. Снова — вдох и выдох. Кажется, что-то подобное ей советовала Тацуки-тян перед очередной тренировкой по карате. С Куросаки-куном они явно не собирались драться, но вот выстоять перед натиском внезапного любопытства шоколадных очей оказалось для нее заданием куда посложнее.       — И все же? — Рыжеволосый нагнал ее, потому что не собирался сдаваться так просто, да и до дома Иноуэ был еще целый квартал. — Может, расскажешь поподробней?       — Ммм, я люблю традиционные японские наряды и старые черно-белые комедии, — выдала она наконец, полагая, что при таком ответе будет выглядеть в глазах Куросаки по-женски нежной и домашней.       Однако для Ичиго это, напротив, ни о чем не говорило, поскольку он мало разбирался, что в первом, что во втором. Из традиционной одежды он знавал разве что синигамский шихакушо, а из старых комедий — короткометражки с Чарли Чаплином в главной роли.       — Э, а еще что?       Орихиме засмущалась сильнее проявившемуся к ней интересу со стороны любимого человека: оказывается, мечтать об этом — это одно, а вот на деле испытывать такое повышенное внимание к себе — совсем иное. Девушка призадумалась немного и попробовала подобрать что-то менее оригинальное, чем ее экспериментальная кулинария да тренировки с Шун Шун Рикка…       — Еще я люблю читать английские сказки и рисовать картинки о нашем будущем…       «Блин, опять не то», — обреченно выдохнул Куросаки, который не был силен ни в английском, ни в рисовании. Парень ловил себя на мысли, что упорно пытался найти что-то общее между собой и Иноуэ, точно от этого зависела их и без того крепкая нерушимая дружба. Или? Быть может… ему просто захотелось вдруг узнать побольше о той Иноуэ, о которой он никогда и не догадывался?       — Ну, а еще? — невесело спросил Ичиго, мысленно взмолившись, чтобы Орихиме выдала на сей раз что-то более примитивное, как раз, под стать его приземленному образу человека и рассеянного школьника, который мало чем интересовался, потратив детство на общение с духами, а юность — на спасение мира от Пустых и предателей-синигами.       Девушка с шумом выдохнула, будто сдувала невидимые прядки челки со своего чела. Ее брови озадаченно сошлись домиком над переносицей. Ичиго не без удивления отметил тот факт, что эти тоненькие рыжие ниточки над серыми глазами его подруги остались единственным напоминанием об истинной рыжеволосой Иноуэ. С шоколадным цветом волос она выглядела старше и серьезнее, но только не сейчас, когда так старательно морщила лоб и нервно покусывала губы, становясь весьма забавной и комичной.       — Иноуэ, — Куросаки, пытаясь не смеяться, чтобы ненароком не обидеть ранимую девушку, вновь остановился и сунул руки в карманы, — расскажи просто, как есть. О самых обычных вещах… Вот я, к примеру, люблю читать мангу, есть клубнику, носить футболки с номером «15» и слушать музыку в наушниках. Все просто, видишь? — кивнул он ей. — Теперь твой черед.       — Ах, ну, если Куросаки-куну интересно услышать о таких вещах… — Лицо Орихиме вмиг расслабилось и она виновато улыбнулась: — Я люблю яркие цветы, розовый цвет, смотреть шоу Дона Канонджи и добавлять сыр во все блюда…       — Во-о-от, — усмехнулся парень, сбрасывая и с себя то же напряжение, нависшее над ними обоими. Он продолжил путь, увлекая за собой оробевшую одноклассницу, и пояснил: — Я не люблю шоу Дона Канонджи, но сыр просто обожаю! Наверное, даже больше, чем клубнику, — подмигнул он сероглазой. Затем оглянулся на желтеющие листья вокруг и добавил: — А еще я люблю осень.       — И я тоже, — кивнула Орихиме, — особенно, гулять по лужам в резиновых сапожках или смотреть на проливной дождь из окна квартиры и рисовать всяких человечков на запотевшем стекле…       Куросаки осклабился: кажется, диалог между самыми застенчивыми подростками в их школе заладился, а былая неловкость, наконец-то, помахала им рукой. Он поднял с тротуара три огромных кленовых листа на длинных ножках — красный, желтый и зеленый, точно цвета светофора, — и протянул их Иноуэ.       — А я люблю собирать листья в огромный разноцветный букет и дарить его Юзу.       — А мой брат всегда приносил мне маленькие букетики гибискуса, — девушка перевела взгляд с листьев в руке на синие заколки, прикрепленные на лацкане ее школьного жакета.       От Ичиго не ускользнул погрустневший взгляд у подруги, но такова уж была их реальность — в потери близких они также были с ней похожи.       — А моя мама… — замялся он немного, — любила собирать полевые цветы. Когда мы отправлялись на велосипедах всей семьей за город, она обязательно останавливалась у какой-нибудь лужайки, чтобы нарвать целую охапку разных трав и мелких душистых цветочков. — Он довольно втянул запах, вынырнувший из его памяти. — В доме всегда пахло ими, поскольку из этих же цветов она любила делать не только букеты, но и икебаны…       — Наверное, твоя мама была очень романтичная женщина… — невпопад предположила Орихиме.       Куросаки тихо рассмеялся. Вспоминать об отношениях дурачащихся матери с отцом было всегда забавно, хоть и невероятно душещипательно.       — Ну, не то, чтобы очень… Но она была очень красивая и добрая. — Ичиго опустил голову и зашагал, глядя на носки своих туфель. Не было ни грусти, ни боли, ни горечи в его словах о горячо любимом человеке — просто было чересчур волнительно делиться этими воспоминаниями с кем-то еще. — Мама могла поплакать, но у нее был бойкий характер. Она часто грустила, но всегда преображалась в присутствии других, точно боялась кого-то обидеть, если не улыбнется. — Куросаки остановился и проникновенно заглянул в лицо подруги: — Иногда мне кажется, что ты похожа на нее, Иноуэ…       — К-Куросаки-к-кун, — Орихиме с трудом выговорила свое привычное обращение, совершенно растерявшись под безоговорочной прямотой карих глаз, которые ощутимо обрисовывали контур ее лица вплоть до самых кончиков ее трепетавших ресниц. Во взгляде дорогого ей человека читалась и радость, и боль, и интерес, и смятение. Что если причина в их отдаленности состояла, как раз, в том, что ее однокласснику было больно натыкаться на эту схожесть меж ней и погибшей матерью? Иноуэ опустила веки и тихо прошептала: — Мне жаль…       — А мне нет, — тяжко вздохнул Ичиго и осторожно взялся ладонью за самые кончики пальчиков девушки. Он слегка погладил их, точно проверяя ту познанную в классе нежность ее кожи на ощупь и вспоминая мягкость материнских рук.       Глаза «шоколадки», немного прояснившись, вновь встретились с кареглазым. Юноша слегка покачал головой и мягко улыбнулся собравшейся влаге на ее ресницах: и почему Орихиме всегда плакала? Ведь ему так нравилось, когда она улыбалась.       — Мы пришли, — покосилась она на калитку за спиной одноклассника.       — Да. — Помедлив немного, парень все же выпустил ее пальцы из своей ладони.       — Тогда, до завтра?.. — робко поинтересовалась Иноуэ.       — Конечно, — кивнул замявшийся Куросаки.       Они оба посмотрели друг на друга, но спустя каких-то несколько секунд, синхронно отвернулись в разные стороны, каждый пряча от другого свое смущение и выдающий его румянец на щеках.       Сконфузившаяся Орихиме быстро миновала рыжеволосого, но, замерев перед калиткой, с огромным трудом шагнула во двор небольшого многоквартирного коттеджа. Вопреки вспыхнувшему пожару в груди, вопреки стыду перед его откровенным взглядом, вопреки своим мыслям влюбленной дурочки, она… не хотела уходить от него.       Куросаки думал о чем-то похожем и с грустью прощался с удалявшейся Иноуэ. То ли дорога домой показалась удивительно короткой, то ли время кто-то нарочно заставил бежать быстрее, но ему не хотелось так быстро расставаться с девушкой, которая, как бы это странно не звучало для него, взволновала его сердце…       Карие глаза тоскливо уставились в ссутулившуюся спину Орихиме, поднимавшейся уже по ступенькам крыльца. Ветер перебирал ее шоколадные волосы, и Ичиго подумал о том, неужели этот цвет и ее преображение, действительно, все поменяли меж ними? Парень попытался воззвать к своему здравому смыслу, и он таки ответил ему то, что хотелось услышать: «Что за чушь?» Вопреки скудным познаниям в английской литературе, старшеклассник припомнил, как там было у Шекспира: «Роза пахнет розой, хоть розой назови, хоть нет?..» Разве рыжеволосая Иноуэ могла отличаться от Иноуэ с шоколадными волосами? Тогда, что же с ними происходило? Он знал ее столько лет, помнил до миллиметра каждую клеточку ее лица, хранил в памяти перезвон ее смеха и голоса, мог наперед предсказать ее эмоции…       Парень живо бросил взгляд на ковырявшую ключом в замке Орихиме, и уже буквально видел, как она зальется слезами, едва переступит через порог дома и спрячется от него за входной дверью.       — Ин-ноуэ?! — позвал ее Ичиго и судорожно стал перебирать в голове нужные фразы, способные успокоить ее и поднять ей настроение на прощанье, а вместе с этим — убрать и тот гнусный осадок от недосказанности и огорчения из его сердца.       — Да, Куросаки-кун,? — обернулась девушка, шмыгнув носом и сверкнув пока еще лишь собравшимися в уголках глаз слезами.       Рыжий выдохнул с облегчением: он слишком хорошо знал ее и он успел вовремя.       — Пообедаем завтра на большой перемене? Как раньше? — улыбнулся он самой широкой улыбкой, на которую только был способен: все, лишь бы приободрить Иноуэ.       — Хай! — просияла та со скоростью света, чуть ли не запрыгав на месте от радости.       Ичиго не удержался и мягко рассмеялся: кажется, его план сработал.       — Если это будет что-то сырное — я точно не откажусь! — добавил Ичиго, вспоминая об их общих вкусах. Пока их было мало, но парень надеялся, что впереди у него с Орихиме еще случится много, подобных сегодняшнему, разговоров, чтобы заполнить пробелы в общности меж ними.       Куросаки помахал рукой улыбавшейся однокласснице на прощание, борясь с двойственным предчувствием ожиданий от завтрашнего дня: с одной стороны, ему вновь предстояло навлечь на себя испытание кулинарными изысками Иноуэ, с другой — он готов был рискнуть, лишь бы Орихиме вот так же открыто, как сейчас, улыбалась ему и дальше.