Рыжая Шоколадка

      Кружевное бельё дурманило и без того помутившийся от вожделения взгляд парня ещё сильнее. Фигурка Иноуэ без лишних одежд выглядела ещё прекрасней и соблазнительней, чем в её самом сексуально-облегающем платье или даже в тесно обтягивающей школьной форме старшеклассницы. Куросаки, медленно сходивший с ума и стремительно терявший контроль над своим телом и желаниями, спустя несколько невыносимо возбуждающих его воображение минут, ринулся в осторожную атаку.       Ичиго нравилось покрывать мягкую бархатистую и благоухающую кожу Орихиме поцелуями, будто признаваясь в своей искренней и бескрайней любви каждой её клеточке. Она, наверняка бы, рассмеялась, услышав эти его странные представления, но сейчас они оба старались не давать воли словам, а наслаждаться звуками. С любопытством настороженная тишина впитывала в себя всё: и смачные причмокивания губ, и срывавшиеся порой полустоны, шорох простыней, скольжение пальцев, даже трение оголенной друг о друга кожи. Слоновая кость и персиковая гладь смешивались сплетением рук и ног. Ажур белых кружев и строгость чёрного трикотажа задевались и хлопали нетерпеливостью. Рыжий ёжик и шоколадные волны обнимались ураганом при встрече. Дымчатая дрожь и карамельный блеск перетекали друг в друга, ловя блики взошедшей луны и свет горевших фонарей за окном.       «Что за волшебная атмосфера», — думала Иноуэ, вглядываясь в каждый сантиметр тела любимого парня. «Что за чарующие звуки», — отмечал Куросаки, прислушиваясь к каждому сбившемуся вдоху и судорожному выдоху любимой девушки. Они негаданно поменялись ролями, в которых женщина любила глазами, а мужчина — ушами. Но что за песнь и картина без привлечения удовольствия от прикосновений? Ичиго вновь ощутимо прошёлся пальцами по умопомрачительному изгибу бедра Орихиме, слегка надавливая на девичьи ягодички и задевая чувствительную кожицу меж ног, затем поднялся выше, щекоча нежный живот и чувствительные рёбра, особенно трепетно огладив мягкую волнующуюся грудь одноклассницы, затрагивая её затвердевшие под гипюром соски, касаясь напряженных ключиц и пульсирующей кожи на шее, спускаясь по шелковистому плечу, предплечью, охватывая не менее бешено пульсирующее запястье и переплетая свои дрожащие пальцы с тонкими одеревеневшими от робости пальцами партнёрши.       Рыжик сгрёб ладошку «шоколадки» в охапку и приложил её к своей груди, тут же скользнув коленом меж бедёр девушки. Как и вся, там она тоже оказалась зажата и пока ещё не отзывчива на его весьма умелые ласки. У Куросаки, вопреки стёбу Иноуэ, не вся биология отложилась в мозгу, да и опыта, как такого не имелось, но хентайные манги и собственные предположения подсказывали парню, что всё должно было быть не так… Он поднялся на руках и заглянул в затуманенные серебром глаза, попутно целуя податливые и отвечавшие губы — с поцелуями у них как-то сразу всё сложилось.       — Тебе страшно, Орихиме? — спросил он более чем серьезно, на что получил не менее откровенный утвердительный кивок. — Хочешь, всё перенесём на другой раз? — приблизившись к ней, шепнул он несмело, на что получил такое же неуверенное, но всё же отрицательное мотание головой.       Сероглазая, попытавшись сделать диаметр своих восхищённо-огорошенных глаз поменьше и с ободрением улыбнуться партнёру, скользнула прикипевшей к его сердцу ладошкой вниз, впечатываясь всеми пятью пальцами в нижние кубики пресса, задевая коготками край резинки на боксёрах. Она подтянула коленку вверх, потеревшись о выжидающе замершее бедро парня, которое волнительно упиралось ей в пах. Непроизвольно она выгнулась и подалась вперёд, ощущая не менее волнительную твердость своим мягким животиком и заставляя кареглазого самого вздрогнуть от этого прикосновения.       — А тебе, Ичи, тебе страшно? — обвивая руками его за шею, шепнула она на ухо.       — Страшно, Орихиме, — последовал правдивый ответ. Он соскользнул с манящего нежностью тела и прилёг набок, увлекая «шоколадку» в своих руках сделать то же самое. Рыжик проникновенно посмотрел в глубь её трепетавшего влагой серого моря: — Мне страшно, вдруг тебе что-то не понравится, или же будет неприятно, больно и всё вообще пойдёт не так, как ты себе представляла. Что, если ты возненавидишь меня за этот поступок? Что, если ты…       Иноуэ прикрыла рот Куросаки рукою, дабы тот прекратил говорить невозможные вещи. Ками, какие глупости его терзали понапрасну! Разве она могла возненавидеть его? Да она любила этого краснеющего всякий раз мальчишку больше жизни! И разве смела она теперь бояться и не поддержать его? Её герой всегда нуждался в понимании друзей, а она стала для него даже больше, чем другом.       — Я люблю тебя, Куросаки-кун, — убрала она ладошку и накрыла тонкие поостывшие губы своим поцелуем. Что ж, она станет целовать их жарко, смело, настойчиво, лишь бы вернуть в его душу и прежнюю уверенность, и его прирожденную храбрость, и его всё и всех покоряющую силу. Он — победитель, победитель в двух страшных войнах, и потому как никто иной заслуживал капельку покоя, мира, радости в этом промежутке уже ощутимо лопавшегося по швам затишья перед очередной бурей. Он был абсолютно достоин стать счастливым, и кому, как ни ей было под силу сделать его таким?       Орихиме потянулась рукой себе за спину и сама расстегнула застёжку на бюстгальтере. Ей не стыдно, ей не будет стыдно за то, что она хотела схитрить и выглядеть похотливо-смелой в глазах сомневавшегося Ичиго. Он знал её и так: знал, что она не предлагала ему себя, она себя ему дарила, вместе со своей нежностью, лаской, любовью, поцелуями, сердцем, дыханием, телом, душой, вверяя всё это в руки единственного человека — самого лучшего для неё человека на свете.       Рыжеволосый, заручившись поддержкой подруги, вновь бережно уложил её на спину, мягко перекатившись на кровати и нависнув над ней в защитно-уютном заслоне от любого постороннего вмешательства извне. Он не хотел уступать оказанное ему доверие ни тихому воздуху в комнате, ни тусклому освещению ночи, ни прохладному дуновению ветерка из приоткрытой форточки, ни тянущемуся времени, безразлично ронявшему в небытие столько красноречивых для них минут.       Парень погрузился в жаром и мёдом поманивший его приоткрытый рот девушки и принялся более настойчиво и страстно сминать её губы, дразнить горячий язычок, щекотать щёки и горло, смешивая их осмелевшие дыхания и пробудившиеся желания воедино. Ощутив бедром зажёгшуюся пылом и внизу Орихиме, рыжик одобрительно усмехнулся и, решив не терять драгоценных для них обоих минуток уверенности в происходящем, припал к наконец полностью открывшемуся его взору главному достоинству соблазнительного тела Иноуэ.       Удивительно мягкая и в то же время упругая большая грудь отзывалась на каждое его прикосновение отключающим разум движением и сладким стоном из уст понемногу возбуждавшейся «шоколадки». Ичиго покрывал влажными поцелуями сводящие с ума любого парня холмы, очерчивая нежно языком их розоватые вершины и посасывая давно всполошившиеся торчащие пики. Игриво покусывая, томно посасывая и страстно целуя, чертёнок, пробудившийся внутри парня, с удовольствием наблюдал горевшими глазами за реакцией своего рыже-шоколадного ангела, закусывавшего губы от исступлённого удовольствия, порой судорожно выдыхавшего и тихо постанывавшего от срамного блаженства. Кареглазый упивался этой одурманивающей картиной: его жарили будто на сковородке, а он нежился в спасительном дожде дрожавшей серебристой влаги, собиравшейся под полуприкрытыми веками, отороченными пушистыми чёрными длинными ресницами, точно опахалами.       Рыжий дьяволёнок соскользнул с груди поцелуем ниже, чередуя мягкие касания нежных губ с требовательным исследованием наглого язычка. Миновав поджатый от истомы пупок и вызвав табун мурашек внизу живота «шоколадки», Куросаки зубами издевательски-медленно стянул за край воздушное кружево с бедер Иноуэ. Та незамедлительно охнула, сделавшись вся пунцово-красной, и с мнимой мольбой в очах взглянула на распалившегося хулигана: Орихиме одновременно и боялась, и жаждала продолжения, вот только врождённая робость сводила ноги вместе, а стыд покрывал удивительное шелковистое тело вовсе не соблазнительной гусиной кожей.       — Ш-ш-ш, Орихиме, — Ичиго со скоростью света оказался у лица девушки. Дьявольские озорные огоньки вмиг сменились в нём на участливый ровный свет и успокаивающую нежность. — Я люблю тебя, — сказал он то, что чувствовал в этот момент, — ты такая красивая… — Его губы запечатали признание красноречивым поцелуем. — Я прошу тебя, Орихиме, не отвергай меня, будь со мною рядом: я — твой, ты — моя, а наша любовь — всё, что имеет значение, это всё, что нам надо сейчас…       Обнимавшая её за талию рука, скользнула на несколько сантиметров ниже вперёд, будто испрашивая позволения. Поражённая столь трогательным признанием, Иноуэ, лишившись последних сомнений, уверенно кивнула. Пальцы парня нырнули ещё ниже и, съехав по внутренней стороне бедра девушки как по снежной горке, очутились тут же в жарком летнем плену гладкой точно самый дорогой шёлк кожи. Ощутив волнительную влагу, они ласкательно прошлись вверх-вниз, задевая затвердевшую жемчужину у края.       «Шоколадка» задохнулась от пронзившего тела удовольствия на выдохе и непонимающе уставилась на рыжика: что это сейчас произошло и почему она так реагировала? Однако тот не стал пояснять словами и в ответ лишь дерзко усмехнулся: раз его «принцессе» сделалось так хорошо, то он не собирался останавливаться на этом. Добавив интенсивности, парень повторил взволновавшее её движение снова, но тут… неожиданно вздрогнул сам. Видя, как рефлекторно выгнулась спинка партнёрши, как всколыхнулась её грудь и как пухлые губы слабо подавили вырвавшийся сладкий стон из горла, он ощутил недюжинную реакцию внутри себя, прокатившейся вдруг огненным цунами по всему его телу, а потом мигом прилившей к низу живота, которому стало невыносимо находиться в сдерживающем плену чёрной ткани на бёдрах.       Орихиме, явно прочитав на раз причину остолбенения Ичиго, робко потянулась к тесной резинке боксёров на крепких ягодицах и несмело, будто вымаливая разрешения, потянула её вниз. Щёки вспыхнули новым пожаром, когда парень предстал во всей красе образцовой античной скульптуры. И без того складный атлетический парень сейчас напоминал ей олимпийского бога, в котором всё было идеально устроено. Она сглотнула, бросила живой взгляд на Куросаки и осторожно дотронулась ладошкой до его естества. Парень непроизвольно сладко поёжился от самого факта чарующего прикосновения целительницы к своей плоти и так же ошеломлённо взглянул на неё. В ответ получил не менее дьявольски-пробудившееся в ней порочное пламя: теперь и она знала, от чего млел её рыжик. «Шоколадка» сделала пару обескураживающих движений рукой и напрочь сорвала крышу парню.       — Ты играешь с огнём… — шепнул он на ухо заигравшейся однокласснице и прикусил мочку.       Иноуэ невероятно бесстыже улыбнулась. Внутри неё наконец-то отчётливо забилось раскрепощённое осознание того, что она не просто готова, она хочет переступить установленную ими прежде черту и хочет спровоцировать на это своего же парня. Правда, кто кого ещё хотел спровоцировать? Рыжик зарылся носом в шелковистые ароматные волосы за её ухом и мягко прижался губами к нежной шее сзади, затем потёрся носом о её душистую кожу и прикусил пульсирующую возбуждённую венку над ключицей. Дерзкие пальцы параллельно скользнули вдоль натянутого струной тела и вновь властно юркнули в волнующе горячий полноводный рай, тот час утоляющий огонь, разраставшийся в его теле вплоть до ноготков.       — А-а-ах, Куросаки, — дёрнулась под ним девушка, когда рыжик пытливо углубился ещё дальше, чем было позволено приличиями, и воззрилась на него встрепенувшимися зеницами.       — Ага, испугалась, трусишка! — сверкнул он победной улыбкой. А затем весь вдруг посерьёзнел и тихо спросил, прижимаясь к её лбу: — Ну а если без шуток: Орихиме, ты, правда, хочешь этого?..       Ощущая себя совершенно беззащитной в руках героя, неимоверно открытой перед ним, обнажённой до потайных уголков души, и преданной ему до исступления, в то же время Иноуэ чувствовала себя до безумия счастливой, до крайности близкой, до запредельности единой с Куросаки в эти минуты. Разве она могла не хотеть этого? Не хотеть того, ради чего жила, ради чего, наверное, и была рождена — приносить счастье и спасение своему любимому человеку?       — Я, правда, этого хочу, И-чи-го, — озвучила она то, что и так заструилось в её взгляде.       Рыжик кивнул и, судорожно выдохнув, отмечая про себя, что сам-то он тоже не такой уж и смелый, переступил наконец-то последнюю черту их прежней жизни…       — О-о-ох, — шокированный девичий вздох утонул в нежном поцелуе. Мягкие стоны толкались туда же, пока внутри «шоколадки» происходила революция. Взятие последних бастионов невинности и чести происходило до дрожи медленно и до жути нежно. Наткнувшись на последнюю преграду, победитель произвел решительный выпад и… обагрившейся кровью оказалась не только смятая простыня, но и прокушенная губа Куросаки.       — Прости, — выдохнула Иноуэ и отвернулась в сторону, зажмурившись, дабы не видеть нанесённое ею непозволительное для страсти увечье, дабы и он не увидел неприемлемые для страсти брызнувшие из глаз слёзы.       Однако от настырного защитника сложно было скрыться. Он и в Уэко Мундо её сумел разыскать, так что для Ичиго была пара прилипших медных прядок к её орошённым щекам? Парень аккуратно убрал их с лица любимой девушки и собрал губами скатившиеся слезинки. Замерев в сладком тепло-влажном тесном плене — кто ещё из них был победитель? — Куросаки, с трудом сдерживая свои эмоции, дальнейшие действия и путавшиеся мысли, всё же сердцем горел позаботиться об удовольствии своей дамы в первую очередь, а уж после — догнаться до вершин блаженства и самому.       — Ты как? — участливо заглянул он в застывшие глаза, уставившиеся в стену. Он думал, что в душе Иноуэ разливался горечью кошмар от случившегося, но не ведал, что у неё внутри всё взорвалось фейерверком и теперь оседало вниз цветочным дождём. — Орихиме, ты…       — Все хорошо, Ичи, — улыбнулась она, возвращая себе выпорхнувшее птицей в радужный полёт сознание. Она с трудом повернула к нему ватную голову, но кивнула всё с той же искренней улыбкой: — Уже всё хорошо…       Мысли возвращались. Неужели то, о чём она так долго мечтала, свершилось? Куросаки был с ней, в ней, вокруг, и больше просто не существовало их порознь! Эйфория от сбывшейся мечты перекрывала боль, стыд, сомнение, тревогу, неуверенность и неизвестность. Эйфория близости окутывала приятной тяжести волной, которая вновь отдавала необузданным лихорадочным жаром, веяла цитрусовым ароматом мужского парфюма и волновала гладкостью бронзового мускулистого тела на ней. Вцепившиеся в простынь пальцы, вернув самоконтроль и набравшись силы, перекочевали на могучую спину. Застывшие колени дрогнули и опоясали точёную крепкую талию. Глаза, придя в себя, посмотрели с такой любовью и самоотверженностью, что у Ичиго что-то выключилось в голове, заставляя весь разум утонуть в нежном серебристо-лунном мареве, позабыв сейчас вовсе не к месту обо всём на свете.       Иноуэ как всегда более собранная в нужные моменты, сделала первый шаг навстречу сама. По телу Куросаки пробежал табун мурашек всего лишь от маленького почти неприметного толчка к нему, а вовсе не от него, как он боялся даже подумать. Кареглазый, с трудом соображая и ведомый лишь базовыми рефлексами, повторил то же действие, но уже со своей стороны. Затем осторожно попробовал ещё раз, и второй, и третий… Орихиме закатила глаза и закинула голову назад, вновь сцепляя губы, чтобы ненароком не закричать. Беззащитно подставленная шея удостоилась своей порции поцелуев и ритмичных выдохов, обжигавших влажные следы на шёлковой коже, высушивая их в один момент.       Ичиго задвигался быстрее. Рыжий чертёнок, выбравшийся наружу, оценив с удовлетворением сладострастные стоны партнёрши, призывал усугубить первое сумасбродство до предела, дабы оно запомнилось парочке на всю жизнь. Как только его напор усилился и участился, пропорционально его наступательной амплитуде голос «шоколадки» также стал наращивать ласкающие уши парня децибелы. Он не хотел останавливать их, поглощая удовольствие Иноуэ ртом, а потому целовал мучительно близко, но только не в губы: в щёчку, в носик, в подбородок, контур, лук амура, краешек ее уст — лишь бы она не замолкала и выражала своё бурное восхищение, не сдерживаясь и не стесняясь ни себя, ни его.       — М-м, Ичи, м-м-м, — мычала она, стоило ему качнуть бёдрами назад. — Ох и ах! — хватала жадно воздух, как только он возвращался и погружался в неё, наполняя собой до края. Шальные качели беспощадно болтали оторвавшееся девичье сердце то в гору, то вниз, из стороны в сторону. — Я не могу больше, Ичиго, не могу… — шептала она будто в забытьи, прижимаясь к его телу и ища защиты своего вечного спасителя, который по нелепой случайности сейчас вовсе не спасал, а, как раз наоборот, ввергал её в пучину безумия. В опустевшей голове витали обрывки фраз, скатывавшихся на язык: — Ещё… Крепче… Глубже… Сильнее… Быстрее… Люблю… Не могу… Люблю… Улетаю… — Орихиме всё цеплялась и цеплялась за неистово разошедшегося тигра, впечатывавшегося в её тело так страстно и так полновластно. Остатками сознания избранная им самим тигрица не оставалась в долгу — царапала спину в приступах отчаянного наслаждения, кусала мускулистые плечи в порыве утробного крика удовольствия, то рычала, то мурлыкала на ухо, тычась носом во всклоченные рыжие волосы на затылке, которые она раньше изрядно потрепала исступленными от волнения пальцами.       — Погоди, Орихиме, ещё немножко… — облизывал свои пересохшие губы парень. Ичиго и впрямь, пробудив в себе зверя, жадно пил девушку из её уст, из её лона, а ему всё было мало. Крики и мольбы, будто мёд притупляли сладостью сознание. Острые коготки, вонзавшиеся в плоть, лишь разнуздывали животные инстинкты. Податливое, плавящееся в руках и без того утончённое, гибкое, мягкое, нежное, волнующее тело, только дразнило не отпускать заоблачное наслаждение и требовало продлить его ещё на сколько хватит сил. У него. У неё. У них обоих.       — Ичи-и! — дойдя-таки до своего пика, заметалась в тихой истерике «шоколадка» у него на груди.       — О-ри-химе… — обхватив её под коленки, погнался за ней следом к финишу замешкавшийся спринтер и, догнав её, судорожно выдохнул любимое имя в пульсировавший висок «принцессы».       Вздрогнув разом в оглушительных послестрастных конвульсиях, Куросаки и Иноуэ заворожено прислушивались, как тепло, переполнившее их обоих, хлынуло по ногам…       …Всё ещё тяжело дыша, но крепко сжимая друг друга за руку, точно хватаясь за спасательный круг в океане бушующих новых для них ощущений, два рыжика шокировано уставились в потолок. В округлённых от миллиона только что познанных эмоций глазах читался один и тот же вопрос: «Что это только что было?» Если бы у них хватило сил переброситься хоть парой слов, то Ичиго признался бы, что несколько минут назад он на себе испытал извержение вулкана, а Орихиме бы поведала, что стала первой девушкой, умудрившейся взлететь на Луну без ракеты…       Пальцы Куросаки дрогнули и стиснули пальчики Иноуэ в своей хватке сильнее. Сложно было поверить в это, но отчего-то он боялся, что она возьмёт да и сбежит сейчас от него. Правда… после всего, что только что с ними случилось, было бы глупо даже подумать о том, что они отпустят друг друга и на миллиметр.       «Шоколадка» спутано думала о чём-то схожем, но с женской гордостью заключая, что отныне их с рыжиком связывало нечто большее и гораздо серьёзнее. Сегодня ведь они соединили не только тела, но и души, вот почему всё произошедшее казалось им неописуемым и даже волшебным. Будто какой-то маг, а не они сами перенесли себя в удивительный мир, полный миллионов красок, звуков, слов, эмоций, ощущений, прикосновений, мыслей, фантазий, мечт и желаний, которые умудрились уместиться в один незабываемый миг наивысшего блаженства.       — Орихиме… — неожиданно подал голос до сих пор обалдевающий Ичиго, — ты меня любишь?       — Люблю, Ичиго, — улыбнулась смущённо Орихиме, роняя из закрывшихся от счастья глаз крупную слезинку радости. — А ты меня?.. — спросила она тихо, почти беззвучно, точно боясь ответа.       — И я тебя люблю, — проронил Куросаки, пребывавший под сильнейшим для себя эмоциональным впечатлением и оттого плохо соображавший и выражавший свои мысли более обстоятельней.       Признаться, он даже не предполагал, что способен познать столь мощный экстаз, не шедший ни в какое сравнение даже с десятикратной победой над врагом. Каким же он был всё-таки глупцом! Столько времени бредил битвами, долгом синигами, спасательными миссиями и подвигами во имя человечества и Общества душ, тогда как, убегая от мира, покоя, дома и Иноуэ, он лишал себя и свою мятежную душу таких несравненных потрясающих удовольствий! Ну что за идиот?! Кареглазый поднёс вторую руку к глазам и потёр защипавшие глазницы. Ксо? Разреветься после своего первого оргазма с девушкой и в её же присутствии — верх кретинизма даже для него.       Однако «шоколадка» так не считала… Повернувшись набок она прижалась к своему парню едва прикрытым простыней телом и приласкалась щекой к его оголенной груди, за которой от познанного мирного счастья трепыхалось поражённое до глубин сердце воина. Орихиме прижалась к атласной коже нежным поцелуем, замирая так на безмерное количество секунд.       — Я счастлив, Орихиме, что у меня есть ты… — прозвучал его осипший голос сверху, и на медную макушку вслед за словами приземлилась задрожавшая ладонь. Она тот час же принялась торопливо поглаживать распушившиеся рыже-шоколадные волосы, не желая выдать никоим образом своего глупого волнения.       — Ичиго, а я рада, что у меня есть ты. Без тебя мне ничего не нужно больше в этом мире.       — А как же друзья, школа, город, души? — усмехнулся Куросаки шутливо пожурившим тоном.       — Нет, — помотала головой Иноуэ, убаюканная его приходившим в норму сердцебиением, — это всё не здесь, не в этой квартире, не в нашем маленьком мире, в котором есть только мы с тобой…       Рыжик удовлетворённо выдохнул и, обняв любимую за плечи, притянул её к груди поближе. «Спи, моя милая Орихиме», — мягко покачивая её в своих объятиях, Ичиго призывал к им обоим сладкую дрёму и расслабленную негу, которыми только и должен был наполниться их нынешний мир. Здесь не могло быть тревог. Не возникали чуждые их счастью мысли. Не ощущалось присутствия никого, кроме них самих и любви, наполнившей их сердца и стены этой комнаты.       Кареглазый благоговейно опустил уставшие веки. Его нос уткнулся в аромат, которым нельзя было надышаться, мышцы вжались в тело, которым хотелось наслаждаться всегда, а сердце… сердце, вконец успокоившись, позволило себе провалиться в рай, где уже дожидалась его грезившая сероглазая.       Оба рыжика мирно засопели в объятиях друг друга, даже не подозревая, что созданный ими рай будет взорван всего через несколько минут одним пронзительным звонком мобильного телефона, из-за которого парень с девушкой, парившие ещё минуту назад в своих сновидениях, разобьются о реалии их немилостивой судьбы под слова глотавшей слёзы Тацуки:       — На Урю напали… Он тяжело ранен… В больнице… Приезжайте сюда скорее… Я вас очень прошу…