Рыжая Шоколадка

      Орихиме сидела на краешке диванчика в гостиной, по-прежнему, заворожено глядя в одну точку. Всем своим естеством она недоумевала, как в одночасье самая лучшая ночь в её жизни вдруг стала для неё и самой ужасной? Ещё несколько часов назад она была на пике своего счастья и не одна, а с любовью всей своей жизни. Сейчас же она была разбита, упав с обетованных небес на землю, и даже ниже, погрязая во тьме личного ада в полном, пробиравшем до самых костей, морозном одиночестве.       Выцветшие глаза, покрытый холодной испариной лоб, закоченелые руки, ватные ноги и… пустота внутри, вместо всех существующих органов. Она дышала на автомате, но сердца больше не слышала в груди — будто его никогда и не бывало там или же кто-то одним безжалостным движением вырвал его вместе со всеми венами, переставшими пульсировать жизнью в её теле. Щёки горели солью, ибо выплаканных слёз уже не хватало, чтобы потушить жар и заглушить очевидный ответ на вопрос, в миллионный раз ударявший по голове, будто обухом: «Почему, почему он так со мной поступил?»       — Куросаки-кун совсем не любит меня… — прошептал тихий жалобный голос, который больше не запинался с влюбленным придыханием на фамилии одноклассника, которому её любовь и преданность сделались безразличными после первой же близости.       Иноуэ не была глупа и настолько наивна, как многие считали. Она, безусловно, слышала о тех парнях, которые ухаживали до поры до времени, дабы однажды поставить очередную галочку в списке своих личных побед над несмышлёными и невинными девушками. Но «шоколадка» никак не могла поверить в то, что Ичиго, её милый, добрый, солнечный Ичиго, мог относиться к такому типу молодых людей. Более того, как человеку душевному и доверчивому, Орихиме было невдомёк, неужели ради банального секса нужно было столько времени морочить ей голову? Неужели для него сегодняшняя ночь ничегошеньки не значила, кроме физического процесса? А ведь ей казалось, что они отдавались друг другу душой, а не одним лишь телом.       Девушка обняла лицо руками и с надрывным стоном уткнулась головой в нервно дрожавшие колени. Хотелось не просто плакать, а рыдать, кричать в этих пустых стенах, ещё не утративших звуки их с Куросаки нежностей, но уже навсегда лишившихся их счастья. Её любимый человек ушёл. Даже не обернулся. Дежурное сухое прикосновение его сомкнутых тонких губ, таких чужих, таких холодных, таких жестоких — всё, что осталось у неё напоследок. Пальцы Иноуэ скользнули вверх и обхватили уши, чтобы не слышать того тоскливого стона, таки вырвавшегося на волю из её израненной души на пике отчаяния. Без слёз, выводивших глубинную боль наружу, внутри неё стало неимоверно тяжко и ужасно паршиво. Будто кто катком несколько раз проехался по ней, специально не оставляя больше ни единого шанса на выживание. Орихиме все пыталась сглотнуть вставший поперек горла ком, но тщетно — то, что сделал Ичиго, медленной удавкой сжимало шею и лишало воздуха.       Сероглазая подалась вниз и, упав с дивана на пол, крепко обхватила колени руками, сжавшись в кокон, которым она хотела отгородиться от реальности. Быть может ей стоило забыться, проснуться через месяцы, превратившись в бабочку и попасть снова в свой радужный светлый мир, в котором не было боли, печали, горечи и… обманутых надежд? Там бы её по-прежнему ждал несмело улыбавшийся Куросаки-кун, с кислотно-жёлтым зонтиком над головой и белыми хризантемами в руках… Она бы бежала к нему, а может даже парила на выросших крыльях мотылька, желая поскорее обнять его и прижаться к горячему шумному сердцу, выбивавшему в такт незабвенное: «Орихиме, я люблю тебя»…       — А-а-а!!! — вновь сорвалась на крик девушка: мечты безоблачного будущего резали посильнее острого ножа и беспощаднее, чем обидные воспоминания из недавнего прошлого. — Как ты мог… Куросаки… Как ты мог… поступить так со мной, с собой, с нами?.. После сказки, которую ты подарил мне, неужели ты способен втоптать мои чувства в грязь и навсегда исчезнуть из моей жизни?       Орихиме снова заплакала, хотя это больше походило на тихий скулёж. Раненная в самое сердце тигрица своим же тигром, который попрал всё, что было у них ради долга, ненависти, мести, ради новой битвы, новой силы и состояния постоянной войны, вместо мира, покоя, уюта и нежности…       И вдруг такое зло взяло девушку, что она, подлетев в момент с пола, бросилась в спальню и одним махом сгребла постель, ещё не остывшую от их тёплых ласк. Ей нужно было избавиться от всего этого, иначе она могла сойти с ума от одной только мысли о недавнем присутствии здесь Куросаки, от одной только уловимой нотки его запаха, от вида этого персикового постельного белья, напоминавшего его кожу… Всё это грозило буйным помешательством, а «шоколадка» не хотела этого. Она согласна была страдать, но не тосковать о том, что у неё было однажды, а затем испарилось, будто роса на траве.       С ворохом наволочек и простыней Иноуэ метнулась в ванную. Наугад выбирая программу в стиральной машинке, она запихнула смятую в порочной страсти постель в барабан и с треском захлопнула дверцу. Ей сделалось гадко, мерзко, грязно. Скинув с себя спортивный костюм, она и сама устроила себе «стирку»: принялась рьяно оттирать себя мочалками и самым душистым гелем, пытаясь содрать с кожи впитавшийся в неё запах рыжеволосого парня, который целовал каждую её клеточку, наполняя их сладкими признаниями и проникновенными вздохами.       «Обманщик», — умываясь слезами вместо воды, Орихиме ожесточённо растирала до красноты своё тело, а ненавистный цитрусовый аромат апельсиновых волос всё дурманил ноздри. Ичиго был везде… В волосах, в глазах, во рту, на губах, щеках, шее, ключицах, руках. Его влажные прикосновения на груди, животе и бёдрах не брал ни один гель для душа, хоть она перепробовала их уже чуть ли не с десяток.       Девушка съехала по кафелю вниз и, сев в ванной под шумным водопадом душа, захлебнулась от досады. А что делать с тем, что Куросаки до сих пор ощущался внутри неё? Как выбросить его призрак оттуда? Из своего лона и из своего сердца? Пустота, образовавшаяся в её теле, вовсе не избавляла Иноуэ от присутствия её любимого человека. Он по-прежнему жил в ней, сроднившись за последние полгода с её душой и телом до невозможности. И вот это действительно походило на помешательство…       Неизвестно, сколько бы она ещё просидела вот так, подставив согнутую бременем несчастья спину под струи воды, да только щелчок выключившейся стиральной машинки вывел её из прострации. Иноуэ, обмотавшись полотенцем, выступила мокрыми ногами прямо на холодный кафель. Из зеркала на неё смотрела странная тень с потухшими глазами, потускневшей кожей и болезненно выгнувшимися вниз губами. Не девушка и не женщина. Не человек и не целительница. Не «шоколадка» и не рыжая.       Пустые обесцвеченные глаза зацепились блуждающим в рассеянности взглядом за большие ножницы, воткнутые в стаканчик для зубных щеток. Рука сама собой потянулась за ними и, сжав чуждый пластик меж пальцев, подобралась к намокшим волосам…       Здравый рассудок забился крыльями о глупую импульсивную головушку. Сероглазая сглотнула и отложила ножницы в сторону, но только для того, чтобы сделать всё обстоятельно. Высушив тело и гриву полотенцем, она накинула на себя халат и снова посмотрела в зеркало: чёткая полоса меж двумя почти равно граничившими меж собой шоколадным и рыжим цветами указывала верное направление и определяла допустимую длину. Выдохнув шумно, но не растеряв ни грамма засевшей прежде решительности, Орихиме уверенно взялась за режущий предмет. Отобрав для начала тоненькую прядку над левым ухом, она сделала безвозвратный «чик».       — Прости меня, Тацуки-тян, что нарушила данное тебе обещание…       Старшеклассница всё же с некоторой долей грусти посмотрела на упавший к её ногам шоколадный локон. Скоро вот так же канет в лету её счастливое прошлое — шоколадное, под цвет глаз парня, которого она любила до сумасшествия, а он даже не замечал её столько лет.       Иноуэ с интересом провела по высвободившейся от тёмного груза своей родной медно-рыжей прядке: она доходила ей до плеч. Что ж, она только недавно читала, что якобы удлиненное каре нынче вновь стало модным…       Категорично настроенная продолжать дальше задуманное дело, девушка поддела пальчиками прядку пошире над правым ухом и распрощалась с ней с той же одурманенной лёгкостью, что и с предыдущей. Быть может, завтра она пожалеет об этом, но сейчас она не могла смотреть на это шоколадное безобразие, впившееся в её прекрасные волосы. Как она могла поддаться на глупость и пожертвовать таким сокровищем ради слепца, который заметил её по более яркому ярлыку?!       Орихиме склонила голову набок, глядя на себя в отражении оценивающе: отрезанные прядки с обеих сторон мягко обняли её овал лица и походили на волнующе-длинную чёлку. Косой пробор, который она по неосторожности сделала себе перед стрижкой, тоже удивительно шёл ей. Даже с измученным лицом и печальными глазами, старшеклассница не могла не отметить своей красоты, которая пленяла многих, независимо от цвета её волос и формы её прически, но не могла привлечь и удержать одного-единственного.       — Прости меня, Куросаки-кун, — поднесла ножницы к очередному локону сероглазая. — Прости, что я недостаточно хороша для тебя. А если я не хороша для тебя, то моя красота мне тоже ни к чему…       Острая пасть уже собралась пройтись по шоколадно-рыжей линии за левым ухом Иноуэ, как её окончательный «щёлк» был внезапно остановлен звонком в квартиру. Глаза «скоро-уже-не-шоколадки» округлились. На дворе была глухая ночь, а тот, кто любил нагрянуть к ней в самые неожиданные моменты, сегодня отказался от неё и, наверняка, уже позабыл и дорогу к её дому…       В дверь снова настойчиво позвонили. Исида-сан что-то говорил о том, что ей, как и Урю, грозила опасность стать следующей жертвой объявившегося врага, у которого явно какие-то планы на их силы. Однако вряд ли бы неприятель стал тактично звонить в дверь. Тут уши Орихиме настиг шум воды, и хозяйка квартиры только сейчас заметила, как незакрытый ею душ почти наполнил небольшую ванную до краёв. Ещё бы какая-то пара минут — и вода ринулась бы через край!       Дверной звонок не стихал и тут старшеклассницу наконец осенило — наверняка, это были её соседи, которых она неведомо как, но успела уже затопить. Мигом закрутив кран и выдернув задвижку за цепочку, нерадивая постоялица прожогом бросилась к двери спасать свою репутацию примерной квартирантки.       Однако стремительно дёрнув дверь на себя, Орихиме повстречала на пороге того, кого вряд ли когда-нибудь ещё ожидала здесь увидеть. Рыжие волосы. Перепуганные шоколадные глаза. Удивлённо приоткрывшийся рот. Гость смотрел на неё снизу, будучи вверх тормашками, потому как внезапно распахнутая дверь заставила его кувырком вкатиться внутрь квартиры. А ведь он уже и не надеялся на это — ещё секунду назад, съехав спиной по двери, парень в совершеннейшем отчаянии рвал волосы на своей бестолковой голове, не ведая способа, как вымолить прощение у того, кого он обидел, у того, кого он безмерно любил…       — К-к-куросаки? — округлила глаза девушка, прижав ладони к груди, в которой часто-часто забилось её ожившее сердце. Она не могла поверить в то, что это был именно он, но в то же время, будучи смертельно обиженной на его поступок, всеми фибрам души она радовалась его появлению.       — Ин-н-ноуэ… — поднялся с пола парень и, отряхнувшись, виновато поглядел на неё из-под чёлки. Его пальцы нервно сжимались в кулаки и разжимались, сам он то краснел, то бледнел, но притихшие глаза выглядели всё в той же совестной гамме. — Прости меня… — сглотнул Ичиго. — Я повёл себя, как последний придурок.       Вместо ответа, прощения или порицания, — звук громкой пощёчины, оглушившей тишину.       И вновь безмолвие, выраженное на лицах, в движениях, во взглядах и даже умолкших сердцах. В карих глазах — стыд и понимание. В серых — вся боль и освобождение от неё. Красный след от пяти пальцев проступал всё явственнее на поражённом и побелевшем лице. В удар была вложена вся та горечь и отчаяние, которые скопились в сердце за эти часы одиночества и неведения.       — Ори-хи-ме… — голос раскаивавшегося рыжика дрогнул и… утонул в её губах, впившихся в извинявшийся рот со всей страстностью и с чувством заждавшегося полноправия.       Брови Куросаки изумлённо поползли вверх — может, он квартирой ошибся? В его нежной «принцессе» разве могло уместиться столько силы, страсти, смелости, желания и собственничества? Но это была Иноуэ и её мягкие, шелковистые, пухлые губы, целовавшие его теперь так дерзко и своенравно, будто желая проучить, будто желая показать, где чьё место, будто желая получить более искреннее признание, чем простые слова.       Ичиго запустил руки за её спину и крепко прижал рассвирепевшую тигрицу к себе. Она наступала, он пятился назад, пока спиной не толкнул дверь. Захлопывая её таким способом, рыжик упёрся лопатками в дверную створку, давая понять хозяйке квартиры, что отступать ему больше некуда. Да и, честно, никуда отступать ему больше не хотелось. Она простила его. Пускай не до конца. Но простила и приняла такого, как есть — нерасторопного и упрямого, вечно лажавшего, но… всегда приходившего на помощь друзьям, как бы поздно до него это не доходило.       — Орихиме, я… — улучив момент в перерывах меж поцелуями, попытался снова оправдаться он.       — Я не хочу ничего слышать, Ичиго, — тряхнула влажными локонами «шоколадка», прикусив губу своего провинившегося парня.       — Вот как? — усмехнулся он с особой, игривой, дерзостью. — Что ж, тогда я не стану говорить, как же сильно я люблю тебя, — подтянув сероглазую к себе, обнимая её за талию и отрывая её на миг от земли, рыжик тоже подарил ей не менее страстный и красноречивый поцелуй.       Из поёжившейся обиженной девушки Иноуэ враз сделалась мягкой и соблазнительно податливой. Но Куросаки не собирался останавливаться: свои проколы он привык исправлять до конца.       — И не стану говорить тогда, как счастлив с тобой быть рядом… — Ичиго, прижав девушку к себе вплотную, заставил её обвить его шею нарочито упиравшимися руками.       Они вновь поцеловались и, не прекращая столь сладкого процесса извинения, стали медленно, будто танцуя, перемещаться из коридора в гостиную, прямым сообщением к дивану.       — И уж тем более не скажу, как сильно хочу тебя, Иноуэ Орихиме… — Впился слишком страстно в её вожделенный рот глубоким поцелуем, да так, что они оба, потеряв равновесие, перецепились через подлокотник дивана и завалились разом на него.       Сероглазая испуганно посмотрела на парня и вдруг… звонко и так задорно рассмеялась, что у Куросаки вырвался из груди долгожданный вздох облегчения. Он широко усмехнулся и, хитро сузив глаза, принялся щекотать «шоколадку» по её махрово-халатовым бокам, требуя от неё колокольчатого перезвона ещё и ещё. Она должна была смеяться, а не плакать. Всегда. Всегда, пока у него станет сил её смешить и радовать. А на это задание у него была припасена целая жизнь, а, может, даже вечность.       — Ичи! Ай! Ну прекрати! Ночь на дворе, а ты меня заставляешь хохотать на весь дом! — слабо отбивалась от хулиганистого шутника сероглазая, ведь на душе сделалось так лёгко, так хорошо, что не хотелось отпускать эти минуты искренней радости ни от себя, ни от него. Шоколадные глаза, как и лицо рыжика, прояснилось, сделавшись ещё красивее от озорной улыбки, заигравшей на губах, от растрепавшихся рыжих волос смешно торчавших в разные стороны и оттого смешивших ещё больше. — Ичи, перестань, — поймала она его лицо в ладони и одарила прежним ласковым светом, — я больше не сержусь на тебя…       — Правда? — перехватил он её руку и прижался к ней с благодарностью. — Тогда…       Пальцы второй руки прозорливого рыжика скользнули за полог халата: он правильно догадался ещё ранее, когда щекотал её, что под мягкой одёжкой его любимая девушка была совершенно лишена иных деталей гардероба. Разве мог он теперь вести себя прилично-пристыженно?       «Шоколадка» вздрогнула от сладостных мурашек, забегавших по её животу шлейфом за дразнящим прикосновением пальцев. Её щёки вмиг вспыхнули стыдливым румянцем, а рука рефлекторно потянулась к бессовестной ладони парня, принявшейся оглаживать её бока под халатом.       Куросаки наигранно равнодушно хмыкнул и собрался уже отдёрнуть свою бесчинствующую конечность назад, но, воспользовавшись усыпленной бдительностью Иноуэ, ворвался в её округленный от изумления ротик неистовым ураганом под названием «Желание».       Поддавшаяся столь обескураживающему натиску девушка сама не заметила, как стала стягивать с парня его куртку, а затем школьный пиджак и белую рубашку. Ощущение дежавю только подстегнули смелость, с которой она принялась ласкать обнажившееся тело партнера, наизусть помня все его мускулы и уже поняв, как и на что реагировало его тело в играх их нежной прелюдии.       Правда, нынешняя, уже сегодняшняя, нежность, учитывая за перевалившее за полночь время, отличалась от нежности вчерашней. Несколько часов назад движения обоих неопытных любовников были робкими, осторожными, вдумчивыми, тогда как сейчас они отличались приобретённой уверенностью, дерзкой экспериментальностью и интуитивной чувственностью. Всё происходило так, как будто они знали, а если не знали, то чувствовали подсознательно, что и как нужно сделать, чтобы доставить партнёру ещё больше удовольствия.       — А-ай! — Орихиме недовольно поморщилась, когда Ичиго надавливающими движениями рук прошёлся по её ногам, от колен до бедёр.       — Что не так? — удивился парень.       — Ничего, — зарделась девушка, но стыдливо задрала полы халата, показывая рыжику, что вчера сделали его настойчивые пальцы с её тонкой кожей. Сегодня на ней красовалась россыпь маленьких круглых синячков, аккурат в тех местах, где Куросаки прикладывался к ней с особой страстностью.       — Ксо, — огорчённо выдохнул Ичиго и театрально вгрызся по очереди в обе свои ладони, — вот тебе, а вот — тебе за то, что не умеете себя вести с утончённой кожей моей девушки.       Иноуэ тихо рассмеялась и перехватила его ладони в свои, переплетая пальцы.       — Не нужно их наказывать, — шепнула она на ухо рыжему. — ведь я тоже не без греха… — Сероглазая взглядом указала парню на его расцарапанные плечи. Очевидно, спина его выглядела так же.       — Хм, — растянул он довольную хищную лыбу на поллица, почти как его Пустой, — я не испытывал ничего сексуальнее… — пробежался он поцелуем по каждому ноготку Иноуэ-тигрицы.       Оба рыжика хитро сузили глаза, лукаво усмехнулись и, не сговариваясь, потянулись друг к другу: он — к поясу на её халате, она — к пряжке на его ремне. Оба вновь, поддаваясь запредельной схожести мыслей и желаний, прыснули от смеха: да уж, похоже, они таки нашли друг друга.       Через каких-то пару минут школьные брюки вместе с бельём Куросаки и банный халат Иноуэ отправились на татами, тогда как умостившиеся прямо на диване парень и девушка, лишившись ненужных вещей, принялись созерцать друг друга без преград и в более ярком освещении, нежели вчера в спальне, окутанной вечерним полумраком напополам с лунным светом и блеском фонарей.       «Шоколадка», заливаясь милым розовым румянцем, скользнула заинтригованным взглядом и пытливыми ладошками по восхитительно складному накаченному телу рыжика, розовея с каждым сантиметром всё ярче по мере того, как доходила до его самого пикантного места. Ничего удивительного в том, что парень встречал её во всеоружии, не было — от него так и веяло неприкрытым эротизмом и кричащим желанием. Так что, она прикасалась к нему, скорее играя, нежели возбуждая. К тому же, чем больше смелости она добавляла в свои действия, тем больше это сказывалось на ней самой — уж больно заразительно постанывал Куросаки, заставляя Иноуэ покрываться стыдливо-довольными мурашками от того, что она тоже могла ему доставлять наслаждение…       Ичиго, достаточно распалившись, перенял эстафету нежностей в свои руки. Краснея не от стыда, а скорее от упорства, он взялся ласкать более зажатую Орихиме проверенным способом: погружаясь одновременно в её губы глубоким поцелуем, а в дразнившую неприступностью ракушку меж ног — дерзкими пальцами, умудряясь при этом чувственно тереться о её бедра и смело задевать уже возбужденную девичью грудь. Она отзывалась и расслаблялась с воодушевлением. По нарастающему оханью и приятным ощущениям горячей влаги на подушечках пальцев, он мог уже ориентироваться и по нужному времени, и по пришедшей готовности своей партнерши к самому главному действу…       — Ичиго! — вскрикнула Иноуэ, когда ощутила Куросаки в себе быстрее, чем ожидала. Она хотела было вцепиться в него ногтями от зашкалившего удовольствия, но… пожалела атласную кожу на его плечах и лишь сильнее обняла его за шею локтями.       Рыжик оценил этот трогательный жест: сохранять контроль в обоюдном крышесносе было проблематично, но его девушка всегда отличалась собранностью в любой ситуации, а уж о её запредельной доброте к своему ближнему он и вовсе молчал. Однако кареглазый тоже не мог позволить себе отстать от её благородства: стараясь не сдавливать сверхчувствительную шёлковую кожу «принцессы», в порыве страсти он упирался руками в бархатистую обивку дивана, высказывая той всю избыточность своего пыла.       Удивительно, но факт — даже в столь деликатном деле обоим рыжикам удавалось соответствовать друг другу, думать об одном и том же, чувствовать партнера, как себя самого, а, главное, отдаваться ему полностью, без остатка. То ли природа и впрямь наделила рыжеволосых людей каким-то телепатическим общением, но Куросаки и Иноуэ, будучи до предела сближены и до невозможности едины в такие моменты, чувствовали себя более, чем осознанно, половинками одного целого, которое наконец-то и впрямь обрело долгожданное единство, состоящее из двух душ…       Лёжа в объятьях друг друга, бесстыже прикрываясь только телом партнера, Ичиго и Орихиме думали о том, что неплохо было бы иметь под рукой всё же какой-никакой плед. Однако перебираться в спальню было лень, а отлепиться от любимого человека хотя бы на миг — вообще преступление.       Обычно, люди, насытившиеся любовью, говорили о каких-то глупых вещах, приправляя растекающиеся мысли нежными междометиями или же поцелуями, которые заменяли слова, растерявшиеся в мозгах, отправившихся в путешествие в царство неги. Но бывший синигами и его целительница не были обычными людьми, а потому они не могли, не имели права ограждаться от подстерегавшей их за окном действительности даже в такие моменты.       — Сегодня я ходил к Гинджоу Куго, — проронил Куросаки, поглаживая медную макушку.       — Зачем? — изрядно удивившись, но не показывая своих встрепенувшихся глаз, тихо спросила Иноуэ.       — Я думал, он знает, кто напал на Исиду, но я ошибся. Это был лишь предлог, чтобы заманить меня в их организацию. «Экзекуцию». — Рыжик устало откинул голову на диванную подушку и прикрыл глаза. Мысли путались. Тёплое тело в руках волновало. А на ум шёл только разговор о силах.       — Чем же они занимаются, Ичиго? — Орихиме подняла взгляд на него и положила подбородок на мерно вздымавшуюся грудь задумавшегося парня. — Они что-то от тебя хотели?       — Да-а, — выдохнул он и приоткрыл глаза, выжидающе глядя на последующую реакцию подруги, — они хотят помочь вернуть мне силы синигами…       У сероглазой взметнулись брови наверх: сначала на её лице промелькнуло недоверие, будто она ослышалась, потом, оно сменилось подозрением, затем — озадаченностью, спустя время — непроизвольной радостью с загоревшейся надеждой в округлившихся глазах.       — Разве это не здорово, Ичи? Разве ты не об этом мечтал столько времени?       Парень умилительно усмехнулся: наблюдать за сменой её настроений было удивительно-увлекательно, но сейчас, видя, как она старается ради него быть оптимисткой, это не могло не трогать до глубины души.       — Глупышка, — обнял он её за плечи и крепко-крепко прижал к себе, целуя в макушку, — единственное, о чём я мечтал и сам не догадывался об этом — это ты. Всегда была только ты.       — И-чи-го… — «шоколадка» растаяла от такой нежности, точно и впрямь расплавленный шоколад. Она задорно тряхнула пушистыми прядями и быстро-быстро потёрлась носом о шею, смеша своего героя. Как же она любила его! Любила до дрожи в коленках, до щекотки в горле, до фейерверков в животе и до слёз радости в глазах! Вот какая она сумасшедшая и у неё счастье цвета рыжего смеха!       — Кстати, Орихиме, — предаваясь эйфории их совместного блаженства, сотканного из тепла и нежности, Ичиго лениво провёл пальцами по остриженным прядкам вдоль лица сероглазой, — а что с твоими волосами случилось-то за эти несколько часов, что мы не виделись?       — Ничего, ничего дурного, — зарделась она пуще прежнего, но, не теряя улыбки, чмокнула в нос своего любознательного рыжика. — Просто… Захотелось сделать чёлку, но вышло вовсе не то, что я задумывала.       — Так уж и не то? — подозрительно сузил глаза Куросаки и слегка нажал на кончик её маленького юлившего носика. — Тебе всё к лицу, Иноуэ Орихиме, — гордо заявил он вслух, тем не менее, — и я люблю тебя за то, что ты есть у меня такая… рыжая и красивая!