«Так проходит слава мира...»

За окнами собиралась гроза, первая в этом году. Холодные синюшные тучи загоняли солнце за горизонт, за острые пики серых высоток, как стая гончих псов добычу, а последние лучи его облизывали запыленное оконное стекло. Завеса пыли, поднявшаяся от торопливых шагов, подсвечивалась ржавым, штор на окнах не было, лишь белые, дешевые жалюзи, изломанные и искрученные, так что больно было даже смотреть на них. До сих пор не разобранные картонные коробки ютились по углам, запечатанные скотчем и открытые, из которых внутренностями торчали фланелевое тряпье и избитые уголки книг. Эта квартира была мала, неуютна и одинока, как и её хозяин. Он ютился на сорока квадратах, привыкший к просторам кукурузных полей, не имея ни выбора, ни времени налаживать быт, ни отдушины с волосами цвета свежего сена и нахально вздернутым носиком, которая оставила его наедине с тяжким бременем… Кларк Кент ни разу не был в Вашингтоне, но знал, что у Белого Дома в честь Супермена возвели монумент. Он никогда не любил это пафосное прозвище, но оно теперь преследовало его повсюду. Его сакральный семейный символ был на футболках, рюкзаках, досках для скейта, о Супермене снимали мультфильмы и выпускали комиксы, девицы делали тату на задницах и кричали в камеру «Женись на мне!», а мальчишки на улицах цепляли красные тряпки на манер плащей. Люди слишком быстро забыли о нападении криптонианцев, в котором отчасти был повинен он сам, а СМИ сделало из него национального героя, непобедимого защитника Земли. Поверженные пришельцы высмеивались в ситкомах, в утренних ток-шоу без умолку твердили, что с Суперменом миру не страшно никакое вторжение, разгромленные сооружения восстанавливались за счёт восхищенных налогоплательщиков, лишь генерал Свонвик, который понимал гораздо больше, чем говорил вслух, глядел на него хмуро. Слишком много случайных жертв повлёк за собой его самоотверженный героизм, и ежесекундно он корил себя за неосмотрительность, а вспоминать гибель собственного народа было почти физически больно. Лоис устала смотреть на его самобичевание, это было ясно, как день. На предложение пожениться она ответила отказом, сославшись на занятость в работе и пресловутое «ещё не время», хотя для Кларка, мужчины старой закалки, этот этап развития их отношений был само собой разумеющимся. И он только рад был сорваться в Готэм... В оранжевой мути дымовых шашек толпа колыхалась, как стая зомби. Улицы города облачились в доспехи гражданской войны, где полиция Готэма являла с собой скорее военный оркестр, ансамбль паяцев с резиновыми дубинками во главе с отважным, но бестолковым комиссаром Инделл. Масло смешивалось с бензином, растекаясь зловонными лужами из выпотрошенного автохлама, по серым бетонным стенам расползалась копоть и извивались граффити, от содержания которых Человек из стали хотел прекратить жить — ему искренне желали подыскать себе другую планету. Довериться миру... Кларк Кент никогда ещё так не ошибался. Супермен становился религией, а Кларку становилось тошно. Баррикады фанатиков, которые бухались на колени, едва завидев его парящий в небе силуэт, простирали руки и умоляли помочь, избавить, простить. Радикальные группы, чьи организованные массы вставали на дыбы и яростно отстаивали свои гражданские свободы, словно правительство пугало их Суперменом, как пугают непослушных детей. «Долой лживую религию!», «Кто вернёт наших близких?», «Убирайся вон!» Гвалт людских масс, истошный визг сигнализации и мерный стук дубинок о щиты воплотили наяву сомнения, страхи, боль, спустившие ко всем чертям спокойный сон с того самого дня, как под ладонями его с омерзительным хрустом преломился хребет последнего представителя его народа. С того самого дня, как Арлингтонское кладбище пополнилось парой сотен свежих могил, а Метрополис с высоты напоминал пепелище… Мужчина удерживал заложницу за шею, прижимая к себе её хрупкое, отчаянно напряженное тело. Он угрожал ей ножом, пятясь к бетонному перекрытию, окруженный бойцами спецподразделения. Белокурая, совсем юная девушка, студентка-активистка, которая посещала литературный кружок и постановки в местном театре, ни разу не целовалась наяву, но видела в своих снах Человека из стали, поутру комкая подушку в своих девичьих стыдных мечтах. Она едва волочила за собой ноги в полосатых гетрах, слезы на запрокинутом личике сбегали по вискам, по трепещущим жизнью венкам, прямо в уши, а на обеих, по-детски полных, покрытых вельветовым, нежным пушком щеках белели две размытые «S». Наточенное лезвие вгрызалось в тонкую шею сильнее, окрашивая сталь в алый, а она шептала одними губами, как умалишенная, что Супермен прилетит и спасёт её. Комиссар кричала в рупор что-то неразборчивое, глаза агрессора блестели гневом и твердой решительностью. Пахло дымом, кровью и отчаянием, пот заливал бойцам глаза, не смотря на промозглую слякоть, Инделл отчаянно рыскала глазами по небу в поисках Человека из стали — только с ним захватчик намеревался вести переговоры. Алые всполохи плаща прорезали мутный смог неслышно, криптонианец коснулся земли за спинами бойцов, которые с благоговейным трепетом крепче сжимали свои винтовки. Проплыл беззвучно сквозь их стройные ряды, огибая натянутые спины, в глазах его сквозила ярость, смешанная с огненным заревом, над Готэмом кружили вертолёты, и гул их лопастей отражался громом от стеклянных стен многоэтажек. — Тебе не победить, — когда под взглядом пришельца рукоять ножа нестерпимо раскалилась, готэмский палач рванул лезвие к себе, вырисовывая на шее жертвы улыбку от уха до уха. Чаяния девчушки не оправдались — Супермен недвижимо стоял напротив, пока она захлебывалась собственной кровью и медленно оседала на мокрый асфальт. Просто стоял, даже не дёрнулся в последней, безнадёжной попытке спасти, смотрел ей прямо в стекленеющие глаза, в которых догорал отблеск его надежды, не в силах отвести взгляд, будто она молила об этом напоследок. Когда она испустила дух под звенящую, ошеломленную тишину, казалось, даже разбитые, зияющие провалы окон зданий смотрят в ужасе на эту драму в одно действие, мужчина всадил нож в собственное горло, лишив комиссара шанса изловить себя и допросить. Хотя Инделл хотелось выпустить ему пулю промеж глаз, а в отчете написать, что так и было. — Нужно что-то делать! Это третья жертва за два дня! — взвизгнула Инделл, цепляясь за геройский плащ и комкая его в кулаке. Полиция снова была бессильна, разрываясь между поимкой Бэтмена и новой, неизвестной силой, парализовавшей город начисто. С его именем на устах погибла девчонка, и если бы чувство вины могло убивать, Кент лежал бы третьим трупом под сенью бетонного забора, но он лишь отодвинул комиссара, взирая на толпу поверх голов, будто искал среди них ответ. За спинами митингующих, беснующихся и вопящих заново, будто близкая смерть подпитала их силы, острый взгляд выцепил знакомую спину. Платиновый колер сменился на темный каштан, роскошное платье на дешевые джинсы и пуховик, а в наплечной кобуре чернел ствол. Шпионка, преступница, беспринципная сука! Кларк метнулся вверх на пару десятков футов и явился перед нею, раздробив под собою асфальт. Две пули ударились ему в грудь и отскочили в стороны - Адель Перрье защищалась на автомате, исступленно, бесполезно тратя боеприпасы, пока Человек из стали не захватил её в стальной же захват и не взмыл в воздух. *** В ушах ещё звенели осколки разбитого окна, когда Перрье очнулась, ударившись о паркетный пол маленькой квартиры, брошенной хозяевами второпях. — Сссволочь, — процедила она, зажимая ладонью порез на плече через разодранный рукав куртки — Супермен вынес окно к чертям, ничуть не заботясь о её безопасности. Из носа и заложенных ушей сочилась кровь, еще минута высоких перегрузок, и кровь пошла бы горлом, тогда Перрье бы уже не жила. Она неловко поднялась на четвереньки, покачиваясь из стороны в сторону, борясь с тошнотой и головокружением, алый плащ перед её глазами волочился по полу, сгребая за собой мелкие осколки и мусор, а под ногами, облаченными в синюю броню, хрустел рассыпанный сахар и желтые лепестки хлопьев для детского завтрака. Мельтешение Кента только ухудшало её и без того омерзительное состояние, она привалилась к кухонному шкафу, прикрыв глаза, чтобы не видеть перекошенного гневом лица и услышать, как хождение из угла в угол прекратилось. Супермен замер на месте — она была готова поклясться, что чувствует, как обугливаются волоски на коже ее рук, будто криптонианец намерен был сделать из рецидивистки Перрье жареную утку на день Благодарения, без суда и следствия. — Пытать будешь? — Отвечай мне! — каменная столешница над её головой пошла трещинами, осыпалась на темные волосы мраморной пылью, пока Кларк вгрызался в кухонный гарнитур пальцами, нависая хищником над загнанной в угол добычей. — Я бы посоветовала тебе свалить, — она размазывала пальцами кровь по бледному лицу, избегая глядеть ему в глаза. — Осваивать Марс. Там вроде даже воду нашли. Ты ещё не проверял? — Мне. Не нужны. Твои советы! — вокруг неё сомкнулся шаманский круг из стальных рук, пока она тщетно пыталась устроить ушибленную голову на деревянной створке — металлическая ручка то и дело сверлила темечко, отдаваясь адской болью вдоль позвоночника. — Что. Происходит? — У тебя одна извилина, Кент, и та идеально прямая, — она поочередно вынула из ушей бриллиантовые гвоздики, перепачканные кровью. — Тебя используют, как кабацкую потаскуху, прикрываются тобой, как ширмой, пока ты летаешь с Аляски до Гонолулу подметать космический мусор. В то время, как Лютор опустил тебя в дерьмо, от большой любви, вестимо, а под шумок изготовил чудовище Франкенштейна, которое сожрет тебя и не подавится! – прошипела Перрье, заодно проверяя, не шатаются ли у неё зубы. — И люди, которых ты так любишь, станцуют на твоих же костях, когда он развеет тебя над стратосферой, потому что героем ты скоро быть перестанешь! — Он спланировал… эти убийства? — помутневший взгляд девочки в школьных гетрах навечно отпечатался на сетчатке. Стоило лишь сомкнуть веки. — Я могу рассказать тебе всё, но какой в этом смысл?! Лютор давит на нужные рычаги, толпа сходит с ума. Пока Инделл тявкает возле тебя, как болонка, Уэйн пытается сделать хоть что-то… — Я сделаю всё возможное… — Что ж удачи, я же предпочитаю быть подальше от этого, — мутный, тёмный, проницательный взгляд сфокусировался на ярко-голубом, присыпанном седым пеплом безысходности. Адель прочла на дне его немой вопрос, — я больше не в его команде, Кларк. Чем дольше ты меня тут держишь, тем меньше мои шансы выбраться из Готэма живой. — Почему? — События связывались вокруг него тугим клубком, если бы даже он сильно пожелал вырваться и исчезнуть, как много-много раз делал это раньше, то уже не смог бы. Самым страшным из кошмаров Кларка Кента было проснуться в руинах, посреди трупов, совершенно одному, и быть в этом виновным. — Он одержим. Он хочет доказать, что ты здесь не хозяин, и у него есть массы последователей, если ты заметил, — страх скользил вдоль янтарных прожилок, вдоль алых, лопнувших сосудов, в усталых глазах, полных ненависти напополам с помешательством. Рассчитывать на покровительство Уэйна Перрье не надеялась, скорую расправу ожидала с большой вероятностью, потому бежать, огибая глыбу из инопланетной плоти и костей, ей хотелось сию секунду. — Одно твоё существование перевернуло с ног на голову все убеждения, весь смысл человеческой жизни! Люди искали спасителя, а ты принёс им войну! Кент выпрямился, как пружина, карминовой тканью едва не смёл швейцарку вслед, скрылся за дешевым дверным шпоном, словно уязвлен был крепко, словно пощёчину от неё схватил, пока Перрье сжимала кулаки до синюшных отметин на бледной ладони. Чуждое миру существо с глазами простого парнишки с фермы, полными благородных стремлений, потухшими и растерянными, разламывалось на куски за гипсокартонной стеной, пока Адель прятала маленькую, униженную девочку, рано познавшую несправедливость и презрение к мужчинам в такие темные закоулки души, что страшно было сунуться туда. Топтала в пыль светлые чувства, похороненные заживо, выбитые узкими потными ладонями по худым ягодицам, на которых плясали её ночные демоны, пока она выкуривала сигарету за сигаретой, не оставив ничего кроме жалости, исковерканной, изуродованной. Даже надежда, что носил на своей груди Человек из стали, затонула, захлебнулась в отравляющей жиже её собственного ада, из которого Перрье достала себя сама, искупавшись в крови с ног до головы. Поток воды хлынул по металлической раковине, отражаясь от стенок гудящего колоколом черепа, когда Адель, наконец, поднялась на ноги. Плеснула ледяной влаги себе на лицо, вздрогнула, когда капли пропали за воротом простой черной майки, подставила жесткой, холодной струе рану на предплечье - она вмиг загорелась под нею яростной, острой болью, который схлестнулся в едином пожаре с пламенем горящих на дне души воспоминаний. Перрье выпила залпом воды, до того холодной, что граненые стенки стакана покрылись плотной мутью, хранящей следы её пальцев, пока она всматривалась в его прозрачную поверхность сквозь собственные отпечатки, собирала остатки самообладания, чтобы ступить во владения отверженного героя за соседней дверью, наверняка, попрощаться. Он сидел на полу, опустив голову, скрестив руки меж коленями, ветхий диван подпирал его сгорбленную спину. Супермен впервые ощущал привкус близкой смерти, возможного варианта из множества вариантов дальнейших событий, стремительно раскручивающихся спиралью за его спиной. — Мне жаль, — Перрье опустилась рядом на скрипучее сиденье, презирая себя за слабость, сгорая от стыда и сожаления — к грядущему апокалипсису Готэма она самолично приложила руку, сокрушила самого сильного человека на планете, прячась за могущественными плечами своих нанимателей серой тенью, пока не увидела воочию результаты своих трудов. — Я пытался поступать правильно, — лишь голову поднял, скользнув взглядом по ее коленям, укрытым разодранной в клочья джинсой, будто оправдывался. Перед кем?! Перед ней, над чьей головой справедливо было бы сомкнуть решетки Ямы — тюрьмы, места, где гнили безнадёжные отбросы. — Прости меня, — Адель запустила ладонь в разлохмаченные кудри, припорошенные бетонной пылью, словно сединой, едва не одернув руку, как от ожога – слишком неожиданный для себя жест. Она жалела его. Впервые в жизни жалела кого-то, кроме себя так, что даже не отстранилась, когда Кларк припал губами к нежной коже на сгибе её локотка, будто напиться хотел, ненавидя себя за то, что жалость её принимает. Адель не вырвала руку из жестких, огрубевших пальцев неуклюже перегибаясь через его плечо, чтобы позволить ему эту слабость, позволить прижаться лбом к её ладони, словно безнадежно больному к паперти, когда кроме как у Создателя помощи просить больше не у кого. Прижала к груди покаянную голову, будто заранее простила его за все грехи, совершенные и которые вершатся вот-вот, позволяла обнимать свои колени, целовать свежий порез на плече, позволила себе услышать «Ты прости», и снова ничего не почувствовать, кроме жалости и желчи. Кларк не произнес ни звука, хотя выть и драть на себе кудри было бы вполне резонно. Ему было безразлично, кто утешает его в эту горькую минуту, пусть от близости чуждой, изувеченной, изломанной куклы становилось лишь хуже. Она даже разрешила ему спустить себя с дивана, усадить сверху на бедра, обнимать себя за плечи, баюкать, гладить пересушенные, жесткие пряди, которые ей снять хотелось с головы, оставив лишь жесткий, безобразный ёжик. Он покрывал печатями поцелуев тонкий носик, однозначно выпрямленный (в детстве она уронила на себя жестяную лопатку) и полные малиновые губы, пробуя на вкус их диковинную, невообразимую мягкость. Кларк ловил невидящий её взгляд, расколотый на миллиарды кусочков её собственной вселенной, надеясь разглядеть её настоящую, выманить чувства, которыми его могла одарить в избытке любая другая, стоит лишь поманить, в ответ к своим - первобытным, нежданным, отчаянным. Именно она ему была необходима, как глоток кислорода, прямо сейчас. Адель не ощущала ровным счетом ничего, словно смиренно на алтарь себя положила, пока голова её ритмично упиралась в спинку дивана, а тело раскинулось поперёк, стиснутое жаркой, страждущей плотью. Он имел её со всей страстью пылкого романтика из бульварного чтива, усердно и сосредоточенно, будто впервые женщину пробовал и боялся налажать, Перрье не произносила ни звука, сжимала крепче челюсти, точно боялась себя выдать — душу свою она не являла никому постороннему, хотя Кларк вот-вот мог стать исключением. Предательское возбуждение откликнулось соком, словно Адель, ни разу себе не принадлежавшая, вдруг распорядилась собой, как хотела, даже цены не назначив. Когда густая сперма, вполне человеческая, щекотно сползала по бёдрам, а Кент закусывал солоновато-горькую кожу на выступающих ключицах, пропуская сквозь зубы придушенный скулеж, Перрье безуспешно пыталась свести колени, освободиться, завершить свою добровольную аскезу, где ей, как и всегда, останется одна лишь пустота. — Ну, всё, всё! Хватит! — он принялся ласкать её, чтобы довести до разрядки, а Адель толкала его в широкую, жесткую грудь, пока Кларк, опустив глаза, не хотя освобождал её организм от тяжести своего веса и от ещё твердого члена. Не накинув на нагое тело ни лоскутка, Перрье скрылась в ванной, чтобы выкрутить краны на полную и удовлетворить себя саму, не смотря на то, что хлипкие, фанерные дверцы санузла не были препятствием ни рентгеновскому зрению, ни безмерной физической силе. Глупость, когда рядом мужчина, желающий и до одури привлекательный, но Перрье жестоко наказала себя за непростительные в её положении сантименты. Невыносимый, мучительный Кент убрал из проёма дверь вместе с коробкой и косяками, как бы стопку бумаг в редакции перенес с одного края стола на другой, захлестнул её в объятия под грохот упавших в коридоре досок, больно вжимая её поясницу в острый край стиральной машины. Лишь только воспаленная плоть снова сомкнулась вокруг чужого возбуждения, почти против воли, а пальцы, влажные и блестящие от собственной смазки, ощутили теплую влажность чужого рта, Адель бурно кончила, срываясь на крик и до боли, до свежих синяков сжимая коленками неуязвимое для землян тело. — Не смей даже думать искать меня, — произнесла она беззлобно, глядя прямо в небесные, чистые глаза. Она знала такой взгляд, так смотрят брошенные щенята в приюте. — Как я могу помочь тебе? — Неисправимый, безнадежный филантроп, даже сейчас тщетно пытался спасти заблудшую душу. Душа же эта проворачивала в броне криптонианца клинок холода и безразличия, стальные жилы на него наматывала. Рвала безоговорочно зарождавшуюся между ними связь, тонкую, как паутина, мучительную и болезненную. Недостойной себя считала, корила себя, что осквернила его собою, принизила, на землю опустила… — Помоги сначала себе, — жестко ухватила его за плечи, что даже в два обхвата её ладони не помещались, отстранила податливое тело. Как-никак выиграла себе свободу, выманила, вырвала, пусть с оттенком горечи и предательства (ну не лезть же за ним в пекло, в самом деле?!), и пусть всё тем же способом, известным с начала мира. — Мы приходим в этот мир одни и умираем тоже. У тебя нет никого кроме себя самого! Выбралась из ванной, из чужой квартиры, поруганной посторонней грязной страстью, даже душ не приняла, унося с собой запах самого сильного мужчины на планете, чтобы скрыться от него, от проклятого Готэма, от себя самой, пока Человек из стали заново собирал себя по кусочкам для решающей битвы.