Часть 4
Проснулся на другой день поздно, голова гудит, пить хочется, а больше того спать снова. Нельзя, вон, вечер уж заходит, а я не знаю, что дома делается. Слышу, тетка ругается, страшно даже слушать, мне бы так попало, я бы два дня по тундре бежал, на третий бы под камень зарылся, зиму бы нос высунуть не смел. А Сяторей только ревет ветром, что в ветвях запутался, а они пусть старые, все равно крепкие, так не отпустят просто. Не хотела, мол, не знала. Ну, и тетку надо понять, коли кто знает, что лед тонок и там плясать побежит, что ему скажешь хорошего? - Ничего больше не делали такого? Ты или сестра? Если было, сразу скажите, зря мне мальчишку не гоняйте, видали, как ему трудно? Пятую ночь спит, на головешку похож, а кто виноват в том? Вот тебе, думаю, и другой день. Все, хорош, надо вставать, не медведь же я, в самом деле. Выхожу и вижу, стоят девочки виноватые-виноватые, головы понурили. Умеет тетя дурь сбить, память добрую оставить, а все ж таки меня кольнуло что-то, как на иглу потерянную сел. Что-то еще не так у вас, вроде и не как с арканом тем, а тоже кто-то рядом стоит, глядит внимательно, а присмотришься, сразу прячется, ветер только, поземка метет. Ну, ладно, видно будет, решил. Отцу помог, расходился, сон скинул, а там ужин подошел. Мама лепешек напекла, дядька – то муки привез, вот ведь как, аркан его почти додушил, а все равно на муку он наторговал. Да не как мы, раза два в год в руках подержишь, подивишься, вроде как из снега тесто месишь, а чуть не каждый день хлеб ели. Лепешки, с оленьей кровью замешанные, надо теплые есть, пока не остыли, клеклыми, тягучими не стали. Да у нас они никогда не залеживались, взрослые разберут, дети и нету уже. Мама всегда глядит и улыбается, приятно ей, не зря старалась, с детства училась готовить. У неё, знаешь ли, не сразу выходить стало хорошо, даже говорили, дух какой её испортил, тронул забавы ради. Мамка рассказывала, чуть не реку слез пролила в молодости. Что за беда, у всех сестер хлеб выходил сразу, как впервые за тесто взялись, а она и замесит ладно, и колбаской раскатает, на палочку насадит. Поворачивает точно, как бабушка показывала. Все равно, у сестер ровненько пропекается, у матери или сгорит, или сыро, или еще какая глупость. Или возьмется суп варить, а он убежит, или что рассыплет, на ровном месте упадет. Бабушка тут деда подозвала, ругает, неужели, мол, тебе весело глядеть, когда с девочкой не так что-то? Ему-то, может, и забавно, нрав не перекроишь, а сам знает, заигрываться нельзя, семья веселья дороже. Научил он бабушку сделать куколку для мамы, не такую, что у старшей в семье на постели живет, поменьше, а похожую, будто дочка. И чтоб мама её берегла, помощи просила, одежку шила хорошую. Сделали, худа нет в том, не сразу, правда, помогло, но потихоньку лучше стало. Хлеб подгорать бросил, из рук тоже ничего больше не валилось, а рыбу солить мама даже вкуснее бабушки научилась. Это все мне мама рассказывала, когда я маленький хлеб на палочке до углей поджарил. Мне говорили, хорош уж, вынимай, а дурачку все весело казалось туда-сюда над огнем вертеть. Вот сижу я, лепешку кусаю потихоньку, да вдруг вздрогнул, словно снега мне кто за ворот сыпанул. Лепешка на землю упала, и все казалось, бродит кто лишний по чуму. Я еду в очаг кинул, у нас, если выронил что, то доедать уж нельзя, в огонь кинуть надо, то нижние есть просят, из мира другого зовут. Ты же родню свою голодными не оставишь, без куска не бросишь? Потом огляделся потихоньку, все вроде ничего не чуют, сидят себе, беседуют. Сяторей жалуется, что всю ночь женщина огненная к ней приходила, говорила, чтоб внимательнее была наперед, а то найдет её муж хороший, а Сяторей глупая ему через сапоги, через ружье переступит и помрет муж на охоте. А как проснулась, так тетка начала те же речи, будто все сговорились. Я только головой покачал, подумал опять, как же Хаерад нэ и тетя моя похожи бывают да как мне такой характер по нутру. Но долго мечтать так не пришлось, смотрю, сидит Сэрви наша печальная, глаза от меня отводит, минутку ищет из чума выбежать. Нэ ня, - тихо спрашиваю, - Что с тобой такое? Болит где или кто обидел? Она только головой помотала, нет, мол, спать просто хочу, за отца сильно испугалась. Хорошо, думаю, верю, как рыба сетям, отвел её к постели, уложил, полог накинул, спи, хорошо все. И вру ведь, сам знаю, бродит кто-то, и не углядишь, хоть головой крути как сова голодная. Сэрви под одеялом вертится, словно кто её кусает, хоть и знаю, некому у нас кусать, матери и сестрам позор был бы, а одеяло новое, тетка из города привезла. Мне не особо по сердцу, цвета как закат на непогоду, тревожно, а спать тепло, что уж. Раз сказал спать, другой, нет, толку мало. Глаза закрыл, учебу деда вспомнил, хоть и не любил он таким заклятиям учить, мол, расскажу, как духов праздных отгонять, так и пошалить ты мне не дашь. Тихонько запел, не для чего всем слышать, Сэрви только, вижу, из-под полога глядит, словно в охоту играет, прячется. Вот что пел, что видел; два медведя из берлоги приходят, идут, олени отца и дяди расступаются, рога опускают. Даже самцы злые, что волков не боятся и те в сторону. В чум медведи заходят, к пологу садятся, рад я им, - Вы такие сильные и большие, пока тут вы ничего дурного с не ня моей не будет! Если хочет дух пройти мимо, то медведи поймают его, они такие злые и свирепые. Старуха рядом сидит, мне по пояс, слепая уж вовсе, но она до света машет перед пологом железным бичом, кто же отважиться тронуть Сэрви теперь. А у входа в шатер сидят две большие совы, как из снега скатанные, клювы и когти железные. Злому духу они выклюют глаза, живот разорвут когтями, кровь по тундре утром потечет. Не видит того Сэрви, спит она, спит. Вроде задышала ровно, в одеяло укуталась. Я оглянулся на родных, не напугал ли чем, все хорошо, нет. Нет рядом никого, чум не наш, маленький, бедный, чуть не брошенный. Нюня, что на шесты накидывают, из шкур таких, что меня старше, истрепанных, да и лежит кое-как, небо видать вон. И досок на полу нет, шесты тоже видно кое-как вытесаны, меня бы отец забранил, коли бы так их нам наделал. Тоже ведь не сказка, летом, когда возле леса идем, ты выбери дерево, до ума доведи, рассчитывай, чтоб правнуки пользоваться могли. Тут земля одна, на которую шкуры стоптанные кинуты, посередине ямка выкопана под костер, над ним палки шалашом стоят, котел держат. Но не того я испугался, страшно вьюгу слышать, руки озябшие тереть, когда только летних оводов на улице гонял. Заглянул под полог, спит Сэрви, и то радость, с ребенком на руках страшнее было бы, как её – то успокоишь, если сам куда бежать не понял? Встал я, по сторонам осмотрелся, и грустно мне стало, видно, не было тут достатка, а потом вовсе беда пришла. Все старое, чашка из бересты лежит с трещиной, одежда раскидана как попало. Выглянул наружу, а там олень на снегу лежит, подняться не может и нарты перевернутые рядом. - Что за дело такое, - спрашиваю, - Кто хозяин тут? Покажись, расскажи, что случилось? Сперва никто не отозвался, лишь утка над чумом пролетела, вьюги не боясь. -Не бойся, - уговариваю, надо ведь домой воротиться, а тут в беду человек попал, не уйдешь просто, - Зла тебе не сделаю! А в ответ только снег о шкуру стучит, скребется, да так недобро, мол, не выпущу, век тебе тут сидеть. -Рода ты чьего, скажи? – только рот открыл себя вперед назвать, как Сэрви меня позвала, да не хуже Хаерад нэ весело, так и понял, язва на мою шею растет, - Тут же хозяйка, что ты шесты обхаживаешь, холод убалтываешь. И то правда, полог откинут, Сэрви свою сумочку с иглами и лоскутками достала, что-то девочке показывает. Откуда другая девочка взялась, думаю, не мог я её не заметить. И почему одна в жилье неухоженном, где родители бродят, все ли с ними ладно, какие люди они? Сел рядом, а сам на девочку гляжу, и все больше тревожно делается. Малица у неё не по годам, по земле волочится, синяя с голубым, отцовская или брата скорей уж. Волосы кое-как в косы собраны и было то не вчера и не третьего дня даже, а лицо не углядеть, все рукавом от меня закрывается. - Зовут меня Хад, - шепчет, странно так, будто утка по-человечески заговорила или гусь рассказать что клювом вздумал. Объяснила все, красавица, тебя Вьюга зовут, а меня вот деревом теперь кличут, каких имен только нет. Вслух не сказал того, обидно могло же показаться. К Сэрви обратился, - Ты из-за Хад горевала, к ней идти хотела? К ней, куда еще, как приехали к нам, так и стала Сэрви видеть девочку, что вокруг жилья бродит, плачет, подойти не решается. Отцу говорила, ему не до того, привык уж, что младшая вечно рассказывает что-то, не поймешь, где правду видала, где сочинила. А сейчас песню мою слушала, да медведей просила, сов и железную бабушку, чтоб поиграть девочкам дали, они ведь злых духов гоняют, ребенка не обидят. Тут снова Хаерад нэ вспомнил, верно же говорила, огонь ты парень, да только не огонь решает, что над ним готовят да сколько очагу гореть. Обхитрила меня сестра, теперь с дядькой говорить, что надо бы её учить потихоньку, чтоб сама себе не навредила. Мне спокойнее стало немного, еще чего, девчонок бояться парню взрослому! Сяторей вон меня постарше, а я ей с малолетства командовать пытался, подзатыльников немало получал за то, врать не хочу, а все равно не сидел, глупостей её не слушал. Но, думаю, шутки хорошо, а разобраться тут надо, что за девочка. Подсел тихо к ним, спрашиваю, мол, чем заняты, хозяюшки? Много хлеба напекли? Много оленей поймали? Как детки ваши? Хад опять отворачивается, куклу спрятать хочет, а Сэрви глядит удивленно, грустно так говорит, - Нет, нинека, плохо все у нас! Хлеб сгорел, оленей вьюга распугала, детишки с голоду плачут, мать их за то ругает! -Плохо, - отвечаю, а сам ближе игрушки к себе двигаю, как Хад бы к себе не тянула. Верно, нехорошо все, у Сэрви, у сестренок моих кукол под сотню, у каждой одежда каждую неделю новая, хозяйство свое, семья. Да еще спроси, девочки о любой кукле расскажут какого нрава, что любит, чем брезгует, как живет. Я путаюсь, а им хоть бы что, еще вопросы любят задавать, мол, помнишь кто это? А у неё детей сколько, оленей много ли? Мать шьет что, так из обрезочков всегда куклам обновку вместе с девочками сделает, утварь какую, не то оленя нового сошьет. Да сама тоже следит, спрашивает, чтоб куклы в порядке были, жили мирно, тоже люди ведь, маленькие только. У Хад чум драной тряпкой покрыт, олень из веточек нитками скрученных без одной ноги валяется, чашечка из бересты треснула, а куклу она мне в руки не дала. Переглянулись мы с Сэрви, ветра крики послушали, снег из дыры с волос стряхнули. - Нинека, давай-ка я нюки залатаю, заплатки поставлю, постельку сошью? Словно мы в пути гостей встретили, а у них горе случилось? Молодец, думаю, не зря растет, верно все понимает, мы, коли в тундре друг другу помогать не станем, перемрем скоро, кто в беде брошенный, кто предков прогневавший. Хотел веточек где для чума найти, но сестра сама на полу нашла уже, да и нельзя мужчине шесты ставить, пусть учится. Пока шила Сэрви я иглу у неё взял другую, чашку починил, оленю ногу из щепки прикрутил. Хромоватый олень стал, но стоит крепко, так и кажется, хочет скорее поскакать, нарты за собой потянуть. Голову наклонил игриво, словно девушка кокетливая, мол, погляди немножко, какая я хорошая, а много не засматривайся, мать рядом, отец с братьями заругают. Хочешь век глядеть так сватай быстрее, один ты что ли такой вокруг? Пока я оленем любовался, Сэрви легла на шкуру и задремала снова, устала все-таки, так ведь давно отдыхать ей время. - Гляди, поправили мы чум тебе, давай куклу переоденем, ей вот одежда нарядная готова, и спать уложим? Молчит Хад, спиной ко мне повернулась, я ближе подошел, руки от лица отнял, а под ними клюв утиный, вокруг кусочек ткани пришит с бисером, сзади косы прикреплены. Не ожидал я такого, право, хоть понятно сделалось, почему шипела Хад по-птичьи. У нас – то головы куклам из клювов делают, различают, утиный так женщина будет, гусиный, крупный, мужчина, маленькие клювики – это детки. Мы ведь, говорят, все из яйца птичьего получились, что люди, что земля с небом. А уткам и гусям везде хорошо, на земле, в воде, в небе ли, от холодов они в страну духов улетают, предков наших видят. Из кого еще игрушку делать, чтоб ребенку родной была, от горя хранила да учила на будущее хозяйство вести? - Ты кто такая? Зачем ня нэ мою сманивала? – хотел резко спросить, а сам чувствую, зря не надо обижать, без меня горя у неё хватает. - Кукла я, - шипит, - Сшила меня девочка, одна в семье была, одну меня и сделала. Мать с отцом жили не мирно, каждый по-своему все хотел делать, ссоры у них как вьюги зимой шли, одна за одной. Мать не хотела кочевать, думала продать все и к брату в город поехать. А отец ни в какую, тут дома мы, мол, а там все чужое будет, кто знает, найдем ли место свое, так ли сгинем. Дочка с отцом больше соглашалась, за то мать злилась на неё того хуже. Раз поругались они с отцом, мать взяла, да дочкин чум с куклой с нарт и выкинула. Они, видишь, ехать дальше хотели, вещи складывали. Дочка потом в слезы, где, мол, все мое? А мать в ответ сказала, что налетела вьюга сильная, замела все, чум сдула, оленей распугала, куклу заморозила. Вот играла бы в житье городское, беды бы не было. Тут я за голову схватился, какие же люди глупые на свет родятся. При мне мама раз наверно тысячу сестер учила, помните, какое у куклы житье, какой в вещах порядок, так и вы жить станете. -Кажется мне, худо дальше было? -Куда уж худо, поехали только, налетела буря снежная, руки вперед протянутой не различишь. Замело все, чум с нарт сдуло, оленей распугало, семью заморозило. Сэрви твоя добрая девочка, вас от того же спасла, не то замела бы всех, дальше бы не пустила. Зашипела, как снежок в очаг кинули, глядь, сижу я чуть от чумов наших подальше, Сэрви рядом спит на малице, а около неё кукла лежит в новой одежке, нарты игрушечные оленем запряженные, на них чум разобранный, хоть сейчас в путь отправляйся. Потом знаешь еще что было? Чуть времени прошло, пришел сезон гусей стрелять. Гляжу, сидит Сэрви с куклой, а над ними гусь один так и вьется, чуть не плачет, веришь ли, хуже человека замученного. Дядька его застрелил, а я маме говорю, сделайте вы с девочками куклу для Сэрви, не просто так птица над ней летала. Вышла кукла в синей малице, красивая, большая, сразу видно, хозяин хороший, человек серьезный. А после я сон видал, вроде зима, вьюга метет, а после раз и улеглась. И олень по тундре едет, отец дочку учит как им править, весело им, а олень хромой немножко, но быстрый на зависть.
