Пя. История шамана.

Правда ли, что учение у нас долгое? Вот тут и не придумаю, как тебе ответить, чтоб ты не решил, что таю я чего. Я-то, конечно, немало от тебя скрываю, чего нельзя пришлым говорить, сам понимаешь ведь, не дурак ты. И не смейся зря, я дурость за три дня пути чую. Просто спросил ты сложное, за себя могу сказать, а об остальных знать не знаю, не принято у нас обсуждать, кто у кого учился, кто что знает да откуда. Мало нас, видимся нечасто, а там уж почти все друг о друге ведомо, что можно, к чему зря болтать, без того дел всегда хватает. Я не сразу до конца выздоровел, долго еще спал больше, во сне ко мне прадед приходил, хоть и не очень мы с ним ладили. Он так ведь, слово доброго расскажет, три глупостей всяких. Забавно, конечно, знать, как себя насквозь проткнуть, как камни в руке крошить, да так, чтоб из горсти голышей речных холм обломочков до колена вырос. Только мне не то хотелось узнать, а про то, как с духами говорить, как порядок вещам вернуть прадед или не знал сам толком, или говорить-то и не любил. Слышал я, в других семьях родные такому учат или старики-соседи, коли рядом придутся. Ну, а мне так вот повезло, дед да тетка. С дедом мы под конец разругались вовсе. Он мне духа очага показать обещал, к огню подошел, будто ничего глупого на уме и нет, слова зашептал, тихонько, а я слушаю, знаю уж, что вижу запоминать надо. Замерло пламя, глядь, и не язычки привычные на дровах, девчонка сидит, лицом на мать мою похожа, будто сестра моя еще одна, платье сине-красное, чуть золой запачкано. Улыбается, а глаза строгие, что, мол, надо вам? – Не серчай, хозяйка, внука вот учу, – отвечает дед, а сам тихо-тихо крадется вокруг очага, обойти сзади его хочет. А он мертвый ведь, беду нам позовет, думаю, олени передохнут, нарты поломаются, была семья, станет птицам корм. Я его за рукав как дерну, куда ты, зачем, старый же, посиди-ка, дух переведи! Он разозлился, хотел меня оттолкнуть, а рукав, за который я держался, возьми и загорись. Зашипел дед, да глянул так, что я перепугался, без слов мысли его услышал, дескать, вырос внучок, да не такого я ждал, посмотрим еще, долго ли погоришь, высоко ли вырастешь. И помни, мол, высокое дерево быстрей сломается. С тем и разошлись, больше учебы от него не было. А тетка меня взялась учить другому. Коли, говорит, судьба у тебя такая вышла, надо знать, как с людьми себя повести, как поставить, чтоб не обдурили и не катался каждый встречный как на коне ломовом. Смешно сказать, тогда только я и узнал впервые, что конь – это как олень безрогий. После-то видел лошадей немного, тоже добрые они, с хозяином хорошим сживаются, не отличишь потом одного от другого. А вот что значит ломовой так и не знаю, по сей день. Не расскажешь ли? Как первый раз обо мне люди узнали, вовек не забуду, стыдно так было, боязно. Тут перед старшими стесняешься зря пройти, попусту слово сказать, а надо перед посторонними духов уговаривать, умение показывать, которого и сейчас-то не очень много, а тогда и вовсе, вороне на два клевка. У отца младший брат, он оленей не держал почти, так десятка два для себя просто. Он рыбу промышлял, морского зверя ловил, далековато от нас, понятно. Я раз с ним в историю попал, до сих пор вспоминать боюсь, как живы только остались, потом скажу толком. Две дочки у него родилось, по отцовскому занятию их прозвали, старшую Сяторей, младшую Сэрви. Лучше о них и не скажешь, сколь хочешь гадай, старшая-то на язык, ох, злая, кусачая, что уж, только тетки моей боялась, остальных и слушать не хотела, кто её переболтать не умел. Сэрви другая совсем: тихая, как рыба, в замор попавшая, когда вода в реке мутнеет, тухнет. Капризная рыба тогда к чистой воде уходит, а попроще к берегам поднимается, в притоки всякие, ручейки. Глупая тоже, коли зима студеная, там вся рыбешка и промерзнет до сердца. Маленькая Сэрви была, через неё видать было как снег на солнце блестит, худющая, одни глаза на лице видны. Говорила тоже плохо, считай, не лучше рыб отцовских, хоть и понимала все, делала, как мать учит. Я прежде их видал раза два, когда в гости приезжали на праздник, а Сэрви до того по рассказам знал только, пять зим прожила она, когда видались последний раз еще в колыбели лежала, понятно, из чума не выносили маленькую. После отец с теткой их видали, когда на торг ездили, а вместе сходиться не получалось. А как я от хвори отмахался, с дедом поссорился, брат с семьей нас нашел. Подивился я тихонько, как так, самое время ловли сейчас, выглянул осторожно из чума, на дядьку поглядел, ох, думаю, плохо все. Вижу, не то у них, а что не разберу, словно аркан вокруг него, запутанный, ветхий, как в земле забытый лежал, а его нашли и груз подвесили по глупости, вот-вот треснет и разорвется. Тут мне дед померещился, что, спрашивает будто, страшно? Это тебе не застуду с топором гонять, не из-за чужой спины на духов глядеть. Смолчал я, все-таки старший он, а уверенности я особой не чуял, так что, думаю, потом добеседуем, как дело покажет, кто прав. Слушаю, значит, тихо разговор, не выхожу, хоть они и не таятся. Дядька отцу сразу говорит, без всяких предисловий, мол, худо у меня дела, хоть в реку прыгай. Всё не так, неводы рвутся, а которые целые, так те рыба кругом обходит, словно ума откуда набрала. Наловил малость, хотел продать, веришь, за ночь вся протухла, вонь одна и досада. И в любом деле так, нет удачи, спутано все, крутит, из рук добычу рвет, а что не вырвет, то попортит. Тут меня как под бок толкнуло, аркан его путаный к отцу моему тихонько тянется, еле-еле, а коли не остановить, так захватит. Что ты будешь делать! Замешкался, не побежишь ведь отца от брата с криком оттягивать, сам знаю, дураком себя выставлю, а дела не поправлю. Тут, признаться, разозлился сильно, хотел деда позвать, нет, думаю, насмешки начнутся, а то хуже сделает. – Хаерад нэ, – говорю. – Ты меня заманила, в огонь закинула, к деду привела, он научил, как заяц по снегу следов накрутил, а теперь-то что? Показалось мне, дыра в чуме появилась, а в неё солнце летнее глянуло. – Что, – усмехается. – В призвании своем усомнился? Это ты правильно, еще ничегошеньки с тобой не ясно, стариков слушать еще не дело разуметь, огонь-парень. Иди к дядьке, поговори с ним, а там видать будет. И хоть робей ты, хоть туманом на ветру дрожи, жалости никакой, глядит лисой на мышь и улыбается. А у меня тут же и аркан из головы долой, соскучился, ни разу ведь с той поры не приходила. От света с волос в глазах мошка рябит, вспомнилось, отец давно сказывал, когда с матерью их только познакомили, он взгляд на ней стеснялся надолго задержать, обидеть не хотел, а как она отворачивалась, головой так следом и вертел, оленем привязанным. – Иди ты уже, не щурься тут! – как вожжами собаку стукнула, не скажешь, что больно, а мысли на место вернулись. – Здравствуй, отец Сяторей, давно ли с тобой беда случилась? Нахмурился отец, да и мне неудобно, аж изнутри жжет, не так беседу начинают, да коли увидишь, тонет кто, то долгие разговоры на потом оставишь. – Прости, – говорю, – отец, не просто тут все выходит. Отец, он сперва во мне сомневался, бывает ведь, заболеет кто, духов начнет видеть, а потом все на нет и сойдет, много тому причин. Или не придется он духам, или кто из родни не захочет, чтоб тадебя стал, воды родовые оленьи или собачьи в еду подольет, мало ли. Только хорошего не будет все равно, болеть человек станет, хорошо, если не помрет зря. Потом поглядел, как я от матери простуду прогнал, поверил. Тогда-то дед меня еще учил, все объяснял, как топор держать, какие слова петь, как духа не бояться. Я и не боялся очень, противный он больше, как болото сырое пахнет, да еще грязный, не знаю, есть ли жена у него, но если есть, то стыдно должно быть, жену-то по мужу судят. – Сын-то у меня в деда нашего пошел, – отец брату кивает, а тому и объяснять больше ничего не нужно. – Пусть он горе твое поглядит. Я стою и одного хочу, убежать подальше, спрятаться куда и сидеть себе тихо, чтоб аркана не видать, шепота в ушах не слышать, на звук реки далекой похожего. От него в висках больно, словно кусает кто, а не отгонишь. Однако не бегу, рассказ слушаю. Беда с ним еще прошлым летом началась, год почти что назад, а он терпел все, никого не звал, да и кого у нас-то позовешь, один тадебя умер недавно, второй далеко живет и его искать-то как мышь в тундре, долго и мыкотно. С тем и деда поминал, был бы жив, помог бы, глядишь. Тут Хаерад нэ мне и шепчет: – Ты жердью не торчи, видишь аркана конец, хватай и по нему-то иди, – недовольно так, а я и без того вижу, что у неё на уме, мол, что за дурак ты, простого не разумеешь. Противно за кожу истертую браться, тухлятиной пахнет, грязью какой-то, тошно. Я левой рукой ухватился, правой нос закрыл и песню себе запел, так все лучше казалось. Нет у меня оленя, Пешком я иду, По камням, по болоту, Нет у меня оленя. Нет у меня ветвей, Нет рук до неба, Корни одни хороши. Вырастут ветви от корней, Оленя поймаю, Деревом стану большим, Как оленьи рога. Иду, значит, а места знакомыми кажутся, вроде как сверни с тропки на запад и будет тебе берег знакомый, от костра пятно серое. Забавно вроде, а сам чувствую, не до того сейчас и вообще лишне туда соваться зря. Опять же про деда вспомнил, быстрее за аркан потянул, а он руки еще пачкать начал, жечь. Да еще запутать норовит, идешь, а он петляет, кружит, так по своим следам и топчешься. Раз пять так ходил, и ведь круг не очень-то малый, как стойбище большое обходишь, да по болоту, по камням острым, по щучьим костям. Птицы какие-то в деревьях кричат, солнце то сядет, то поднимется, а ночи и нет близко. Вижу, что в шестой раз пошел кружить, уже тропу скоро протопчу, остановился. – Что, скажи, прицепился? – как дерну аркан, чуть в узел не затянул. – Что дядьку мучаешь? Уходи отсюда, пока не поздно! Глянь, пусто у меня в руках, грязь одна осталась, а рядом мужик стоит в коричневой одежке, затасканной, латанной, да плохо, видно, вот-вот на рукаве прореха будет. – Тебе что до меня? Сам с делами разберусь, тоже мне, вчера из реки вынули, из колыбели выкинули, а уже умничает. Сделать мне ничего ведь не можешь. – Не могу, – отвечаю. – Давай так просто посидим, куда спешить теперь, – глазами Хаерад нэ ищу, да где там, один и есть посередь поляны, сзади болото, спереди лес. – А давай, – он соглашается. – Трудно год уж за дядькой твоим таскаться, устал малость. Так и не таскался бы, в сердцах хотел ответить, а сердиться зря нельзя, сам не уйду, родича сгублю, деда порадую, думать гадко. Сели чуть подальше от деревьев, друг на друга глянем и глаза сразу отводим, ясное дело, оба думаем, как друг друга надурить, заставить по-своему делать. А он еще усмехается недобро, словно уж примеривается у меня на шее затянуться. Я хвороста малость собрал, ладонь о ладонь потер, из следов от костра искры посыпались, на ветках бегать, играть принялись. Немного спокойнее мне стало, а мужик лоб потер, тину по лицу, значит, размазал, спрашивает: – У вас там загадки любят загадывать? Не то слово любят, как выйдет вечер свободный, садимся всей семьей, сперва кто из старших историю расскажет, а после угадываем кто что скажет. Весело так, не отгадывать даже, редко кто новое что припомнит или надумает, вместе быть хорошо. А приедут гости, их в тот же день спрашивать начнут, знаете ли новое что? Не простое, хитрое? Если отгадать долго не можем, смеху бывает, а как узнаешь ответ, того забавнее, как же, думаешь, просто ведь было, а я все перебрал, не попал. – Пожалуй, так, – киваю. – А тебе зачем? – Скука, – головой он чуть не поник. – Спроси у меня что-нибудь, – а сам от огня подальше отодвигается. Тут я и задумался, стой-ка, обхитрю я тебя. – Могу, только ты, если не угадаешь, должен будешь желание мое исполнить, да не бойся, я сложного не спрошу. Ухмыльнулся он не лучше льда, что под ногами у тебя треснул вдруг: – Спрашивай, по-твоему пусть будет. А я тут вот всерьез испугался, мало ли, много загадок у нас, да и случаев загадать не один, не два, трудно хитрую подобрать. На огонь уставился, дом вспомнил, маму, очаг в чуме. Кто мне разжигать его будет, коли Хаерад нэ как солнышко небесное, горит рядом вроде, а не ухватишь, в жилье не спрячешь. – А скажи-ка мне, что надоесть не может? Задумался мужик, волосы взъерошил, под рубахой плечо почесал: – Оленей ловить что ли? Хорошее дело, рога ему обовьешь, он рвется, а ты сильнее. Я прямо внутри сжался: – Нет, говорю, не угадал ты, а раз так, принеси мне этот камешек, – ухватил что под рукой лежало да в костер прямо и кинул. Он, вижу, чуть на меня не бросился, да в последний момент на руки мои глянул, видать, вспомнил, как я огонь разжег, отступил. – Ты мне еще поплатишься, – бормочет. А я смелее ему: – Обещал, так делай уж! Он к пламени приблизился, руку тянет, а его корежить начало, как кожу, что глупый кто близко к костру забыл. Я тут мужика на землю повалил, рукой горло прижимаю: – Что ты привязался, сказывай живо, не то в огонь кину, а разозлишь еще, так руками голыми подожгу, не будет тебе больше оленьих рогов! Вижу тут, туман вокруг нас сошелся, а в нем, далеко так, мутно, дядька у чума своего черную собаку привязывает, ружье мажет чем-то, кормит, значит. Не иначе, гусей стрелять хочет, они, коли черного пса увидят, будут над чумами кружить, кто уж их разберет, почему. Слышу еле-еле, дочку он зовет, а она бежала, под ноги не глядела, а отец у нарт аркан бросил, не то уронил. Сяторей, щука зубастая, через него и перелетела не глядя. Только перешагнула, как аркан мужиком, другом моим дорогим, поднялся, а вокруг отца петля затянулась. Значит, нельзя женщине через такие вещи переступать, а коли случилось, так скажи сразу, можно ведь поправить. Нет, молчала девчонка, не со зла, от страха, куда только зубы дела! Чуть хватку я тогда ослабил, мужика за ворот ухватил, идем, велю, обратно, поправлю я горе ваше. И даже жаль его стало, не сам ведь на дядьку набросился, зла ему пожелал, дурость довела. – Ты умеешь хоть? – щурится, а видно, веселее стал. – Больше твоего умею, – отвечаю, а сам его тащу, дорогу домой припомнить пытаюсь. – Я погляжу еще, – мужик отвечает, да нарочно за кочки ногой цепляется, мешает. – Отгадку только скажи, а? Я его по ноге пнул малость, мол, ты тут мне препоны не строй и отвечаю, помедлив: – Солнце надоесть не может. – Правда ли, огонь-парень? – голос рядом раздался, светом болото высушило, вижу, чуть-чуть мимо тропки нужной не свернул. – Верно, а на свой счет не бери, – откликаюсь, на Хаерад нэ не гляжу, досадно мне от неё, устал сильно, спать бы лечь, а нельзя, надо будет еще трав смешать, как дед учил, шерсти от бобра. Всех родных окурить-очистить, чумы, дело важное. – Ты не думай, это тебе разок повезло, дальше тяжелее придется, – она как обиделась, что ли, отвернулась, макушка только месяцем сияет. – Там увидим, одними загадками ты силен или чем еще. А мне до того ли? Весь в грязи, замерз, устал, а на руке аркан старый намотан. Дух-то его с тех пор мне служит, правда, болтун он знатный, все на загадках меня словить хочет, поквитаться.