Mayday

Все восемь лет, что Эдик был знаком с Воронцовой, он не уставал восхищаться ее извращенной изобретательностью, когда наблюдал со стороны, и проклинать – когда оказывался в эпицентре. Последнее ему выпадало не так часто, но каждый из случаев отпечатывался в памяти лучше иного клейма. Сашка умела не дать забыть о себе. Когда после обеда (но по ощущениям из-за позднего окончания ночной смены – ранним утром) телефон невнятно тренькнул из-под подушки, Эдик решил, что ему светит еще раз лицезреть боевую подругу на пороге, но все оказалось куда прозаичнее. И обеспечило пробуждение лучше трех чашек эспрессо. «С ювелиркой облом. Готовь ползунки». И как-то сразу захотелось закопаться туда же, под подушку, и не знать ничего ни о каких аукционах, оранских наследниках голубых кровей. Или хотя бы просто экстренно эмигрировать из страны, чтобы больше не ввязываться хрен знает во что. Мозоль на левой пятке активно зудела, намекая на то, что лучше б он тогда в клубе сказал свое уверенное мужское «нет» и потом пару дней отлеживался в отделении травматологии. Это все равно было бы менее болезненно, нежели то, что ему светит после сегодняшнего мероприятия. «Машина будет к семи», – гласило новое сообщение. То ли Воронцова догадалась о панически-дезертирских мыслях, то ли тупо забыла сразу сообщить эту информацию. Чертыхнувшись, Эдик все же принял сидячее положение и со страдальческим выражением лица уставился в зеркало напротив дивана. Взлохмаченная шевелюра, помятое лицо и дергающийся глаз – идеальный портрет «одного из самых завидных холостяков Европы». Надо проверить, не дежурят ли под его окнами бабы с паспортами в зубах. Спустя час – теперь-то стало понятно, какого черта женщины так долго собираются – отдаленное сходство с теми напомаженными аристократами, пиарящими своего стоматолога, в отражении с определенного ракурса начало проглядываться. Было бы крайне неплохо зафиксировать вот эту картинку и подавать ее всем желающим, кого надо соблазнить. Потому что в анфас уже было как-то не то, особенно если вдруг появлялась обычная человеческая мимика. Часы показывали без десяти, микроволновка пищала на все скромные сорок квадратов о готовности пародии на ранний ужин, какие-то явно инопланетные зеленые уточки жизнерадостно подмигивали косящим глазом с детских ползунков, брошенных на диван. Эдик всячески оттягивал момент упаковки «крайне ценной реликвии», силясь сохранить непроницаемое выражение лица и ледяное спокойствие, когда адски хотелось подолбиться головой о стену с отклеивающимися обоями. Почему-то просыпалась зависть к Кириллу, который даже в такой ситуации явно бы удерживал маску идеального равнодушия и отстраненности. Он бы наверняка даже упаковку от Роллтона подал как самую ценную вещь из королевских запасов. Эдик таких талантов не имел. И сомневался, что смог бы их натренировать за полчаса. Он до последнего надеялся на какой-то ювелирный гарнитур, и на то, что Воронцова пошутила, когда говорила про ползунки. Видимо, чувство юмора в тот момент у нее издохло, или просто юмор был черным. Поздно вечером подруга притащила маленький пакетик, из которого с торжественным видом вытряхнула нечто бело-сине-зеленое. Что при ближайшем рассмотрении оказалось подзастиранными детскими ползунками. На вопрос, откуда такое счастье – явно ж не из собственного детства – ему сообщили, что должна ж быть польза от наличия крестника. Особенно когда этого крестника свешивают на чью-то хрупкую шею. Эдик выразил свои горячие сомнения в том, что наследник голубых кровей мог носить какую-то тряпку странного вида, пусть и, чисто теоретически, за три сотки зеленых. Но все вопросы разбились о гранитную стену «хрен их знает, этих не-наследных аристократов» и были притоптаны пожеланием «морду кирпичом и побольше собственного превосходства во взгляде». Послеобеденное сообщение стало последним гвоздем в крышку гроба, который пора уже было начать самостоятельно себе строгать. Отступать некуда. Трель мобильного, который за пару часов успел нехило надоесть, оповестила о прибытии машины. Отметившись на всплывающем сообщении, что он сейчас спустится, Эдик стянул злополучные ползунки с дивана, взъерошил старательно укладываемую шевелюру, предполагая, что скоро будет полировать лысину, потому что такое количество стайлинга выдержат разве что ежовые колючки, и направил стопы в коридор.

***

Благотворительностью Эдик никогда не интересовался. Если говорить точнее, он не интересовался показной благотворительностью. Одно дело просто перечислить нуждающимся определенную сумму, а другое – пафосно торчать на мероприятии, где одна только аренда зала могла бы оплатить несколько дорогостоящих операций для тяжелобольных. В паре последних соток, сброшенных на чужой счет, было больше желания помочь, чем в миллионах зеленых, сбор которых сопровождался бешеной помпой. Единственное, чего добивались эти люди – поддержания своего имиджа. Посмотрите на него: он такой молодец, не забывает о тех, кто не имеет того, что имеет он. И даже готов расстаться с парой пачек купюр. То, что миллиарды под его задницей отняты у таких же неимущих, мало кого волнует. Дама, которую Эдик сопровождал по милости Сашки, оказалась организатором сегодняшнего мероприятия и достаточно известной в определенных кругах личностью. Сколько Воронцова ей заплатила и как вообще с ней рассчитывалась – было не его ума дело, но он догадывался, что одним спасибо здесь не обошлось. Ему еще почти не приходилось контактировать с личностями из этого социального слоя, если не считать того визита в галерею, и теперь, молча сопровождая хозяйку вечера, он начинал подозревать худшее. Если объект соблазнения окажется таким же непробиваемым и фальшивым, затея грозится рухнуть громче, чем могло подуматься изначально. Мысль о том, что сам он ничуть не чище сейчас – лжи еще больше, чем в любом из собравшихся – не облегчала участь. Эдик никогда не завидовал Воронцовой – скорее поражался, как она умудрялась выживать в этом обществе. Он рос иначе, воспитывался иначе, жил иначе. Чувствовал иначе. И постепенно начинал ощущать отвращение к самому себе, словно грязь, которой пропитались даже стены, медленно и безвозвратно покрывала каждую клеточку его кожи. За полчаса, что длилась предваряющая аукцион часть, он успел сорок три раза потянуться к часам, чтобы выяснить, как долго еще тут торчать, восемь раз улыбнуться на камеру, приобнимая свою спутницу, одиннадцать – удостовериться в том, что ни одна деталь образа не успела испортиться, и два – отчитаться Воронцовой о происходящем. Он немного жалел, что самой Сашки нет рядом: она, конечно, вынесла б ему мозг, но хоть как-то бы разбавила эту тягомотину приветствий, ничего не значащих коротких диалогов и сводящих скулы улыбок. Когда, наконец, начались торги, Эдик уже был готов от облегчения зайчиком пропрыгать по всему залу – еще пара часов, и он будет свободен. Правда, это должна была быть пара самых напряженных часов, но все же. Мелькнула было мысль не высовываться – на фото засветился, несколько раз представился кому-то (все, что он учил вечером, утром было выметено чертовыми ползунками) – но кровожадная ухмылка боевой подруги, растянувшаяся в воображении до гигантских размеров, остудила пыл. Первую пару лотов он пропустил: «не бросайся как оголодавшая собака на обглоданную кость» – звучало одно из наставлений Воронцовой. Он должен был наблюдать, но без особых действий. После третьего лота можно было начать проявлять интерес, но сначала лишь видом, и только потом – заявкой. Проблема была лишь в том, чтобы правильно оценить, на что именно он мог претендовать: ни какая-то артхаусная мазня, которой ему хватило на выставке, ни странная скульптура не вызывали желания вцепиться и утащить это с собой. Однако сидеть молча тоже было не комильфо, так что, когда ведущий продемонстрировал собравшимся высокие ботфорты цвета фуксии, щедро обсыпанные камнями и заклепками (ползунки вдруг показались совершенно нормальным лотом), «принц Адриан» сообщил поднятой табличкой о желании заиметь в свою коллекцию такие. За сто долларов. На его счастье, в зале нашлись более увлеченные ценители стиля, перехватившие этот шедевр пьяного сапожника за сто пятьдесят. Как после нашлись и фанаты старого сервиза из английского фарфора (тут даже Эдик не мог не согласиться – стоящая штука) и комплекта наград еще императорских времен. Последним лотом, на который он решил поднять табличку и даже немного «побиться» с еще одним заинтересованным, была странного вида глиняная ваза. От стартовой цены в пятьсот долларов рост пошел шагами в сотку, почти моментально подскочив до пяти тысяч. Цифра уже даже без пересчета на деревянные Эдику не понравилась, поэтому он махнул рукой, ожидая, когда ее перекроют. Однако вместо ожидаемого «пять сто» прозвучало «пять тысяч долларов раз». И «два». И «три». Когда звучный голос ведущего громогласным жизнеутверждающим «Продано!» подписал ему приговор, Эдик как-то совсем не внезапно захотел исчезнуть. Как и ожидалось, ничерта не обойдется. Благо, все покупки совершались уже после окончания торгов, перед фуршетом. Было время подумать, как дальше жить. И порадоваться, что дело не дошло до пятидесяти тысяч. Стараясь, чтобы пальцы не дрожали, когда он расстегивал портмоне, чтобы изъять оттуда пластиковую карту, Эдик нарочно медлил, придавая движениям расслабленности, и молился каким-то высшим силам. Кажется, за эти полминуты он успел пообещать бросить гонять зимой на трассе, перестать засовывать билетики в щели между сиденьями, и наконец жениться, чтобы успокоить страдающих на эту тему родителей. Какое из обещаний больше всего понравилось высшим силам – стоило подумать, но внезапно отрубившееся во всем здании электричество было тут же отнесено к впервые за двадцать восемь лет улыбнувшейся Фортуне. – Ой, – выдал мужчина, имени которого Эдик так и не запомнил, наблюдая, как экран считывателя погас. В ответ на молчаливо-безнадежный вопрос во взгляде Эдик покачал головой: налички нет. Совсем нет. Тем более в таких объемах. Не дурак же он таскать с собой пять тысяч долларов в кармане. Хотя, кто-то явно таскает. Было решено подождать, пока электричество вернут, потому что чековую книжку (вот незадача-то!) «принц» тоже не удосужился захватить. С милой улыбкой отходя к окну, из которого еще доносился какой-то намек на свет, когда вечернее небо заволокло тяжелыми тучами, Эдик задумчиво разблокировал экран мобильного, чтобы набрать несколько слов для экстренного сообщения. Как он будет оплачивать этот долг, сейчас его волновало мало – если он вдруг окажется не в состоянии выкупить лот на глазах у стольких медийных лиц и прессы, это будет куда хуже. И все же Сашкина ожидаемо-нежеланная реакция заставила зажмуриться и пожалеть, что он не курит. Нужен был какой-то способ расслабиться. Видимо, высшие силы соблазнило обещание жениться, потому что способ нашелся сам собой. – Романтично, не находите? – прозвучал где-то рядом женский голос. Эдик удивленно моргнул, оборачиваясь: что именно подразумевалось под «романтичным», он как-то не догнал. Или это такой новый способ подката? Дама, которая заговорила с ним, на глаза ему сегодня особо не попадалась: кажется, ее блондинистую макушку он видел среди присутствующих, но в торги она совершенно точно не ввязывалась. Вероятно, сопровождала кого-то более активного. – О чем вы? – все же решился он уточнить, убирая мобильный; надежда на положительный ответ подруги все же наивно скреблась где-то. – Окончание вечера, – пояснила незнакомка, обводя рукой с зажатым в ней бокалом с шампанским зал. – Фуршет при свечах – очаровательно, не правда ли? Только сейчас Эдик заметил, что от одного высокого подсвечника к другому сновали слуги, занятые необходимостью поддерживать хоть какое-то освещение, раз электричество возвращаться не спешило. К счастью, эти детали интерьера изначально здесь присутствовали, поэтому ошалело носиться в их поисках не пришлось. Музыканты, которым установили рядом несколько больших напольных подсвечников, продолжили прерванную игру, а гости, похоже, даже нашли особое удовольствие в изменении атмосферы. Если бы Эдик в силу обстоятельств не был так напряжен, возможно, он бы даже оценил произошедшее. А вот оценить внешность собеседницы не помешало даже это: типичная спутница богатых мужчин. Неплохая фигура, классическая укладка, платье до колена под удлиненным жакетом, загадочная улыбочка и стреляющие глазки. Даже если она и сопровождала здесь кого-то, уже через неделю могла появиться с другим, потому что находилась в постоянном поиске более выгодного кандидата. Эдику, в сущности, было глубоко наплевать на то, кем является очередная дама, пытающаяся с ним познакомиться – за два года работы в баре насмотрелся на всяких. Но определенного рода неприязнь все же появлялась. – Как вам понравился сегодняшний аукцион? – не дав молчанию стать окончанием разговора, осведомилась незнакомка. Мысленно кивнув в подтверждение своей теории, Эдик неопределенно улыбнулся. – Крайне занимательно. Та картина, в первой десятке, была довольно интересной – даже жаль, что не удалось ее заполучить. – Но вы все же что-то приобрели, не так ли? Либо она прощупывала его финансовые возможности, либо пыталась хоть какую-то ниточку разговора продлить как можно сильнее. Ничуть не обрадованный напоминанием о его незапланированной покупке, Эдик с той же полуулыбкой подтвердил: – Безусловно. Прекрасную вазу двенадцатого столетия. А вы, миссис?.. – Мисс, – поправила она. – Елена, обойдемся без фамилий и отчеств. Рыбка сама прыгнула на крючок? Выуживая остатки знаний из каши в голове, Эдик клюнул воздух над протянутой рукой уже-не-незнакомки. И, похоже, его главной цели. По крайней мере, если других дам с таким именем и слишком уж очевидной тягой к состоятельным мужикам тут не наблюдалось. – Адриан. И, прошу, обойдемся без титулов. Кокетливый смешок собеседницы возвестил о начале игры.

***

За пять лет, прошедших с момента появления штампа в паспорте, Сашка научилась держать себя в руках. Изредка. Когда это было выгодно. Сейчас же необходимости играть в спокойную рассудительную мудрую женщину не было, поэтому она с наслаждением устроила последний полет какой-то кружке с фиолетовым слоником, черт знает как оказавшейся в квартире. Явно китайский материал горячего поцелуя со стенкой не выдержал, обиженно отозвавшись звоном сотни разнокалиберных осколков. Если бы не энное количество километров и уголовный кодекс на месте кружки оказалась бы голова Эдика. Буравя взглядом экран мобильного, на который был выведен текст последнего сообщения, Воронцова размышляла, какой процент содрать с лоханувшегося друга. Сумма, которую он просил перевести как можно быстрее, была почти полностью равна той, которую она обещала ему в случае успешного исполнения плана. Но до последнего шага, приводящего к победе, была еще очень длинная дорожка. И оплата должна была произойти после, а не до этого. Мазнув пальцем по дисплею, Сашка оценила баланс карты и еще раз взглянула на цифры, указанные в сообщении. Начала закрадываться мысль продать Эдика рабовладельцам, чтоб отработал. Превращаться в банкрота так рано Воронцова не планировала. – Как-то неубедительно ты кухню громишь. Без энтузиазма, – сообщил Кир, привлеченный грохотом. Насупившееся лицо супруги, недовольно взглянувшей на него исподлобья, вызвало смешок: двадцать шесть превратились в десять. Между забравшейся с ногами на табуретку Сашкой в длинной домашней майке, с шухером на голове и следами шоколадного мороженого на лбу (ему всегда было интересно, как ей это удавалось) и образом, выставляемым на показ, не было почти ничего общего. – Беспокоишься за кофемашину? – хмыкнула она, выскребая остатки десерта из пузатой креманки. Кир невольно бросил взгляд на упомянутую технику, чтобы убедиться в ее сохранности: с благоверной бы и вправду сталось упокоить драгоценный агрегат: когда-то они уже лишились по ее вине блендера, оказавшегося в непосредственной близости от взбешенной Воронцовой. – А есть необходимость? Сашка в ответ только шумно засопела, с сожалением облизывая ложку. – Этот идиот умудрился выиграть на торгах. Еще и было б что ценное, блин! Какая-то хрен-пойми-какого-столетия ваза, которую и за сто евро не толкнуть. А он ее за пять – пять, мать его! – тысяч зеленых. – Может это была любимая ваза его прадедушки, утерянная несколько десятилетий назад, которую он опознал по сколу в виде звездочки? – с усмешкой предположил Кир, двигаясь в сторону холодильника и по пути забирая у супруги пустую креманку, чтобы определить в посудомойку. – Да хоть прабабушки, – фыркнула та, – только деньги-то на эту вазу уходят мои. – Ты еще скажи, что кровно заработанные, – посоветовал ей нырнувший в холодильник муж. Заплыв оказался неудачным, если только ни в чьи планы не входило грызть металлическую решетку и закусывать пластиковыми ящиками. Сашка в ответ на это только беспечно передернула плечами. – Я ж не уточняю, чьей кровью они зарабатывались. И вообще, если так продолжится, мы обанкротимся быстрее, чем вернем компанию. «В богатстве и в бедности, да?». Хотя тут стоило добавить еще «в голоде и непрекращающемся ремонте». Изредка вырывающееся «мы» всегда игнорировалось внешне, но казалось каким-то неправильным внутренне. Чужим. Несуществующим. – Проще было бы проверять Каллистратову на стойкость ориентации, – заключил Кир после беглого осмотра контейнеров в тумбах. Паста, это, конечно, хорошо. Рис не хуже. Но в пустом виде как-то пресновато. Все намекало на то, что выходной, который планировался в четырех стенах, должен был под конец дня перетечь в прогулку до ближайшего приличного гипермаркета. Желательно, на другом конце Москвы, потому что в этом округе за два с половиной года они успели как минимум по разу обрести возможность пообщаться с администрацией на тему порчи имущества. Складывалось впечатление, что еще через пару лет им придется заказывать продукты из соседних городов или вообще эмигрировать. Можно, конечно, вообще перестать готовить, особенно если учесть, что Сашке эта наука вообще не давалась без вреда для здоровья (наблюдать за шипящей проклятия супругой было забавно, но возиться с ее ожогами и «боевыми ранениями» – не особо), а Кир за пять лет хоть и освоил несколько десятков блюд, но любовью к процессу не проникся. Однако к ресторанам требования у обоих были высокие, и с текущим финансовым положением уже через пару недель пришлось бы перейти на лечебное голодание. – Я бы с большим удовольствием того нового мужика соблазнила, – поморщилась Сашка, вспоминая Каллистратову и вбивая данные банковской карты друга: сама кашу заварила, сама и расплачивайся. – Но если этот крайне умный тип лоханется еще раз, выкручиваться будет сам. Подведя черту под ситуацией, она лениво сползла со стула и прошлепала к раковине, чтобы вымыть отполированную языком ложку. Дурацкая детская привычка сохранялась и в двадцать шесть. – Фея-крестная превратилась в мачеху раньше полуночи? – Золушка бракованная попалась, – парировала Воронцова, оборачиваясь и невольно задевая локтем рядом находящуюся гору посуды в сушилке, по высоте способную конкурировать с Эверестом. А вот о надежности этой конструкции вообще не стоило заговаривать: составляла все, что могло и не могло здесь находиться, Сашка. Не включающая в такие моменты голову. Скорее просто пытающаяся разделаться с муторным занятием поскорее. Торжественный грохот, созданный грудой рухнувшей в мойку посуды, заставил Воронцову тихо ойкнуть и принять как можно более невинный вид. Кир только устало оценил масштаб бедствия, попутно отмечая себе, что придется купить еще и салатник – угробленный в эту минуту оказался последним из тех, что имелись в квартире. Подхватывая разрушительницу под белы рученьки, он отправил ее переодеваться. Вялое возмущение (планы на сегодняшний день были домашними у всех обитателей квартиры) было пресечено напоминанием о результатах сольных походов Кира за продуктами. И о том, что количество лишних предметов в доме уже стремится к нулю, в то время как еще остались гипермаркеты, не знающие о способности Сашки случайно устраивать погром. Вздрогнув при воспоминании о белокочанной капусте вместо брюссельской (один хрен на вид, только размеры разные; сказано ж было – круглая, чего возмущаться?) и о мелких креветках с Владивостока вместо крупных тепловодных, Воронцова даже нашла в себе силы раскрыть шкаф, чтобы найти там чистые и не требующие глажки джинсы. Муж умел готовить, но покупка продуктов по списку не входила в список его талантов. Тот, кто назвал Москву большой деревней, определенно это сказанул не от балды. Две с половиной тысячи квадратных километров, а шансов наткнуться на кого-либо знакомого было ничуть не меньше, чем в поселке на десять дворов. И ладно б речь шла о центре, куда и туристов, и не-туристов тянуло в любое время суток, да и северную зону посещать стали с особой частотой. Но какого ж хрена в Ростокино? Всех резко ближе к ночи потянуло на природу, а единственной зеленой площадкой в огромном городе оказался Ботанический сад? Если бывшую одногруппницу отвлек цепляющийся за ее юбку ревущий ребенок (Сашку захлестнуло одновременно и отвращение к спиногрызу, и благодарность за то, что по его милости эта не самая приятная для нее баба вынуждена была попрощаться), а от одного из коллег отца удалось «спрятаться», едва не сбив мужа, катившего тележку (ему стоило огромных усилий не врезаться из-за порыва благоверной в пирамиду из конфетных коробок), то следующая не менее «радостная» встреча подарила стойкое желание выбираться на улицу только с париком и в солнцезащитных очках, не снимая их даже в помещении. – Алекс? – грубоватый голос с удивлением и радостью прозвучавший в метре от нее, заставил Воронцову похолодеть. Запнувшись на ровном месте, она по инерции вцепилась в стеллаж с банками, стоящий рядом. К счастью, закреплен он был надежно. Делая вид, что она просто заинтересовалась компотом из вишен, Сашка изобразила искреннюю занятость и врожденную глухоту. Если бы это помогло. Горячая рука легла на обнаженное плечо (кожанка была сброшена еще на входе и вручена Киру), и вынуждая обернуться. Сделать вид, что лицо возвышающегося над ней на целую голову мужика ей не знакомо, не вышло. Страх, промелькнувший в глазах, все говорил сам за себя. – О, – стараясь, чтобы голос звучал ровно, она даже криво улыбнулась. – Привет. Зажатую в руке банку очень хотелось со всей дури опустить на голову давно-забытого-и-вычеркнутого напротив. Если б только видеокамеры не были натыканы на каждом квадратном метре. В тюрьму не хотелось. Тем более что этот ее и там достанет. Рука, лежавшая на плече, скользнула выше, чтобы с нежностью провести по скуле и коснуться коротких волос. Жадно рассматривающие ее серые глаза пугали своим сумасшедшим счастьем, вызванным нежданной встречей. Тело оцепенело, хотя разум понимал, что здесь, в столь оживленном месте, ей ничего не сделают. Памяти только это никто не объяснил. – Тебя и на минуту оставить нельзя – сразу мужиков цеплять начинаешь. Саркастичный голос мужа над ухом в этот момент показался самым желанным звуком. Удалось даже выдохнуть (оказывается, она не дышала) и сделать короткий шаг в сторону на негнущихся ногах, чтобы почувствовать тепло чужой-родной груди, в которую уперлась лопатками. – Они сами меня цепляют, – старательно-насмешливо, но хрипло. Чужая рука была вынуждена опуститься, не чувствуя больше контакта с гладкой кожей. Незнакомец обвел взглядом стоящую перед ним пару, что-то старательно выискивая. Посерьезнел. – Ты вышла замуж. Тяжело сглотнув, подавив в себе желание вцепиться в ладонь стоящего за левым плечом супруга, Воронцова качнула головой: – Я и была замужем. В глаза напротив смотреть очень не хотелось, но и разорвать зрительный контакт не получалось. Паника гулом разрасталась в ушах. – Поздравляю счастливчика, –  практически моментально отреагировал незнакомец, едва одарив вниманием Кирилла. Если бы тот не ощущал иррациональный страх благоверной, так ей не свойственный, он бы ответил чем-то колким на эту фразу. Но ситуация не походила на обычное столкновение бывшего и нынешнего, особенно если учесть, что характер их отношений не предполагал каких-либо разборок за измены или добрачные связи. Сашка боялась не этого. И дрожала точно не от нахлынувших чувств из-за внезапной встречи. Точнее, не от любви и страсти. Коротким кивком показав, что поздравление принято, Кир приобнял жену за талию и потянул за собой. То, что она желала как можно быстрее исчезнуть отсюда, не требовало пояснений. – Мы опаздываем. Сейчас еще в очереди на полчаса зависнем, – «напомнил» он ей. Сашка озадаченно посмотрела на часы, делая вид, что вправду забыла о времени, и обернулась через плечо, чтобы виновато улыбнуться старому знакомому и махнуть на прощание рукой. – Была рада встрече. Ложь. Насквозь пропитанная чтоб-ты-больше-никогда-не-появлялся требованием ложь. Куда сильнее она была бы рада, если бы тяжесть преступления позволила суду тогда вынести смертельный приговор. Нет человека – нет проблемы.