Mayday

Фальшивая ценность Пустых откровений Для всех очевидна, И этим смешна. (с) Канцлер Ги

Черный внедорожник, урча, выполз на проспект Мира, и перегнувшаяся в сторону заднего сиденья, чтобы сбросить туда клатч, Сашка, краем глаза отметившая дорожную ситуацию в обратном направлении, порадовалась, что им сейчас в центр, а не оттуда. Но радость была преждевременной: стоило на четверть часа расслабиться и прикрыть глаза – если за рулем оказывалась не она, Воронцова моментально начинала засыпать – как Москва напомнила о своей главной сущности, которую так любили поливать грязью все кому не лень. Хорошей восьмибалльной пробкой, обещающей здоровый сон на ближайший час, только без эффекта детской колыбельки. Недовольно цокнув языком, она потянулась к телефону, чтобы включить музыку в салоне, но выронила аппарат из рук, когда над ухом раздался обманчиво-спокойный голос мужа, явно вдохновленного пробкой: – Ты ничего не хочешь мне рассказать? Начало разговора походило на типичный вариант из какого-нибудь среднестатистического фильма, где герои пытаются десять серий выяснить, кто с кем спал, а в итоге это оказывается совершенно неважно, зато эфирное время занято, зритель привлечен и отсидел свои десять часов перед экраном. Однако текущая ситуация не имела ничего общего с мыльной оперой и блеющими персонажами, которые никак не могли объясниться между собой. Подняв мобильный с пола и все же выполнив задуманное, Сашка наморщила лоб, изображая активную работу мысли. Спустя мгновение по ее лицу расползлось искусственно-виноватое выражение. – Я сожгла и выкинула твою новую рубашку, – покаянно сообщила она. – Хотя, возможно, стоило оставить – для лета б вентиляция на спине сгодилась. – Спасибо за напоминание, – хмыкнул супруг, – минус триста семьдесят долларов. – И утюг, – буркнула Сашка, чем вызвала у Кира смешок. Ее талантам он поражаться не уставал, хотя уже вполне привык. – Еще сотка. И все? – Про постиранный паспорт ты вроде в курсе, – она пожала плечами, делая вид, что не понимает, каких признаний еще от нее ждут. Прекрасно зная, до чего пытается докопаться муж, надеялась, что он быстро сдастся. Сегодня это в его планы не входило. Навигатор уверял – на Садовом можно стоять до ночи, и как-то в очередной раз подумалось, что квартира за МКАДом, тоже, в сущности, неплохо. Если нет необходимости мотаться в центр или через центр в час пик. Черт их понес сегодня в такое время в Ростокино-то? Выходные рабочего класса и их личные выходные никогда не стыковались, пора было это уже запомнить. Зато за время вынужденной стоянки можно наговориться вдоволь. Точнее, выяснить все интересующее. Вряд ли благоверная решит уйти от ответа в прямом смысле, вышагивая по Садовому на своих двоих. Особенно если учесть, что весна баловала москвичей ежедневным затяжным дождем, а кто-то совершенно не умел одеваться по погоде. – Алекс, я ж все равно узнаю, что это был за тип, – скучающим тоном уведомил ее Кир, ничуть не блефуя: он вполне мог докопаться до всего сам, не раскручивая жену на разговор, но это отнимет больше времени, которого у них могло не быть. В ее же интересах лично рассказать. Та, похоже, намеревалась держаться до последнего. – Твое собственничество все прогрессирует, – тоном профессионального психотерапевта отметила она, – с этим пора что-то делать. – Не раньше, чем мы разберемся с твоим бараньим упрямством. – Не припомню, чтобы оно мне мешало. – Мое «собственничество» меня как-то тоже не тревожило. – Вот и отлично, – довольно заключила Сашка, отворачиваясь к окну. Пейзаж особого интереса не представлял, но так было проще не ощущать сверлящего ее взгляда супруга, который вовсю пользовался тем, что особой надобности следить за дорогой пока не было. Транспорт двигался с такой скоростью, что даже инвалид без коляски обогнал бы его за считанные минуты. С минуту понаблюдав за старательно удерживающей вид крайней увлеченности расходящимся дождем женой, Кир побарабанил пальцами по кожаной обивке руля. – Алекс, что это был за мужик? – из голоса исчезла всякая насмешка и сарказм: абсолютно холодный жесткий тон. Сашка никогда не боялась мужа, да и в целом не относилась к категории тех людей, которые могут позволить страху овладеть собой, но в такие моменты теряла всякую способность ерничать, потому что явно ощущала эту сталь, готовую тисками сомкнуться на ее шее. – Какое тебе дело? – Не хочу успокаивать тебя после ночных кошмаров, – абсурдное сочетание ехидства и полного равнодушия. Прикрыв глаза, Воронцова, все так же не поворачиваясь, выдавила из себя кривую усмешку. Иногда хотелось спросить, человек ли ее муж. И кем является она, если умудряется существовать – и даже жить – с ним. – Словно ты это когда-то делал. Она просто не видела смысла в откровениях. Ее личные проблемы оставались тем, что принадлежало только ей. Равно как и проблемы мужа она не затрагивала никогда. В их союзе вообще не было принято пытаться сделать что-то общим, пока это что-то само не затрагивало обоих, как случилось с компанией. До тех пор, пока можно было решить все самостоятельно, ни один из них не прибегал к помощи другого. По крайней мере, если эта помощь не может сыграть на руку. Сейчас она сомневалась, что есть необходимость просить найти выход за нее или даже вместе с ней. Потому что конкретную цену этой услуги назвать не могла, а просто держать долг – глупо. Однако то, что она снова по уши в дерьме, сложно было отрицать. Сашка действительно обладала талантом цеплять на свою задницу подозрительных типов. Но одно дело, когда все заканчивалось простыми человеческими странностями, которых не лишен никто. И совсем другое, когда у потенциального воздыхателя обнаруживались явные психические отклонения, которые не получалось игнорировать, переводя в категорию милых «особенностей характера». Даже нынешний «металлург» на фоне этого психа казался идеальным выбором в качестве спутника жизни. Он, хотя бы, не пытался добиться ее расположения всеми возможными и невозможными способами. Когда Сашка называла мужа собственником, она нарочно гиперболизировала эту часть его натуры. Действительно существующую, но по сути не доставляющую никому дискомфорта. Ее все устраивало. В их браке это было абсолютно нормально, абсолютно законно с точки зрения выдвинутых друг другу требований. И совершенно другой вид принимал собственнический инстинкт совершенно левого мужика. Одержимость. Совсем не в том ванильно-слащавом виде, в каком привыкли воспринимать это юные умы, зачитывающиеся низкопробными романчиками, где жертва так соблазнительно и беспомощно стонет и извивается, умоляя отпустить ее, но уже от второго поцелуя течет, а от четвертого кончает и решает остаться со своим похитителем на всю жизнь. Ведь это так черт-побери-романтично, когда тебя абсолютно лишают возможности выбирать и приковывают к батарее, чтобы не сбежала. Когда ставят перед фактом, что ты или с ним, или мертва. Когда с безумными налитыми кровью глазами убеждают, что только он обеспечит светлое будущее, что вы будете счастливы, а для этого тебе нужно стать послушной, и еще несколько ударов ножом в этом помогут. Сашка находила извращенное удовольствие в отличных от нормальных отношений с мужем, но то, что происходило между ними – выглядело абсолютно цивильно и невинно, в сравнении с тем, что ей пришлось пережить один-единственный раз. Наверное, это было наказание свыше за ее легкомысленность. Второй год брака мало чем отличался от первого – они все так же жили как чужие друг другу, и единственное, что вынуждало держаться на одной территории, помимо квартиры, это компания, которая только-только начала развиваться. Подписавшая согласие на участие в делах супруга, Сашка одновременно с этим подписала и брачный контракт, который они целую неделю составляли, сверяя каждый пункт с приглашенным юристом. Момент о свободных отношениях, которые не пресекаются до тех пор, пока не попадают на обложку прессы, устроил обоих: ни Сашка, ни Кир не намеревались приносить клятвы верности. Их брак стал лишь удачной договоренностью, которая не изменяла привычного ритма жизни. Совсем не то, чего желал Воронцов-старший, когда насильно выдавал дочь замуж. Совсем не то, о чем думали родители Кирилла, знакомясь с его женой. Совсем не то, что видели все окружающие. Впрочем, некоторые, кто не читал глянцевых изданий, вообще были не в курсе, что они женаты. Кольца носились лишь в нужные моменты для прессы. Общая фамилия тоже. С Ником Сашка познакомилась на какой-то вечеринке: то ли чей-то девичник, то ли чье-то повышение отмечалось – попробуй разбери на третьем часу активной пьянки, где гости не знают хозяев, а хозяева не в курсе, почему список из сорока персон стал списком на сотню. Каким ветром сюда занесло саму Воронцову, она уже и не помнила: она вообще мало когда спрашивала, зачем ей принимать то или иное приглашение, если его притаскивала рыжая – почти любое такое мероприятие могло принести полезные знакомства. Их же, как известно, много не бывает. Чем больше связей и информации в руках, тем выше степень власти и возможностей. Симпатичный мужчина, на котором не висела никакая баба, быстро привлек ее внимание, но если бы она знала, чем окончится их знакомство, ни за что бы не приняла из его рук в тот вечер виски. Хотя инициатором всего последующего вряд ли стал алкоголь – никто ни с кем не переспал через полчаса, что было даже удивительно. Но если бы тогда жест внимания оказался проигнорирован, возможно, дальнейшее развитие отношений не случилось бы. Ник (полного имени она так и не узнала, как и фамилии) представился владельцем молодой сети фитнес-клубов, о которых сама Сашка слышала лишь краем уха: этой сферой она особо не интересовалась. После того, как на спорте был поставлен крест, она лишь периодически поддерживала форму индивидуальными занятиями с одной из бывших знакомых, подавшихся в тренеры. Ей было этого достаточно, поэтому куда бегают любительницы пафосных селфи в обтягивающих лосинах со старательно откляченной задницей, она понятия не имела. С его слов, Воронцова выделялась из толпы именно спортивной формой, даже несмотря на (как это позже выяснилось) давно вычеркнутую из жизни гимнастику. Действительно ли этим она зацепила, или же у него были какие-то свои пунктики, которые он не афишировал, ее не волновало ни тогда, ни сейчас. Это знакомство подарило интересную получасовую беседу, после которой было решено свалить из нетрезвого общества (Сашка никогда не ставила своей целью напиться на таких мероприятиях), вследствие чего разговор продлился еще на четыре часа, пока молодые люди гуляли по ночной Москве. Возможно, разошлись бы они еще раньше, но зарядка на мобильном померла одновременно у обоих, машину никто не брал, такси вызвать не было возможности, поймать тоже (для этого наличка нужна, которой не было – ее давно уже заменил бездушный пластик), а метро открывалось лишь в половине шестого. На Киевской разъехались в разные стороны, и Сашка не думала, что они встретятся еще, хоть она и оставила Нику свой номер, записав тушью на его руке: ни ручки, ни бумажки, а заряд на мобильном восстанавливаться самостоятельно не научился. Мужчина же явно имел свои планы на нее, потому что позвонил уже вечером, предложив пересечься на Музеоне. Не питавшая особой любви к пешим прогулкам Воронцова согласилась не сразу, но на третьей минуте уговоров сдалась. В конце концов, собеседник попался вполне себе интересный. Это были странные отношения с точки зрения Воронцовой. Она привыкла к кратковременным романам, когда оба просто отвлеклись, провели ночь или несколько вместе, и разбежались, не вспоминая друг друга. Это было удобно. Это было просто. Это было идеально. Никаких требований, никаких обязательств, никакого чувства вины, никакой необходимости мучиться за параллельность жизней. Потому что основная не имела права рушиться какими-то побочными ответвлениями. Они ничего не значили. Ник отнесся ко всему иначе. Не знающий о статусе Сашки, он вел себя как влюбленный мальчишка. Какие-то дурацкие свидания, какая-то тошнотворная нежность, какие-то глупые сюрпризы, какая-то романтичная чушь. Если бы не химия, которая порой мелькала, оканчиваясь жаркими поцелуями в примерочной, на автостоянке, между стеллажами в книжном, все бы закончилось очень быстро. Впервые Сашка сама пыталась понять, когда они уже наконец переспят и поставят точку. Это начало превращаться в какую-то цель, которую следовало просто достигнуть, чтобы перейти к новой, никак не связанной с конкретным мужиком. Но цель все сдвигалась, потому что Ник не хотел спешить. Мужик, черт побери, не хотел спешить. У Воронцовой это в голове не укладывалось, вызывая приступы нервного смеха, когда она обсуждала ситуацию с Риткой. Та только философски пожимала плечами и подкалывала подругу тем, что такой целеустремленный воздыхатель ведь и до ЗАГСа дело довести может, прежде чем согласиться с ней переспать. Рыжей очень хотелось понаблюдать за моментом, когда обнаружится наличие штампа в потенциально чистом паспорте. Сашке же все сильнее хотелось послать все к черту. Собственно, именно это она и сделала, когда в очередную их встречу (кажется, двадцать вторую за тридцать дней) Ник начал снова расписывать перспективы их совместной жизни. То ли на сей раз он это представил слишком красочно, то ли и без того подозрительно резиновое терпение решило лопнуть, но Сашка решительно сообщила, что кто-то чересчур размечтался и ни на какое «совместное» будущее она намеков или согласия не давала. Ник вроде как понял, даже целых три дня вообще не звонил и никак не давал о себе знать. Сашка выдохнула, но, как оказалось, слишком рано. – Всего лишь один гребаный уголовник, – механическим голосом сообщила она после долгого молчания, продолжая смотреть перед собой: машины, похоже, двигаться вообще не намеревалась. Впрочем, едва ли она замечала, что происходит на дороге, как-то неудачно (а бывает ли иначе?) задохнувшись слишком ярким воспоминанием и невольно дотронувшись до правого бока. Боль прошла – шрам остался. Для мужа – очередное неудачное приземление: он знал о её таланте к нечаянному членовредительству; в действительности – ножевое ранение. Ей крайне повезло, что Кира в Москве тогда не было, а она сама официально свалила в Америку. Которая находилась где-то в Новогиреево. – На тебя нормальные мужики смотреть перестали, что ты заводишь знакомства с уголовниками? – прокомментировал новость Кир, хотя за привычным равнодушным сарказмом читалось что-то жесткое. И если бы Сашка повернула голову, увидела бы, как потемнели глаза мужа. Только ей в этом не было необходимости – она не ждала ни понимания, ни интереса, ни участия. И рассказывать не стремилась. Но порой проще выдать супругу запрашиваемую информацию, нежели пускаться в выматывающий спор. – А на тебя трансы вешаются, но я ж молчу, – Сашка пожала плечами, вытягивая из бардачка маленькую бутылку Перье и размышляя, стоит ли тянуться назад к пакетам, чтобы выудить оттуда нечто съестное. Желудок уже начал урчать, намекая, что мороженое – ничерта не ужин, особенно если обеда не было. – Что этот мужик хотел от тебя? – То, чего не хотел ты, – фыркнула Сашка, делая глоток минералки. – Жениться. – Начинаю чувствовать себя единственным, не желавшим затащить тебя в ЗАГС. Вокруг Воронцовой и вправду крутилось слишком много «прЫнцев», стремящихся заполучить её в спутницы жизни. Правда, стоит отдать должное ситуации, они едва ли знали её больше чем ту красивую картинку, которая упорно демонстрировалась всем и каждому. А если бы однажды поняли, что скрывалось за отполированной маской, вряд ли бы в трезвом уме поставили подпись. Хотя товарищей, которые принимали идею короткого романа на неделю-полторы, к счастью самой Сашки, было куда больше. Просто муж чаще знал именно о категории с серьезными намерениями. – Видимо, именно поэтому тебе такое счастье и досталось. – Скажи, когда появится новый претендент на твой паспорт – вручу ему и даже приданное наскребу. Проигнорировав мужа, Сашка все же пересилила лень и нырнула в проход между сиденьями, чтобы поворошить рукой в ближайшем пакете и выудить оттуда жестяную банку с печеньем. Еда не ахти какая, но если учесть, что рестораны по пути не попадаются, а до дома еще больше часа черепашьей езды… либо так, либо на метро пересаживаться. Последний вариант не улыбался. Совсем. Но забросить в желудок хотя бы пару печений помешал разоравшийся на всю машину мобильный: музыка в салоне сразу затихла. Незнакомый номер желания отвечать не вызывал, поэтому Воронцова привычно ткнула пальцем по красному кружочку, но кто-то на том конце провода оказался достойным представителем рогатых парнокопытных – звонок повторился. Аж четыре раза. Кир, которого периодические попытки телефона прервать неразборчивое женское пение еще менее разборчивым мужским успели подзадолбать, потянулся было, чтобы сбросить и закинуть неизвестный номер в черный список, но взвинченная до состояния, в котором хотелось вцепиться в чужую руку зубами, Сашка добралась до своего мобильного раньше. Злобно протянув ползунок вправо, резко рявкнула: – Да?! И тяжело сглотнула, стоило узнать голос в динамике. – Ты стала неприветливой. Кажется, стоило позволить Киру сбросить и заблокировать данный номер. Хотя, она слишком хорошо знала настойчивость этого типа – ему бы ничего не стоило позвонить еще с десятка разных. Или лично явиться. Пожалуй, телефонный разговор являлся еще довольно безопасным вариантом. – Что ты хочешь? Собеседник усмехнулся: – Тебя. – А по-скромнее желания есть? – стараясь, чтобы голос её звучал обыденно, уточнила Воронцова. Дышать становилось все сложнее – она нервничала крайне редко, особенно так. Даже в их самые жесткие скандалы с Киром не было такого выматывающего и вызывающего тремор рук ощущения бесконтрольного страха. – Совсем не рада мне? Сжимая в руке забытое печенье так, что оно почти моментально осыпалось крошками на джинсы, Сашка ртом попыталась поймать хоть немного воздуха, почему-то неожиданно горячего и густого. Кир, краем глаза наблюдающий за супругой – пробка интереса совсем не представляла – нахмурился. Но не вмешивался. – А должна? Убедить себя в том, что с психами нужно разговаривать осторожно, было крайне непросто, особенно с учетом того, что Сашка вообще не была склонна подбирать слова для сохранения чужой тонкой душевной организации. Очень тянуло намекнуть, что за решеткой эта рожа смотрелась куда симпатичнее. И услышать приговор судьи она была рада куда как больше. – Я ожидал более теплого приема. Ты могла бы за три года стать умнее. А ты так ничего и не поняла. О, она многое поняла. Хотя бы то, что первые полгода после той проклятой истории она боялась каждого мужика, исключая разве что собственного супруга. Хотя это не мешало целый месяц ей шарахаться и от него. И то, что в руках больного ублюдка даже карандаш может стать реальным оружием. А она, кажется, в определенный момент была готова запачкать руки кровью, лишь бы все закончилось. – Что. Тебе. Нужно. Не вопрос. Не утверждение. Вообще черт-знает-зачем произнесенная фраза – только ради того, чтобы не сказать нечто опасное. В первую очередь – для нее. Рука продолжала сжимать крошки песочного печенья, короткие ногти впивались в кожу. – Я же сказал – тебя, – словно маленькой, с насмешкой, фальшиво-терпеливо. – Смирение – не твоя черта? – Тебе её тоже недостает. Именно этого он от нее и хотел. Чтобы она смирилась с его блядскими желаниями и больной натурой. Чтобы приняла его ублюдочные идеалы и мечты. Чтобы согласилась – им вместе будет хорошо. Это то, что она искала. Только она, черт возьми, ничего не искала. Или, по крайней мере, не этого. – Мне много чего недостает, – даже нашла в себе силы на ехидство. – Муж подтвердит. Упоминание её социального статуса собеседника явно не вдохновило. Вышеназванный муж, отмечая, как побледнело её лицо, помрачнел еще сильнее; машина, повинуясь требованию водителя, свернула на узкую улочку с односторонним движением. – Обойдемся без твоего мужа. – И без тебя, – выдохнув, сообщила Сашка, намереваясь прервать разговор; терпение издохло и уже изрядно пованивало. – Попробуешь еще раз… – Не-не, – перебил её недовольно собеседник, – третий лишний тут не я. И ты это поймешь. Со временем. У нас его много будет. – Нет. Никаких. Нас. – Отчеканила Воронцова, ощущая, как её колотит от злости. – Не было. И не будет. Попробуешь еще раз позвонить или встретиться со мной – отмотаешь новый срок. Я найду способ. Поверь. – Глупая девочка,.. – последнее, что она расслышала, убирая мобильный от уха и вырубая его. Руки тряслись, во рту было суше, чем с любого похмелья, с тошнотой вряд ли бы справился ментол. Закрывая глаза, пытаясь не с таким остервенением глотать воздух и вообще не ощущать себя психически больной, Сашка отшвырнула телефон куда-то назад. Она даже уже не понимала, где находится, на несколько минут полностью теряя ориентацию в пространстве и времени. Был лишь звон в ушах, красные точки в непроглядной черноте под веками и нарастающая мигрень. А еще что-то теплое на оголенном левом плече, и какой-то вроде бы знакомый голос. – Алекс, черт возьми! – свернув к обочине, Кир встряхнул, похоже, проваливающуюся в бессознанку супругу. Серые глаза медленно открылись, ужасая своей пустотой. Но куда страшнее были слезы: едва заметная тонкая дорожка по правой щеке. Сашка не плакала. Шесть лет их брака со скандалами и молчанками, шесть лет ежедневного незаметного изучения друг друга, шесть лет разрушенных стен и заново отстроенных барьеров. Сашка никогда не плакала. Не при нем. Да и он вообще был не уверен, что она способна на слезы. Как оказалось – вполне. Хотя вряд ли сейчас она контролировала это и осознавала. Но, наверное, она все же находилась частично в сознании, потому что прозвучавший в тишине салона вопрос выглядел вполне осмысленно и даже был произнесен без запинки: – У тебя есть кто-то, кто может отмазать от тюрьмы за убийство? Во фразе не сквозило и намека на шутку. – Логичнее будет нанять киллера, – без особых раздумий отозвался Кир, изучая бледное лицо и как-то неестественно выделяющиеся на нем красные губы. – Оборвать чужую жизнь сложнее, чем попасть по картонной мишени. – Я умею стрелять. – Ты не училась убивать. Сейчас для Сашки это не имело значения – даже если после ей будут до конца жизни сниться кошмары, все куда лучше, чем вновь вздрагивать каждую минуту, ожидая возврата на девятый круг ада. Вполне возможно, он станет бесконечным – в конце концов, три года не могли пройти даром. Если этот ублюдок вернулся, вряд ли он совсем не подготовился. – А на киллера высшего класса я не готова разоряться. Судя по тому, что она уже умудрялась выдавать саркастичные ответы, её состояние постепенно приходило если не к норме, то к чему-то похожему на то. По крайней мере, живой труп она уже не напоминала. – И я хочу лично всадить пулю в этого ублюдка. Заявление, произнесенное совершенно серьезным тоном, не вызывающим ни грамма сомнений в решимости и готовности шагнуть за грань человеческого, оставило после себя пронизанный отчаянием холод в машине. Хватка на плече разжалась, Кир вновь завел автомобиль, выворачивая обратно на основную полосу. Все было серьезнее, чем казалось.