Mayday

Едва различимые линии, складывающиеся в простые геометрические фигуры, уже успели набить оскомину. От мелкого рисунка на обоях рябило в уставших глазах, явно покрасневших от сигаретного дыма, заполнившего маленькую комнатку, одновременно являющуюся и гостиной, и спальней. В горле отчетливо чувствовался привкус желчи, смешанный с кровью – прикусила щеку. Хотя на фоне прочих ранений это совершенно не представляло интереса. Заведенные за спину руки уже не просто ныли – они были готовы полностью потерять чувствительность: кровообращение так точно нарушилось, поскольку кистями пошевелить уже не представлялось никакой возможности, а тупая боль от плеча до локтя стала какой-то привычно-никакой. Попытки хоть немного сменить позу ничего не давали. Ничего хорошего, точнее. Кажется, где-то в ноге защемило нерв – от бедра до подколенной зоны сильно тянуло, как бы она ни садилась. Стопы заледенели: весна на улице не гарантировала тепла в квартире, особенно если учесть, что от балконной двери конкретно так дуло. Не хватало еще поясницу застудить – рожать она не планировала, но мотаться по российским больницам – слишком уж жестокое развлечение. Не для её нервной системы. Как-то в детстве ей случилось из вредности покататься с горки три часа в тонких колготках по морозу. Одного опыта с воспалением придатков хватило на всю оставшуюся жизнь. В двадцать два стоило быть хоть немного умнее. Хотя, само только её пребывание здесь уже доказывало, что в её ситуации и могила бессильна, не то что возраст. Мозгов даже в семьдесят не прибавится, хотя там уже стоит скорее маразм, а не мудрость ждать. Если она вообще доживет. Там, где согласно стандартной планировке однокомнатной хрущевки находилась кухня, раздался какой-то грохот, сопроводившийся приглушенным матом. Сашка поморщилась и прислонилась затылком к стене; в голове не осталось ни одной дельной мысли. Как выбираться из этого дерьма, она не представляла. А пускать все на самотек было слишком опасно, потому что она могла в итоге остаться здесь навечно, что в её планы на жизнь, от зависти к которым повторно бы помер даже Наполеон, не входило. Единственное, что упорно крутилось в сознании – больше никаких мужиков. Не зря её когда-то активно тянуло на девочек: среди них больных попадалось поменьше. По крайней мере, с таким диагнозом. В поле зрения попали мужские ботинки размера этак сорок второго. Сашка устало моргнула, лениво наблюдая за тем, как оные уверенно приближаются к ней. Через секунд двадцать их обладатель предоставил её взгляду собственные коленки – присел на корточки. А потом твердо сжавшейся на её подбородке рукой заставил Воронцову уделить внимание и его лицу, конкретно подзадолбавшему за последний месяц. В её взгляде кроме откровенного презрения уже уловить ничего было нельзя, что мужика явно не порадовало, но он все же предпринял очередную попытку воздействия на её разум. Или, точнее, поиска у нее ума и понимания, как это сам называл. Зачерпнув алюминиевой ложкой, разменявшей явно не один десяток (это Сашка выяснила, языком оценив шероховатость дешевого металла), какую-то смесь вареных овощей – видимо, это должно было называться супом – мужчина изъявил желание покормить «гостью». Та, к его вящей радости, даже покорно приняла «кушанье» и даже начала жевать, но стоило ему потянуться снова к тарелке, как прицельно выплюнула все ему в рожу, умудрившись даже в глаза попасть. Вновь последовала порция матов, разбавленная звуком пощечины. Голова дернулась, но хлещущее через край презрение в серых глазах никуда не делось, и ожидаемым сожалением не сменилось. – Дрянь, – выдавил мужчина, поднимаясь на ноги: видимо, в наказание он намеревался теперь и от идеи кормить «гостью» отказаться. Помереть голодной смертью Сашку, конечно, не вдохновляло, но жрать эти кулинарные шедевры вдохновляло еще меньше. – Тебе до мишленовского уровня как мне до многодетной матери, – сообщила она с привычной язвительностью, словно последние часы вообще никак не сказались на её состоянии: и физическом, и эмоциональном. Если она хоть немного даст слабину, все кончено. Ей уже будет не выпутаться из этого болота, и она просто захлебнется. Окажется погребена в вязком чужом желании и опутана бескомпромиссными требованиями. Её никогда не учили принимать чью-то волю, в ней всегда взращивали собственное «я», возможно, в определенный момент ставшее крайне эгоистичным. Она ненавидела подчиняться, особенно если сломать её пытался какой-то больной ублюдок. Психопат, одержимый единственной мыслью. Которую она не разделяет. Ей было до одури страшно, но это не то, что можно было демонстрировать, поэтому оставалось только язвить и держать привычно-осточертевшую маску веселья. Когда хотелось рыдать. Не потому что сильная – ничерта подобного. Просто это все равно не поможет. В этом человеке не осталось ни грамма разумного. Опять прислонила затылок к стене, закрывая глаза и пытаясь представить, что этих стен, покрытых отваливающимися обоями, этого застеленного вышарканным линолеумом пола, этих проеденных то ли мышами, то ли еще кем копеечных штор вокруг нет. Нет задымленного воздуха, скрипучего кресла в углу, шумящих труб – похоже, очередные работы по водоснабжению. Пыталась восстановить срывающееся от ужаса дыхание и хоть немного стабилизировать состояние: она не имела права сойти с ума – хватит одного потенциального клиента психушки. Хотелось обнять колени руками и подтянуть к груди – такой шаблонно-дурацкий жест, который все же хоть немного работал; но это было ей недоступно – сведенные за спиной руки прикованы к батарее. Нормальный человек в критической ситуации вспоминает маму. Реже – папу. Родных. Кто-то молится, надеясь на помощь свыше. Сашка же почему-то соображала, выключила ли плиту – в спешке хватала утром жарящиеся сосиски, впихивая их в себя, бегая из комнаты в комнату, и не факт, что остальные, не съеденные, не остались дожариваться без нее. Муж новой причине для ремонта не обрадуется. Если там останется что ремонтировать. Впрочем, нормальной Сашка никогда не была. – Такая упрямая, – то ли довольно, то ли с укором протянул голос, от которого уже тошнило. Сухая мужская рука сжалась на горле, усиливая это чувство. Сашка медленно открыла глаза, исподлобья смотря на говорящего. Хватка стала жестче – в ответ на её полный ненависти взгляд. – Такой ублюдок, – в тон ему сообщила Воронцова, обратно опуская веки и едва заметно морщась от ощутимого удара затылком о неровную стену. Ожидаемо. Поглаживание большим пальцем по подбородку вызвало дрожь отвращения. Желудок скрутило в узел. Прикосновение горьких от очередной дозы никотина губ к её собственным, искусанным, едва не спровоцировало рвотный рефлекс. Она почти силой заставила себя ответить на то, что претендовало на поцелуй, но ровно до момента, когда чужой мясистый язык дотронулся до задней поверхности недавно только сделанных резцов (воспоминания о стоматологе, может быть, были не совсем уместны сейчас, зато неплохо отвлекали от желания блевануть прямо на неудавшегося ухажера). Остервенело стиснув зубы на инородном объекте, расплылась в удовлетворенной улыбке – мужик интимные поползновения в её сторону прекратил, отшатнувшись. – Сука! – хотя, это больше походило на «фука», ибо поврежденный язык-то пульсировал болью. Не смертельно (жаль, да), но мелкая радость все же. – Какая есть, – с деланным равнодушием пожала затекшими плечами Сашка, разлепляя левый глаз и любуясь на пострадавшего. Сейчас отсутствие каких-нибудь магических способностей, даже самых хреновых, как-то особенно удручало. Она б даже наслать вечный голод была бы рада. – Ничего, – зло выдохнул он, – это ненадолго. Ты быстро смиришься. Сашка вскинула бровь в молчаливом да-ну-неужели. Говорить что-либо было бесполезно: проще послушать очередные бредни, которые она уже с неделю коллекционировала.Такой экземпляр в её списке воздыхателей попался впервые. Мужчина обошел её, опускаясь где-то за спиной; Воронцова напряглась. Оборачиваться не рискнула, хотя очень хотелось – все равно бы ничего не дало. Когда сухая ладонь легла на обнаженный бок, она внутренне вздрогнула, уже ясно догадываясь, чем дело кончится. Где-то на периферии задолбавшегося подсознания проскользнула мысль, что недолго целочка держалась – штампа в паспорте не дождалась. Точнее, не дождался – видимо, решил, что ей нужно показать особое удовольствие, чтобы она гнев на милость сменила. Ну конечно, он же бог секса. С таким самомнением даже ей не тягаться: продует всухую. Шумно выдохнув в попытке успокоиться, а не от удовольствия, когда шероховатые пальцы с нажимом прошлись по ребрам, поднимаясь вверх, пока другая рука сжимала её горло, Сашка уговаривала себя дышать размеренно и никак не реагировать. Сдерживать приходилось отнюдь не возбуждение, а постоянно подкатывающие комки желчи. Даже в бытность стриптизершей, которую порой особо настойчивые клиенты желали видеть шлюхой, она не испытывала такой брезгливости, замешанной на желании наждачкой проходиться вслед за чужими руками, чтобы вместе с кожей содрать остатки этих прикосновений. Даже страх растворялся где-то в поглощающем все отвращении. Горячая мужская ладонь накрыла грудь, сквозь тонкое кружево пальцы сжали сосок, потирая и прокручивая. Сашка стиснула зубы, сохраняя неподвижность и молчание. Другая рука, до того лежащая на её горле, двинулась выше, теперь надавливая на челюсть, вынуждая приоткрыть рот; указательный палец скользнул по нижней губе. В очередной раз густо сглатывая, Сашка останавливала порыв впиться зубами еще и в этот инородный предмет, похоже, вознамерившийся повторить подвиг чужого языка ранее. Впрочем, мужчина, видимо, решил не рисковать – пальцы жалко оказалось, наверное: хватка разжалась, ладонь медленно обрисовала линию шеи справа, контур плеча и пару секунд спустя переместилась на бедро, чтобы огладить его почти до колена и тут же поднырнуть под шелковую юбку. Дьявол бы побрал утреннее решение надеть платье! Внутри все переворачивалось и с грохотом ломалось, создавая хаос, отдающийся гулом в ушах, за которым не было слышно мужской шепот. От чужих касаний хотелось расцарапать себе глотку и содрать каждый миллиметр кожи; казалось, что на ней открываются гноящиеся раны. На плечах, где язык оставляет влажный след, зализывая прикушенные участки, на груди, которую сжимает шершавая ладонь, на внутренней поверхности бедра, где горячие липкие пальцы пытаются выводить какие-то линии, прежде чем резко оказаться внутри. Она вся была одной открытой раной, переполненной густым гноем. Её била нервная дрожь, от которой перед закрытыми глазами появлялись цветные круги и вспышки. Горло сжало спазмом, мешающим сглотнуть, и тошнота накрывала волнами одна другой сильнее. Она бы очень хотела потерять сознание, но дикое омерзение, вызванное насильственными действиями, заставляло присутствовать в реальности. И молча стискивать зубы еще сильнее, вопреки чужим попыткам вырвать из нее хотя бы один стон. Если она разомкнет губы – её вырвет. В лучшем случае. И все же, когда в бок вонзилось ржавое лезвие, не сдержала крика.

***

Жадно заглатывая воздух, Сашка резко распахнула глаза, ощущая, как сердце грозится пробить грудную клетку. Трещины на потолке медленно бледнели, грязная серость уступала место недавно вернувшейся белизне. Запах никотина постепенно исчезал, уступая место аромату жарившихся вечером сырников. Приступ кашля, сопровождающегося тошнотой, попыталась задушить подтянутым к губам одеялом – заметила, как дрожит рука. И замерла: она абсолютно не ожидала от себя такой реакции. Такого страха. Все это было пережито. Все это было забыто. Все это было похоронено без права на воскрешение. Четыре года почти-спокойствия, когда она действительно почти полностью истерла из памяти те отвратительные дни. Она не была склонна без конца прокручивать в голове всякую дрянь, что происходила с ней, поэтому, говоря, что это уже ничего не значит – не лгала. Только, оказалось, подсознание считало иначе. И стоило только этому ублюдку возникнуть на горизонте, страх тоже стал таким же реальным, как тогда. Ей казалось – она сильнее. Выяснилось, что ничерта подобного: жалкая девчонка, которая не может справиться с собственным бессилием. Становилось до невозможного противно от себя. Ледяная влажная ладонь левой руки ощутила внезапное тепло; негнущиеся пальцы с трудом сжали чужую руку с таким отчаянием, словно это могло что-то дать. Но, возможно, даже её чертово подсознание иногда пыталось найти помощь извне. Утром оно будет проклинать само себя, а очнувшаяся гордость с особой жестокостью пройдется по нему металлическими шпильками. Но сейчас оно искало хотя бы самую узкую шлюпку, на которую можно было вскарабкаться и зацепиться, пусть и зубами, выпуская из нее воздух – её спасение всегда было чьей-то гибелью. Шумно выдыхая и прикрывая глаза, Сашка напряженно сжимала теплую руку мужа, даже не понимая, что впивается короткими ногтями ему в кожу, и чувствуя каждую тонкую косточку пальцами. Совсем не женская хватка – впрочем, в ней вообще было мало женского, если отринуть преподносимую широкой публике картинку. Гул в ушах становился тише, хотя перед глазами все еще скалилось проклятое лицо, отчего хотелось их распахнуть, но вид идеально-белого потолка почему-то вызывал обратное ускорение пульса и внутреннюю тряску, и приходилось вновь зажмуриваться. Тошнота то накатывала, то отпускала, но хотя бы уже не сопровождалась приступами кашля, с которым хотелось выблевать легкие. Хотелось расслабиться и провалиться в сон, но все еще не подчиняющееся ей полностью сознание предлагало захлебнуться снова тем же кошмаром, а потому упорно держало голову где-то над этим болотом желчи и крови. Свободной рукой – и почти всем корпусом – Сашка потянулась вправо, пытаясь нашарить на прикроватной тумбе бутылку Перье: обычно она не просыпалась посреди ночи с жаждой, но, повинуясь какой-то глупой привычке, постоянно держала рядом минералку. Сейчас это оказалось крайне кстати, потому что послать мужа на кухню было, конечно, мило, но иррациональное желание не отпускать его руку в конкретный момент, словно это было гребаной соломинкой, мешало исполнить простой женский каприз-необходимость. Холодная вода хлынула меж с трудом разомкнутых губ и тут же попала не в то горло – стоило хотя бы принять полусидячее положение, прежде чем попытаться сделать хоть глоток. Еще громче закашливаясь, Сашка все же едва приподнялась на левом локте; давясь минералкой, силилась хоть немного притупить тошноту и противное чувство горечи, вызванное пережитым кошмаром. Опустевшая бутылка ударилась о пол, небрежно брошенная – то, что она была стеклянной, сейчас волновало мало. Сейчас Сашку вообще вряд ли что-то волновало сильнее необходимости решить внезапно возникшую проблему. Желательно, кардинально. Она искренне жалела, что действительно не решится убить человека. Медленно, считая до шести, сделала глубокий вдох и точно так же выдохнула. И снова. И еще раз. Пыталась выровнять дыхание, чтобы все же уснуть – толку-то ей было бодрствовать, особенно в таком состоянии, когда часы едва ли три ночи показывали? Все равно вставать не раньше десяти. На сто восемьдесят третьей паре вдохов и выдохов повернулась на левый бок, все так же бессознательно цепляясь за руку мужа и сильнее натягивая одеяло на оголенные плечи почти до самого носа. Потом осознала, что дышать становится сложнее, и сбросила его к чертям куда-то к талии. Замерзла через пару минут и закуталась обратно, одновременно с этим перекатываясь на правый бок и как-то неестественно выкручивая плечо – ледяные пальцы продолжали сплетаться с чужими-такими-теплыми. Выдержала едва ли полторы минуты, хотя по ощущениям все полчаса – звездочкой раскинулась на спине, через десяток секунд подогнула под себя левую ногу. И распахнула глаза, когда резко оказалась сдвинута влево и прижата к теплому телу без шанса на освобождение: недвижимыми оковами легла на талию вторая рука мужа, уже непрозрачно намекая прекратить ерзанье по постели – ночные бдения нормой были только для Сашки. Хотя в конкретный момент они даже её не вдохновляли. – Он хотел, чтобы я вышла за него замуж, – продолжая смотреть в потолок, вдруг хрипло произнесла Сашка. Не потребовалось объяснять, кто этот странный «он» – Кир и без того прекрасно догадывался, что кричать во сне супруга могла только из-за того типа, с которым они столкнулись сегодня. Он, возможно, не мог говорить, что прекрасно её знает, но, безусловно, лучше прочих. Первое же место держала Рита. И всегда будет держать. – Не слышу радости в голосе, – таким же хриплым, но со сна, а не от парализующего горло ужаса, прокомментировал Кир. – Идеи остальных своих воздыхателей ты пересказывала как-то более воодушевленно. Он понимал, что с этим незнакомцем у жены связаны не самые приятные воспоминания (то, что кошмар относился именно к нему, вообще сомнений не вызывало), но требовалось как-то вывести её на раскрытие правды, и уж точно не уговорами. Бесполезно. Для спокойного обнажения душ нужны были совершенно иные отношения. И, наверное, иные натуры. – Остальные не пытались стать реинкарнацией Захер-Мазоха, – фыркнула Сашка, которую еще ощутимо потряхивало. – Или его инверсией. Хрен знает. – Зато из тебя бы вполне вышла Венера, – сообщил Кир, ощущая, как напряжена её спина, и медленно проводя пальцами вдоль позвоночника, едва надавливая; шумный выдох стал той реакцией, что он ждал – расслабляется. Или, скорее, отвлекается. – Угу. В пуховике – сомневаюсь, что его бы хватило на какой-то приличный мех. – С этого и стоило начинать – тебя в очередной раз не соблазнило материальное положение воздыхателя. Или в покорного раба он тоже играть не хотел? – Это надо у его бывших спрашивать – со мной он только в клинического девственника играл. До роли морального урода. Кир заинтересованно посмотрел на супругу, продолжающую утыкаться носом в его плечо и, похоже, даже прикрывшую глаза. Она сплевывала каждое слово сквозь зубы, словно вообще не желая ничего говорить, но судя по голосу все же нуждалась в возможности высказать все. Противоречивость её натуры веселила и раздражала одновременно. – Ты его настолько не привлекала? – Я уже вообще не понимаю, какой психиатр разберет ту херню, что происходила и происходит в его башке. – Тот же, что разберется однажды с твоей. – Боюсь, там случай хуже, – протянула Сашка, не соглашаясь. – Я людей не краду. Пальцы, до того вырисовывающие какие-то абстрактные линии на её спине, замерли. Кир нахмурился: сон окончательно капитулировал. – А зря – парочка дней с тобой взаперти для Каллистратовой и все бумаги на фирму вернутся к нам. – Ну да, – Сашка хмыкнула: представила упомянутую мадам в той же ситуации и почему-то даже упоения не ощутила. – В теории я теперь знаю, как приковывать к батарее, не дать сдохнуть от потери крови и пытаться перерезать артерию карандашом. Как думаешь, достаточно эффективные меры? И от неожиданности зашипела, когда все еще покоящаяся в руке мужа левая кисть оказалась сжата слишком жестко – еще немного, и гипс был бы обеспечен. Счастье, что она не левша. Разлепив глаза, приподняла голову и даже не стала ничего говорить: в темноте безлунной ночи (и отсутствующих возле дома фонарей), накрывшей спальню, рассмотреть эмоции на лице мужа было невозможно, но напряжение, читающееся в твердых линиях профиля, было слишком явным. А судя по тому, как медленно, но с усилием вздымалась грудь, еще и ярость – тщательно подавляемая привычной маской равнодушия. Отнюдь не на нее – злость и бешенство супруга, адресованные ей и её выходкам лично, Сашка всегда прекрасно чувствовала. Сейчас же, если что-то там и относилось к её дерьмовому характеру, занимало оно не более сотой доли. Это успокаивало и настораживало одновременно. – Более чем, – процедил Кир; горячая рука со спины скользнула на правый бок, сдвигая край майки, твердо отсчитывая ребра и изучая гладкость обнаженной кожи. – Это тоже результат изучения теории? Пальцы несколько раз прошлись вверх и вниз по короткому рубцу, так и не ставшему незаметной полосой. Неудачное падение. Как же. Между ними могли быть какие угодно отношения – вплоть до бесконечных скандалов, которые, впрочем, из привычных перепалок вырастали довольно редко; но одно оставалось неизменным – Сашка была его женой. Со всеми вытекающими. Никто не имел права причинять ей боль, тем более физическую. Это уже переходило всякие границы. – Это было особо наглядным примером, – не стала спорить та, все так же продолжая взглядом скользить по обманчиво-спокойному лицу мужа и хмурить брови. – Когда? Он, похоже, уже догадался – по крайней мере, в умении Кира складывать два и два за считанные секунды, она давно уже не сомневалась. Просто хотел услышать от нее подтверждение. Губы болезненно скривились. – В мой нью-йоркский трип. – Манхэттен передислоцировался в Химки? – В Новогиреево. Спальня захлебнулась тишиной. Кир молчал, явно не желая делиться с супругой своими мыслями, написанными на бесстрастном лице – сторонний наблюдатель бы ничерта не увидел на нем, тем более в такой темноте, но Сашка бы и с закрытыми глазами по одному только дыханию мужа смогла бы сказать, о чем думает благоверный. И пока не определилась, как ей это нравится. Потому что это было её собственными проблемами, вообще никак не касающимися мужа – в отличие от дурдома с компанией; и потому, что она не представляла, как решить их самостоятельно, что заставляло её ненавидеть саму себя. Она бы закрыла глаза и попыталась уснуть, но каждая секунда противоестественного безмолвия сильнее давила куда-то на горло и заставляла возвращаться тошноту. Спокойный сон в таких условиях даже на утопию не походил – попросту был невозможен. Приподнявшись на локте, Сашка протянула свободную руку, чтобы положить её на грудь мужу. Тот никак не отреагировал, продолжая по её примеру разглядывать потолок. – И где традиционное «головой думать надо было»? – поинтересовалась она, склоняясь над ним: уж лучше б сейчас эта стандартная фраза, прямым текстом обвиняющая её в отсутствии хотя бы капли разума, чем явно оформляющиеся намерения сделать что-то, что может окончиться отнюдь не хэппи эндом. Не для нее – для Кира. – Видишь, сама до этого дошла, – даже не уделив её взглядом, произнес супруг, – не все потеряно. – Зато тебя пора сдавать психиатрам – подозрительный интерес к моей жизни. Ей, черт побери, нужно было каким-то образом вернуть все на круги своя. Хотя бы для того, чтобы уснуть сейчас. О завтрашнем дне она старалась не думать – привычки Скарлетт были не самыми плохими, чтобы их не перенять для некоторых ситуаций. – Меня не прельщает тратить время на поиски замены тебе. Им был выгоден текущий союз. Картинка, созданная на публику. Связи, полученные в этом браке. Слишком многое пришлось бы начинать с нуля, рухни все. Слишком многое объяснять. – Не найдешь. А выстроенное заново раскрошилось бы, не успев даже оформиться во внятную фигуру. Потому что так же – уже бы не было. – Ты настолько самонадеянна или собираешься устранять конкуренток даже с того света? – Кир, наконец, повернул к ней голову, и даже в этой темноте был виден сарказм в его глазах. Сашка выдохнула: мысленно – с облегчением, вслух – сквозь зубы и полуусмешку; своего она добилась – молчание больше не стискивало горло и не подкатывало к нему комок желчи с привкусом меди. Горячие пальцы мужа вновь вернулись на её спину, надавливая на поясничные ямочки, вызывая волну дрожи по позвоночнику. Совсем не такой, как тогда. Склоняясь ниже, так, что её отросшие с одной стороны темные пряди смешались со светлыми волосами супруга, на мгновения разорвала зрительный контакт, сообщая почти шепотом на ухо доверительно: – Я адекватно оцениваю шансы всех этих баб. И твои запросы. Женские пальцы дразнящим движением коснулись шрама на затылке. Губы встретились быстрее, чем кто-либо успел сделать вдох, заменившийся стоном. Там, где до того гноились раны четырехлетней давности, сейчас спекалась кровь и обугливалась кожа. Пеплом на простынях оседал ночной кошмар, по шелку струилась ядовитая лава мгновения. Краткосрочное забвение.