Mayday

К великой радости, одного кошмара на ночь хватило, и до утра всякая дрянь из подсознания всплывать не пыталась. Это ничуть не выступало гарантом спокойствия следующих ночей – или хотя бы ночи, но по крайней мере давало возможность сегодня поменьше вспоминать богатый нецензурный запас русского языка. Ну и заодно поменьше оставлять синяки на руке мужа, которую она так и не отпустила до самого пробуждения где-то в десятом часу – не от будильника, а от возни этого самого мужа, который решил все же проявить активность, однако железная хватка супруги пресекала все его намерения на корню. Когда Сашка очень хотела (или не хотела, но подсознание решало иначе), она могла откопать в себе физическую силу. Как итог, пришлось растолкать ее, выслушать бурчание на тему психанутых жаворонков, но все же получить долгожданное освобождение от слишком цепких пальцев и свалить подальше. Сашка надеялась – готовить завтрак; Кир даже близко об этом не думал: он с утра мог обходиться даже одной кружкой кофе, если предполагалась бешеная рабочая загрузка. А именно она и маячила перед носом. Когда Сашка все же с тоской сползла с постели, квартира её уже радовала идеальной пустотой с совсем не идеальными следами пребывания мужа в ванной (снова не додумался оставить её открытой, чтобы пар вышел), на кухне (правильно, зачем чашки-то мыть) и в коридоре (опять запнулся о её батарею обуви, распинав все, что попалось под ноги). Заключив, что она умудрилась все же немного еще подремать, раз звук захлопывающейся двери не услышала, Воронцова лениво загрузила капсулу в кофемашину и отправилась считалочкой выбирать продукты на завтрак – не полагаясь на святой рандом, решить, чего ей хочется больше, яичницы, йогурта или соленой рыбы, она явно была не в силах. Одинаково приятно – на правильное питание ничто не тянуло. В процессе бесконечного кругового тыканья пальцем в три категории была обнаружена четвертая, решившая исход этой борьбы продуктов – остатки вчерашних сырников намекали, что лучше их до вечера не оставлять. Отыскивая рядом баночку сливок и разбавляя ими горячий кофе, Сашка равнодушно смотрела на завтрак, краем подсознания понимая, что совершенно не голодна. Но, повинуясь выработанным привычкам, все же отхлебнула из кружки и даже надкусила сырник, едва не подавившись им, когда в тишине квартиры раздалась трель дверного звонка. Мозгу пришлось поднапрячься, чтобы попытаться вспомнить, когда должна явиться уборщица, не среда ли сегодня, и в какой день обещался все же явить свой священный и трезвый лик сантехник, которого ждали уже больше недели. Друзей и знакомых, обожающих спонтанность, не наблюдалось, Ритка имела дубликат ключей, драгоценные родственники мужа являлись только по приглашению, с папой они вообще не общались. Муж ключи забыть не мог – это было выше его царского достоинства. Рассудив, что она никого не ждет – или просто потакая своей лени – Воронцова решила, что кто-то квартирой ошибся. И честно сделала еще один глоток кофе. Похоже, квартирой не ошиблись, поскольку через полминуты раздалась новая трель, длиннее предыдущей. А за ней и еще одна. Недовольно фыркнув, Сашка, сжимая в зубах недоеденный сырник, все же прошлепала в коридор. Инспекция через замутненный толстым слоем пыли глазок выдала интересные результаты: незнакомую курьерскую морду с какой-то эмблемой на бейсболке. Парой щелчков отперев замок, отворила дверь и, проглотив сырник, выжидающе уставилась на мужика, кажется, вознамерившегося в четвертый раз вызвать хоть кого-нибудь из квартиры – рука уже замерла у кнопки звонка. Заметив, что его действия принесли положительный результат, тот смерил взглядом появившуюся на пороге Воронцову и уточнил: – Александра Михайловна Штольц? Сашка, которая в равной степени испытывала нервный тик что от полного имени-отчества, что от фамилии мужа, с еще большим подозрением покосилась на курьера. – Допустим. И? Её слишком редко так называли, чтобы это было в порядке вещей и не вызывало никакой настороженности. Мужик, правда, явно не был осведомлен о таких тонкостях. Заключив, что это можно считать за положительный ответ и вообще достоверное подтверждение личности, обернулся и поднял с пола впечатляющих размеров букет в узком высоком вазоне. И как только она его вообще не заметила-то? Впрочем, она особо и не изучала обстановку. – Вам передали. Теперь подозрительного взгляда удостоилась сотня роз (ну, навскидку так – по крайней мере, выглядело как те самые веники пафосных телочек в инстаграме). Красные. Крайне искусственного вида. Явно не один килограмм весят – вон как у мужика вены на голых руках вздулись. – Кто? Курьер пожал плечами, насколько ему это позволял груз. – Отправитель пожелал остаться неизвестным. – Мужик хоть? Судя по лицу этого товарища, он не предполагал, что женщина может интересоваться полом адресанта – букетик не походил на дружеский жест между барышнями. Сашка хмыкнула и тут же добавила: – Вот обрызгали их чем-нибудь, надышусь, а потом кого благодарить-то? Ступор курьера стал еще более явным. Воронцова махнула рукой куда-то за спину: – Поставьте в коридоре. Где автограф оставить? – А, да, – мужик моргнул, отмирая и выполняя указание: вазон примостился в паре шагов от порога. – Вот, – он протянул ей какой-то лист – Сашке было даже влом вчитываться: тот имел вид стандартной формы, с которой являлись все курьеры, так что особых опасений, что её тут сейчас заставят мимоходом подписать согласие на продажу собственных органов, не возникало. Скомкано попрощавшись и пожелав доброго дня, курьер спешно смылся, а Воронцова, закрыв дверь, вновь уставилась на алый веник. Она, конечно, порой получала подарки от воздыхателей, и цветы среди оных значились, но таких пафосно-банальных еще не было. Промелькнула было мысль о том ублюдке, что ей всю ночь спать не давал, но ему б денег хватило в лучшем случае на три гвоздики. Ну, если он в наркобароны вдруг не заделался, или в киллеры – высокое положение без криминала он бы занять не смог. Потом память подкинула «металлурга» – мужик с элитным авто мог себе позволить и розы из чистого золота даме отослать. Но тоже как-то… вряд ли. Адреса её он не знал. Склонившись над крайне вонючим (может и не обрызгали, но для нормальных роз эти пахли как-то слишком уж интенсивно) веником, Сашка порыскала рукой между стеблями и уже через четверть минуты выудила маленький бумажный конверт. Чтобы раскрыть его, пришлось отыскать на полочке ключи – ничего более тонкого, острого и плоского в пределах досягаемости не существовало. Вместо ожидаемой записки с очередным крайне горячим признанием или хотя бы тонной льстивого восхищения там обнаружились фотографии. Стандартные десять на пятнадцать, глянец, штук одиннадцать. И почему-то пришла в голову мысль, что это еще более банально, чем сотня роз. Подсознание не вспоминало об ужасах прошлого несколько часов, но статичные картинки при взгляде на них оживали, воскресая в голове уже динамично. В красках. Со звуками. С запахами. С ощущениями на коже. И с опять подкатывающей к горлу желчью. Прислонившись спиной к стене и вытянув ноги вперед, Сашка с силой стиснула зубы и зажмурилась. Проклятый конверт превратился в кучу смятой ладонью бумаги. Фотографии рассыпались по холодному кафелю. Дерьмо всегда сваливалось на нее целой навозной кучей.

***

Кир, вернувшийся домой к обеду, при виде букета в высоком вазоне, разместившегося почти у самого входа, только удивленно приподнял бровь и сдвинул его влево, чтобы не свернуть ненароком. Или специально – это уж как посмотреть. На знаки внимания в отношении жены ему было абсолютно наплевать, а вот превращение квартиры в оранжерею он бы не потерпел. Хотя, Сашка вроде как к этому тоже не тяготела – у них даже захудалого кактуса на подоконнике не было. Когда мама в первый раз нанесла им визит, они с полчаса выслушивали причитания, что в доме должна быть зелень (а еще дети и животные, ага), а через неделю приволокла два горшка с геранью и один – с какой-то высокой и якобы-когда-то-там-цветущей фигней, которую нужно было поливать строго по часам. Все три фикуса отправились в недолгий полет из окна уже на следующий день. Через месяц, в новый родительский визит, было сказано, что растения не пережили занятость обоих «детей» и подохли от голода, жажды и холода (хотя, скорее, жары). Эпопея о садоводстве на этом не закончилась, но после пятого визита с цветами (и болтовней о продолжении рода) было решено видеться с родственниками пореже, так что уже с полгода никакой зелени в их квартире, к счастью, не водилось. Редкие веники, притаскиваемые супругой со свиданий, жили в лучшем случае дня три и обычно не превышали композиции из одиннадцати цветов, так что никого не возмущали. А вот это… которому названия не находилось, почему-то вызвало ступор. И любопытство. Жена, которая могла дать хоть какое-то объяснение, обнаружилась в гостиной – об этом подсказали совсем немелодичные вопли какого-то российского смазливого певца, доносившиеся из настенной плазмы. Закутавшись в одеяло, Сашка методично точила на диване мандарины, периодически закусывая их соленой семгой. – А шампанское где? Неполная у тебя новогодняя атмосфера, – оценил картинку Кир. Сашка даже не дернулась в его сторону, закидывая в рот очередные четыре дольки цитрусового. Но ответить все же соизволила: – Не хочу шампанского. Противное, – она скривилась и, не удосужившись прожевать, невнятно дополнила с набитым ртом: – Притащи мороженое. Нормальный человек от такого гастрономического сочетания бы испытал нервный тик. Кир же скорее ощущал неладное от слишком спокойного состояния благоверной. – По какому поводу праздник? – Развод отмечаю. Черт, – вдруг нахмурилась она, – я ж рыдать должна. Луковицу притащи, может хоть так выдавлю из себя пару слезинок. Кир заинтересованно обошел диван и присел рядом с супругой, не сводя с нее глаз: здесь явно было что-то не то. И вряд ли всему виной ночной кошмар. А вот на странный веник в коридоре погрешить можно. – Чей развод? – уточнил Кир, отбирая у жены миску с мандаринами: неизвестно, сколько та съела и насколько она, соответственно, близка к аллергии завтра утром. – Наш! – торжественно возвестила Сашка, отсалютовав кусочком семги, тут же отправившимся по назначению. – По крайней мере, после этого, – откуда-то из-под подушки, на которую она опиралась локтем, Воронцова выудила пачку фотографий, – должен был следовать именно он. Вручив супругу «причину для развода», она склонила голову набок и выжидающе уставилась на него: в серых глазах за место под солнцем боролись смех и недовольство. Кир несколько секунд смотрел на нее, после переведя взгляд на фотографии в своих руках: лишенные идеальной резкости и детализированности, но достаточно четкие, чтобы распознать лица и позы. Мужик очень напоминал того типа, с которым они столкнулись вчера. Собственную жену же после шести лет брака не узнать было бы сложно. – Твои поклонники все продуманнее – может кто-нибудь хоум-видео снимет наконец? Хоть какая-то польза будет. – Поклонницы, – поправила его Сашка, до этого момента даже больше не отправившая в рот ни кусочка рыбы. – Вернулись к тому, с чего начали? Ты слишком предсказуема, Алекс. – Не я – Каллистратова. Мозгов ей, похоже, не додали. Из-под той же подушки выудив мобильный, Воронцова коротким прикосновением пальца попыталась снять блокировку – не прокатило: грязь вредная система не переносила, сразу намекая, что отпечатки не совпадают. Фыркнув и вбив пароль, Сашка быстро открыла сообщения и продемонстрировала экран супругу. «Как тебе сюрприз? Надеюсь, твой муж тоже его оценит.» Выждав ровно пять секунд, заблокировала мобильный обратно. Каллистратова как-то хреново рассчитала все: стоило прислать курьера ближе к вечеру, когда дома будет и Кир – если уж она так надеялась сыграть на ревности и чувстве предательства, опорочив неверную жену. Ситуация выглядела скорее комичной, нежели трагичной. Если бы не одно «но» – наличие оригиналов в руках ненормальной бабы. И бояться стоило отнюдь не за реакцию благоверного. – Можешь передать, что муж не оценил качество снимков. И позы поинтереснее снять можно было бы. Или претензии к твоему поклоннику? – К обоим, – хмыкнула Сашка, убирая телефон обратно под подушку. – Придется твоему Эдику доверить еще одну задачу, – уже серьезнее сообщил Кир, расстегивая верхние пуговицы рубашки и откидывая голову на спинку дивана, но все так же смотря на супругу, – выудить у Каллистратовой эти снимки, пока они не оказались в прессе. – Надеюсь, на это её куриного мозга не хватит. – Если она сейчас не получит ожидаемого эффекта, может предположить, что до меня снимки не дошли. Она не поверит, что между нами ничего не поменялось после обнаженного факта измены. Что она хочет? Нормальный человек бы действительно не спроецировал такой ситуации в своем воображении. Особенно если учесть то, как именно преподносился их союз в прессе, на всех мероприятиях и для всех знакомых, включая родственников. – Как и все – денег. Вон, даже сумму указала, – Сашка опять открыла сообщения, пролистывая короткий диалог. – Хотя сомневаюсь, что все этим закончится. Она может пойти к тебе лично с этими фотографиями. Ей явно не пополнить карточку хочется. Вся проблема крылась именно в невозможности точно понять мотивы другой стороны. Допустим, по «нормальному» сценарию уличенная в преступлении неверная супруга должна была уже срочно мчать и платить за молчание. Но для Каллистратовой такой исход – слишком мелко. Соответственно, даже после получения денег она пойдет дальше. Куда и зачем? – Если она решит, что ты утаила их от меня, скорее она сразу помчится публиковать компромат, чтоб еще сильнее ударить – так ты предположительно должна получить еще больший стресс и осуждение не только с моей стороны. – Развод? – вытянув ноги и сложив их мужу на колени, поинтересовалась Сашка. Серые глаза насмешливо сощурились. – Со скандалом, – кивнул тот. Каллистратова явно добивалась именно этого. Можно вручить ей желаемое, только опять тупик: она пытается только разрушить их брак, или ей нужно облить грязью именно Воронцову? Первое их едва ли вообще страшило, но второе было совсем не на руку самой Сашке. И именно это вынуждало не проигнорировать выпад ненормальной бабы, а вручить ей желаемое. Правда, неясно еще, под каким соусом. Хотелось бы дополнить его цианидом. – Я уточню у Ритки, нет ли в ближайшие дни какой тусовки, чтобы обставить это зрелищно, – она перешла в сидячее положение. – Ей будет достаточно самого факта нашего разрыва, или нужна будет та же причина? Кир задумчиво повертел в пальцах пуговицу рубашки: на основании данных, что он получил по Каллистратовой, просчитать так далеко её намерения и мотивы он не мог. И даже банальная логика, которой он всегда руководствовался, выстраивая собственные ходы и потенциальные – чужие, не гарантировала осечки. Им нужно было всего лишь время, за которое Эдик смог бы умыкнуть оригиналы. Время, на протяжении которого Каллистратова должна верить, что все прошло гладко, и расторжение брака уже готовится. Чтобы у нее не было соблазна ускорить все пищей для сплетен желтых газет. Сложно было понять, зачем именно это ей – кроме как сломать Сашку. Возможно, она действует заодно с тем ублюдком – ему будет явно проще заполучить лишенную мужа женщину. А может, она с ним даже и не знакома, просто когда-то случайно столкнулась. Нитки в их клубке рвались и заново перевязывались между собой. Вытянуть хоть одну цельную уже не представлялось возможным. Заметив, что супруга все еще ждет ответа, Кир неопределенно качнул головой: – Позже решим. Это действительно было не то, по чему можно сделать вывод без трезвой оценки.

***

Эдик нервничал хуже восьмиклассницы перед первым сексом. Особенно если учесть, что современные восьмиклассницы вообще не нервничают, потому что для них в этом возрасте уже секс не первый, а те, что были лет этак десять назад, о нем даже не помышляли. Однако факт нестабильности психики был налицо – он уже третий раз неправильно застегивал рубашку и битых полчаса не мог справиться с чертовым галстуком. Причем, шестым по счету – сначала они менялись из-за расцветки, потом из-за мысли, что узел не получается в силу бракованности этих самых галстуков. То, что ленточка за сто зеленых вообще бракованной быть не может, Эдик предпочитал не думать. Он до сих пор с содроганием вспоминал этот проклятый шопинг с Сашкой: какой нормальный человек вообще может подумать, что критериев выбора галстука столько? Еще б по знаку Зодиака предложили подобрать. Скрипя зубами, Эдик изобразил попытку повешения на тонкой удавке перед зеркалом. Подумал, как прекрасно с темно-синим кашемиром будет сочетаться его удушенная физиономия. Озадаченно обвел взглядом потолок с одинокой лампой, болтающейся на проводе – конструкция доверия не внушала: шансов сдохнуть от разряда тока при разрыве этого самого провода было куда больше. Радовать патологоанатомов и всех, кто явится на его похороны (Эдик сомневался, что толпа будет большой, но все же), вставшими дыбом волосами (то, что он их художественно взъерошивал каждый день, ничего не значило) и обгорелой рожей как-то не хотелось. Уныло скосив глаза снова на свое отражение, Эдик стянул через голову осточертевшее творение какого-то итальянца и швырнул куда-то на стиральную машинку. Расстегнул пару верхних пуговиц идеально выглаженной рубашки, придирчиво посмотрел на итог. Неформальный обед, черт с ним. Без галстука обойдется. С трудом подавив порыв отыскать где-то на полочке мобильный, вместо этого бросая взгляд на запястье, где отражали свет засиженной мухами лампы (Москва весной вам не тропики – солнца меньше, чем в Лондоне) часы стоимостью в половину его квартиры, убедился, что он еще сохраняет какое-то понимание пунктуальности и вежливости, Эдик стянул с вешалки такой же идеальный как и рубашка пиджак и тоскливо помахал рукой холодильнику, где (здесь стоило сыграть что-то душещипательное) давили ему на нервы бутерброды с колбасой – от принца Оранского не могло нести запахом трехсотрублёвой салями. Только дорогущим парфюмом, от которого хотелось чихать и блевать одновременно, и освежителем (жвачки тоже запрещались, черт бы побрал Воронцову!). В общем, к моменту, когда Эдик запихнул свою обернутую толстой пачкой зеленых – как это ощущалось – тушку в черный Мерс, тоже пригнанный откуда-то Сашкой, он пребывал в таком бешенстве, что перед ним бы в обморок хлопнулся даже разбуженный посреди зимы голодный медведь. Вся эта афера ему начала порядком надоедать. Нет, стоило отдать Воронцовой должное – она нашла способ разнообразить скучные барменские будни, но развлечение как-то быстро сошло на нет, превратившись в театр абсурда и ежедневный мазохизм. Эдик никогда не был персоной голубых кровей, даже на сотую промилле, так что ощутить хоть немного кайфа от этой роли не мог. И взгляды текущих от одного его вида (или чеков, незримо прилагающихся к каждой вещи, что находилась рядом с ним) баб не могли подсластить эту бочку дерьма. Он бы с радостью уже вышел из игры, но увы. Поздно. Уже знакомые двери распахнулись словно по негласной команде, хотя в действительности все было куда проще – Метрополь мог похвастаться идеально вышколенными лакеями. И еще каким-то персоналом – у Эдика всегда было паршиво с запоминанием всей этой иерархии, и он едва ли мог отличить метрдотеля от официанта, если последний являлся мужиком и не носил передник. Сдав легкое пальто кому-то из неслышно появившегося обслуживающего персонала, он напомнил о брони столика и с приклеенной улыбкой последовал за очаровательной невысокой девочкой, лучащейся во все тридцать два. До момента, когда должна появиться его дама, оставалось минут шесть – и все шестнадцать, если она, следуя женскому кодексу, решит опоздать. Сейчас Эдик бы поблагодарил её даже за часовую задержку, хотя это вряд ли бы его спасло: его настигла полная и беспросветная амнезия – весь тот килограмм знаний, который в его голову вкладывала Воронцова на протяжении нескольких недель, чудесным образом вдруг куда-то делся, словно бы его там и не было. Под ложечкой неприятно засосало – кажется, кто-то рисковал вляпаться в крайне вонючее дерьмо. Демонический взгляд подруги уже сверлил его затылок, словно бы она находилась здесь же, в зале, чтобы проследить за исполнением роли. Эдик даже стремительно огляделся, но знакомой темной макушки не обнаружил. А мысль о том, что Сашка могла замаскироваться под того толстого олигарха или престарелую даму с собачкой и под килограммом явно фамильного золота, внушала определенные сомнения. В собственной адекватности. Впрочем, он в ней усомнился еще в момент согласия на эту дебильнейшую авантюру. Под этим витражным куполом он ощущал себя полным придурком, совершенно случайно зашедшим туда, куда не следовало. Метрополь совсем не походил на «уютный романтический ресторанчик»: в нем все кричало о помпезности и куче бабок, которые водятся в кошельках его посетителей. Столики – только в центре, вокруг двухуровневого мраморного фонтана; свободного пространства столько, что еще роту солдат можно пустить прогуливаться маршем, и они никого не заденут. Здесь было красиво, с этим сложно спорить, но и настолько же неуютно – словно в музее. И с появлением дамы легче не стало. Вспоминая азы этикета и, встав при её приближении, чтобы галантно поцеловать руку и помочь присесть, Эдик мысленно перекрестился. Третий раз атеист оказался задавлен желанием поверить в какие-то высшие силы, которые обязаны помогать тем, кто хотя бы иногда пытается вести праведный образ жизни. Бабушек через дорогу переводить, кошек кормить и красивых девушек за счет заведения коктейлями угощать. Первые минут двенадцать даже прошли вполне мирно – короткий вежливый диалог: пара комплиментов для Каллистратовой, одна ослепительная улыбка, несколько комментариев на тему чудной инструментальной музыки в ресторане, погоды на улице и московских пробок, шутки о прошедшем аукционе, изучение меню и какой-то высокопарный тост, чтобы оценить вино за… кхм. Много нулей. Тринадцатая минута напомнила о том, что ресторан – это не только вкусная еда и инфаркт после изучения чека. Особенно если есть дама. И эта дама хочет чего-то экзотичного и с афродизиаком, потому что вообще не знает слова «скромность» и не скрывает надежды на продолжение свидания в более интимной обстановке. Любуясь на круглое блюдо с толстым слоем колотого льда, на котором возлежали устрицы, Эдик не мог удержаться от мысли, что эти моллюски смотрят на него с превосходством и втайне ржут. Потому что он, черт возьми, вообще не помнил, как это едят. Точнее, как это для начала открыть. Он бы с большим удовольствием сожрал все лимоны, которые подавались к проклятому морепродукту, но за километр бы обошел все, что находилось в раковинах. И вообще когда-то где-то плавало. Стараясь сохранять внешнюю расслабленность, Эдик скосил глаза на бокал – интересно, помог бы ему сейчас глоток, или лучше не стоит? Каллистратова что-то промурлыкала официанту, подлившему ей вина. Эдик был готов умолять этого же официанта влить всю бутылку даме в глотку – авось, опьянеет, отключится, и жрать гребаных моллюсков не придется. Не прокатило. Устрицы, конечно, хотела дама, но блюдо-то было заказано на двоих. Ему еще вроде как должны принести после рыбу под розмарином, но это так – на всякий. А Эдику почему-то казалось, что и этих морских гадов ему хватит за глаза. Он намеренно медлил, ожидая, пока Каллистратова первая начнет войну с толстой раковиной. К несчастью, для нее это явно выглядело делом обыденным – три секунды, и она уже потянулась к лимонной дольке, чтобы приправить моллюска. Единственное, что из этой картины вообще успел и сумел вынести Эдик – поддевать коротким ножом. Ни пуха! Стянув с блюда холодную устрицу окоченевшей левой рукой, правой он почти не глядя подхватил нож и с видом абсолютной безмятежности, успевая отвечать улыбкой стреляющей глазками Каллистратовой, поднес лезвие к щели между створками. Руки вроде не дрожали, что уже радовало – первый шаг сделан. Примерился, ввел едва ли на длину ногтя. Отдал внимание морскому гаду и начал медленно поворачивать нож. Нож не поддался. Эдик неслышно скрипнул зубами и попробовал в другую сторону. Если бы. Створки, кажется, даже на миллиметр раскрыться не пожелали. Сидящий внутри моллюск явно захлебывался смехом. Эдик сжал челюсти и еще на пару миллиметров глубже вогнал нож. Приложил чуть больше усилий – устрица проявляла крайнюю степень пофигизма и упорства. Хотелось поинтересоваться, из чего у нее раковина. Ослепительно улыбнувшись (за полчаса он сделал это столько раз, что лицо уже начало сводить судорогой) своей даме, пославшей ему лживо-обеспокоенный взгляд, Эдик ощутил, как на виске вздувается венка. Мысленно выругавшись – наверное, стоило парочку отборных нецензурных на нидерландском выучить, чтоб делать это изящно и вслух – он резко крутанул нож в руке. И от шока даже выдал почему-то на французском с крайне невозмутимым видом: – Je suppose que c'est Belon? Над ошарашенным выражением лица Каллистратовой, не успевшей сделать глоток вина, хотелось ржать, а вот для себя – заказать панихиду. Потому что это был грандиознейший провал. Интимное продолжение накрылось серебряным блюдом и посыпалось колотым льдом. Задумчиво взглянув на пустую раковину в своей руке и вновь осмотрев картину происшествия, с садистским удовольствием любуясь частями моллюска на медленно краснеющем от ярости женском лице и обломком раковины в светлых волосах, Эдик не нашел ничего умнее, кроме как потянуться к даме тканевой салфеткой, стянутой с колен, сокрушенно бормоча: – Pardonnez-moi, madame! Pardonnez-moi! Была бы здесь сейчас Сашка, она бы его уже закопала под тем фонтаном. Или утопила бы в нем – это в какую сторону посмотрело бы её настроение. Пора продумать текст эпитафии, если ему дадут разрешение на надгробный памятник – с Сашки станется и с деревянным крестиком его продинамить. Сожжет к чертям и все.