Mayday

      Оптимисты двадцать первого века – люди под наркотой: иначе воспринимать их у Сашки не получалось. К суждению «все тлен» она вроде бы склонна не была, но и к персонажам двадцать четыре на семь с улыбкой во всю рожу не относила себя. Потирая пальцами левый висок, в который успешно уже часа два как долбилась боль, черт знает с чем связанная, она пыталась оставшейся свободной рукой собрать мало-мальски внятный бутерброд из ассортимента нарезок перед собой. Кофе, не столько заботливо, сколько на автомате, налитый мужем, уже остывал на столе, заставляя желудок поедать самого себя из-за слишком дразнящего аромата.       – Куда там твой металлург запропал? – поинтересовался находящийся где-то между сводкой новостей в ноуте и набором сообщения Кир, напоминая Сашке о том, что ввиду кучи свалившегося вчера дерьма как-то успешно забылось.       Плюнув на безуспешную попытку избавиться от боли никогда-не-работающим массажем, она вытащила из узкого мини-бара бутылку коньяка и вместе с парой кривых бутербродов перетащила на стол. К аромату кофе быстро примешались терпкие ноты алкоголя.       Мир постепенно начал обретать адекватные черты.       – Старался соблюсти правила приличия и не слишком мне надоедать, и заодно придумывал, как исправить свои прошлые косяки. Два свидания в ресторане – ну не бред ли? – хмыкнула Сашка, вгрызаясь в странное сооружение из красной рыбы, груш, качотты, рукколы и ломтика фокаччи. Иногда думалось, что даже беременность уже особо интересных черт в её рацион не внесет.       Впрочем, проверять не тянуло.       – И как? Фантазию разбудить удалось? – Кир даже соизволил заблокировать телефон, правда, продолжая краем глаза изучать информацию с ноутбука. – Третье свидание будет на американских горках?       Выражение лица супруги выдало все, что она думала о такой перспективе, без лишних слов, которые все равно из-за набитого рта разобрать бы не удалось.       – Удалось, – проглотив очередную порцию гастрономического изыска, сообщила Сашка и как-то озадаченно наморщила нос. – Третье свидание будет в Сицилии.       Теперь устная реакция не требовалась со стороны мужа: медленно поползшая вверх бровь вкупе со скептическим прищуром детально демонстрировала его мыли на этот счет.       – Интересный персонаж, – он цокнул языком. – И как он предлагает тебе это обставить? Сообщить мне, что у тебя подвернулась срочная командировка на пляж?       – А это я еще не спрашивала, – наслаждаясь сочетанием крепкого кофе с не менее крепким коньяком и испытывая надежду, что от такого тандема голова придет в себя (по крайней мере, шансов было больше, чем с массажем), Сашка пожала плечами. – Как-то вчера не до его курортно-романтических планов было.       – Когда он собирается поражать тебя красотами Италии?       Тон мужа был абсолютно спокойным, даже деловито-расчетливым: нормальному человеку бы это показалось аморальным – так говорить об измене, пусть и потенциальной. Для них же это уже стало такой же нормой, как и ежедневные споры, кому на этот раз пытаться накормить «семью». Но, в конце концов, открытые романы на стороне хотя бы честнее килограммового вранья о любви и верности.       Тем более что «романом» это не было.       – Через.., – Сашка замолкла, открывая календарь на лежащем рядом телефоне и отсчитывая пальцем числа, – …четыре дня.       – Вопрос визы и твоих планов его явно не заботит.       – На срочную три дня надо. А вот в мои планы он действительно не вписался.       В ответ на это заявление Кир только хмыкнул, прокручивая трекпадом страницу: словно бы у жены был каждый день расписан поминутно на ближайшие полгода. Все это выглядело так, будто таинственный «металлург» знал, чем и как сейчас живет Воронцова. Для случайного поклонника он был чересчур осведомлен.       – Бери закрытый купальник, – посоветовал Кир, показывая, что вопрос её планов на конец недели решен заочно. Сашка сощурилась.       – Может паранджу сразу?       – За четыре дня лишнее не скинешь, – прозвучало бесстрастное пояснение, за которое очень хотелось кому-то на голову вылить остатки кофе, но вера в чудесные свойства последнего пока перевешивала.       – Это когда там что лишнее было, – не слишком уверенно буркнула Сашка: муж умел потоптаться по больным местам, а она действительно слегка нахватала за зиму того, чего не следовало, потому что держать ту наработанную спортом фигуру без дополнительных усилий вечность нереально.       Сделав последний глоток кофе, она взлохматила короткие волосы и откинулась на спинку стула, одновременно забрасывая голые ноги на стол; муж краем глаза проследил за её действиями и вернулся к ноутбуку – не то, на что был смысл реагировать. Вцепившаяся в мысль о близящемся потенциальном путешествии Сашка почесала кончик носа, где-то на периферии сознания задумываясь о второй кружке кофе. Точнее, о кружке коньяка с добавлением кофе – её голову так просто не успокоить, похоже. Или виной тому слишком активная работа мозга, который пытался если не просчитать все (кого обманывать – не в её привычках было продумывать и просчитывать), то хотя бы понять, чего ей опасаться.       «Металлург», возможно, не вызывал такой нервной дрожи с параличом конечностей, как «уголовник», но и ощущений бескрайней любви в своей адрес Сашка не чувствовала. Он казался не менее темной лошадкой, чем та же Каллистратова, но если эта баба была скорее просто мелким надоедливым элементом, который мог подгадить (все еще не удавалось представить её с пистолетом в руке вопреки всем данным), то «металлург» казался более крупной шишкой, которая могла что-то мутить за спиной и в самый неожиданный момент показать истинное лицо. Когда Сашка стала таким параноиком, она и сама не поняла, но о расслабленном курортном романе сейчас речи точно не шло – хотелось спрятать в лифчике нож. На всякий.       – Твой Шенген еще действует? – вдруг уточнила Сашка, продолжая изучать мелкие лампочки по периметру потолка.       Кир одарил её заинтересованно-насмешливым взглядом; рука замерла над трекпадом.       – Что я слышу, – саркастично протянул он; Сашка поморщилась – она это ожидала. – Впервые за шесть лет у нас совместный отдых? Сразу скажи, чего ждать: обнуления карты за полностью снятый пятизвездочник или торжественного сожжения документов?       Иногда думалось, что яда у мужа куда больше, чем у нее самой – по крайней мере, почему-то в их разговорах прицельно плевалась не только она. За три фразы ощутить конкретное такое желание отмотать время назад и приструнить собственный язык, чтобы он не выдавал всякую чушь в обход мозга, ей приходилось крайне редко. Почти никогда.       Хотя вот с мужем, да, постоянно.       В знак капитуляции воздев руки и ноги к потолку, «созналась»:       – Найду тебе гарем из трансов и засниму это на видео, чтобы сдать во всю итальянскую прессу. Впрочем, не факт, что их ты там особо интересуешь, – уже недовольно закончила она, словно страдая от провала такого гениального плана.       – Меньшего и ожидать не стоило, – оценил Кир, продолжая наблюдать за благоверной; пока что этот цирк был интереснее работы. – Надо будет не забыть позаботиться об ответном компромате.       – Можешь еще параллельно захватать что-нибудь на «металлурга», – подсказала Сашка, потянувшись к пустой кружке и перевернув её, чтобы точно убедиться в отсутствии кофе. Идея встать и налить еще пока что восторгов не вызывала.       – Мы подбираемся к главной причине такого соблазнительного предложения.       – Просто твой безотпускной режим мне показался слишком негуманным.       Попытка завуалировать истинное положение дел была встречена насмешливым блеском в глазах напротив. Впрочем, попытка в действительности была такая себе по убедительности – скорее защитная реакция, чем реальная надежда на успех. И дохлому ежу было понятно, что за этим кроется. И какой процент романтики стоит ожидать.       – Выясни время вылета и отель, – возвращаясь к работе, бросил Кир.       – Это воспринимать как готовность устроить семейный отдых? – уточнила Сашка.       – А надо?       Она поставила потерявшую для нее ценность кружку, сверля мужа взглядом: то у них перепалки бесконечные, то из него четкие ответы вытягивать клещами надо.       Спустив ноги со стола и пошевелив пальцами, Сашка поднялась – без второй порции кофе с коньяком (можно даже без кофе, пожалуй) тут точно не обойтись.

***

      Поглядывая на затянувшие небо сизые облака, явно нагнанные резкими порывами северо-западного ветра, Сашка хмурилась и все сильнее укреплялась в мысли, что пора действительно мчать за визой: хоть в Сицилии погреется – в Москве, похоже, даже нормальная весна кончилась, толком не начавшись. Душу терзало подозрение и на отсутствие лета. Если учесть, что ввиду проблем с фирмой его бы пришлось проводить здесь, стоило цепляться за такое спонтанное предложение, пусть и его инициатор доверия вообще не внушал. Сашка, конечно, любила стремительные романы, но происходящее, во-первых, слабо походило на сумасшедшую любовь, а, во-вторых, её до зеленых чертей напрягал «металлург». Не производил он впечатление изнывающего от сердечного томления поклонника, а потому эта внезапная совместная поездка выглядела очень… такого слова даже не находилось, но ощущения, будто её кто-то пытался разыграть.       Только на кой хрен-то?       Чихнув и покосившись на часы, Сашка все же вынула ключ зажигания и, едва ли не перекрестившись, открыла дверцу, чтобы выпрыгнуть из автомобиля в крайне недружелюбную реальность, где, кажется, уже даже начал накрапывать дождь. По крайней мере, какое-то противное влажное нечто в оголенное декольте упало, призывая запахнуть кожанку плотнее, даже если до кофейни бежать десять шагов – впервые за месяц в центре удалось припарковаться не за километр до нужного места. Это стоило отметить, если только такая удача не готовила её к какому-то капитальному облому.       С учетом того, зачем она вообще притащилась сюда, не испытывая бешеной любви к кофейням, этого стоило ожидать.       Подтверждая подозрения, дождь хлынул стеной ровно в момент, когда за ней захлопнулась стеклянная дверь и в нос шибанули концентрированные ароматы кофе, смешанные с чем-то жареным. Снова удача. И снова захотелось чихнуть.       Приветливая девочка-официант что-то прощебетала, но Сашка её проигнорировала, решительно направляясь в зал для курящих и цепким взглядом изучая лица и макушки посетителей, пока не наткнулась на нужный вихрастый затылок. В несколько шагов преодолев короткое расстояние, скинула кожанку на свободный стул и упала туда же, одаривая тем же цепко-напряженным взглядом Эдика.       Он, похоже, тоже сегодня особым добродушием не отличался и цветочки с блаженной улыбкой нюхать не спешил: бледное лицо с темными кругами под глазами вызывало желание посоветовать отоспаться. У окружающих – не у Сашки, которая вообще сострадания была лишена.       – И? – вместо приветствия уточнила она и небрежным жестом, словно надоедливую муху отогнала все ту же щебечущую девицу, что-то там пытающуюся спросить про заказ.       Девица поджала губы, но удалилась. Эдик, давно привыкший к манерам общения бывшей однокурсницы, даже не прореагировал на это. Повертев в пальцах сигарету (судя по окуркам, третью, хотя вроде ждать должен был всего-то двадцать минут), он сощурился.       – С тобой уголовником стать – раз плюнуть, – констатировал факт с кривой ухмылкой, чиркнув колесиком зажигалки.       – Не ты первый, не ты последний, – философски пожала плечами Сашка, все же чихая: во-первых, она не выносила запахи таких заведений, как этот общепит хрен-пойми-какого-пошиба, во-вторых, не питала нежных чувств к табачному дыму.       И упоминание об уголовниках ничуть не добавляло радости: она еще от вчерашнего сообщения не отошла.       – Обнадеживает, – Эдик прикурил, почему-то даже не удивленный: с Воронцовой вообще о спокойной жизни можно было забыть. Хотя наличие пометок о привлечении к уголовной ответственности в собственной биографии его вдохновляло мало.       – Со снимками-то что? – напомнила о насущном Сашка, пытаясь дышать хотя бы не летящим почти ей в лицо дымом.       Вместо ответа Эдик пошарил свободной рукой где-то за пазухой и выудил из-под ветровки маленькую флешку. Темно-вишневый прямоугольник на петле покачнулся, будучи приподнятым на уровне глаз. Эдик смерил его заинтересованным взглядом, прежде чем вернуть внимание бывшей сокурснице, лениво наблюдающей за ним, но в глубине серых глаз крылось обещание убить за промедление.       – Что в них такого ценного? – это было простое любопытство – он не собирался ни шантажировать (не умел, не рисковал с Воронцовой, да и не в его привычках это было), ни играть, но впервые видел, чтобы сидящая перед ним Сашка вообще переживала за какие-то фотографии.       А она переживала, за это он мог выложить все свои деньги.       Не афишировала, не тряслась, не рыдала, и явно не думала о суициде, но переживала. Ему это было видно по напряженным кистям, по темноте в глазах, и даже по тому, с какой легкостью она собиралась простить часть его долга за такую малость. Эти снимки ей были важны, а вот уже по какой причине – это вопрос. Правда, вряд ли он получит на него ответ: Воронцова даже от друзей имела тайны, которые могли бы сработать против нее.       – Компромат, – фыркнула Сашка, цепко хватая все так же болтающуюся флешку и выдергивая из чужой руки. – Есть у некоторых дурацкая привычка в замочную скважину подглядывать.       – Боишься, что муж узнает?       О свободной натуре Воронцовой Эдик был прекрасно осведомлен, как и о том, что понятие верности она имела разве что по отношению к себе и Ритке. Каким образом она находилась в браке уже пять лет, неясно, особенно с учетом того, как этот самый брак начался: причину внезапного штампа в паспорте он знал. Как и видел попытки бывшей однокурсницы избавиться от него. Внезапно прекратившиеся.       Он не допытывался о причинах, но в безумную любовь не верил: ни одни чувства не меняют человека кардинально. Они могут вытащить то, что крылось где-то глубоко, но не отразить в кривом зеркале исходные черты. Воронцова умела влюбляться, но не умела быть человеком, готовым отдавать любовь. Это ощущали даже те, кто считался её друзьями. Они знали и принимали, банально не ожидая от нее большего, чем она предоставляла. Но в браке такое мало кто бы терпел – разве что до одурения влюбившись.       Опять же, Кирилл не походил на идиота, которому великая любовь глаза застила.       В общем, все это выглядело странно, хоть и никак не задевало Эдика. Не его жизнь – не ему голову ломать.       – А кто сказал, что это мой компромат? – хмыкнула Сашка, закидывая ногу на ногу и насмешливо смотря на бывшего сокурсника; но тут же стала серьезнее. – Ты уверен, что копий нет?       Эдик покачал головой.       – Распечаток не обнаружено, личный ноутбук проверен – с него удалено.       – Почта?       – Не пересылалось. По крайней мере, в исходящих не найдено.       Напряженно сплетя пальцы рук в замок, Сашка подперла им подбородок, обдумывая варианты: Каллистратова, конечно, гением не была, и с нее бы вправду сталось все хранить на одной-единственной флешке. Но если нет? Если что-то где-то осталось и пойдет в ход тут же? И ведь никакие деньги ничего не исправят: ничто не мешает Каллистратовой взять оговоренную сумму, сообщить, что да, все удалено, а по факту выкинуть козырь потом, когда ей вздумается. Чтоб эту бабу отымели все черти! Нужно что-то, способное затмить возможную желтую статейку.       – Размышляешь, как отомстить мужу за измену? – лицезрея её мрачное лицо, осведомился Эдик; половина сигареты уже истлела.       Сашка поморщилась от очередной порции дыма.       – Почти, – коротко бросила она. – Ладно, считай, половину долга оплатил. Остальное жду в течение месяца.       Хотевший было что-то возразить на тему слишком короткого срока для слишком большой суммы Эдик смолчал: резко вставшая и подхватившая со стула куртку Воронцова была далека от благодушного и готового к компромиссам человека. Как-то подумалось, что если она и правда готовит месть Киру, лучше б тому сразу перебираться в другую страну – она выглядела действительно взбешенной.       Становилось все любопытнее, что было на тех снимках.       Все та же мило щебечущая девочка-официантка с фальшивой улыбкой выдала заученную прощальную фразу, которую Сашка даже не удосужилась дослушать, стремительно вылетая из горячего облака густых отвратительных ароматов в сырость и хлещущие за шиворот крупные капли. Десять шагов – а словно пару станций метро прошла: в машину она скользнула мокрой до нитки, беспокоясь только за состояние лежавшего в заднем кармане джинс, наполовину выглядывающего оттуда, телефона.       Обещанная влагостойкость даже за тысячу баксов вполне себе могла не спасти.       Упираясь затылком в кожаное изголовье, Сашка зажмурилась и надавила костяшкой указательного пальца на точку между бровей, дожидаясь, когда появится характерная ноющая боль и коричневые разводы перед глазами. Только после этого удалось выдохнуть и медленно поднять веки, чтобы обозреть залитое дождем лобовое стекло, мешающее хоть как-то воспринимать мир за пределами машины.       Бездумно включив дворники и наблюдая за их мерным движением, Сашка прикусила край искусственного ногтя. Это то, что зовут кармой, да?       Видимо, корыто терпения переполнилось или раскололось, и теперь за все совершенное ей за двадцать шесть лет жизни она вынуждена отдуваться разом.       Пальцы нашарили кнопку включения печки: внутри все тряслось, и непонятно, от злости или от холода, пробравшегося под тонкий шелковый топ, успевший как-то промокнуть и конкретно так оледенеть под кожанкой.       Впрочем, даже если это была карма, чистить её уже явно поздно. Да и хреновый из нее служитель клининговой компании.       Вбив код-пароль – проклятая техника не желала признавать влажные пальцы и разблокироваться – и настрочив короткое «снимки забрала» для мужа, Сашка все же надавила на педаль газа, так и не выключая дворники.       Одно другого не лучше.

***

      Она не видела это место уже года три и, сознаться, еще бы тридцать три пожелала не видеть: все то, что связывало с ним, умерло в проклятый октябрьский день. Литургию пропели вместе со словами регистратора, гвозди в крышку гроба забил ободок обручального кольца, надгробием стала новая фамилия, которой не было даже в документах, но была в прессе. На чужих языках. В чужих мыслях. Этого предательства она простить не смогла.       Возможно, связь была не так крепка, как ей это представлялось. Или она просто – слишком отвратительный человек, который не ценит никого.       Кроме себя.       В конце такие люди остаются одни, захлебываясь пылью своего одиночества. Наверняка это светит и ей: даже сорока кошек не будет – просто не выдержат рядом с ней и дня. Кошкам тоже нужна любовь. Она, кажется, любить не способна.       Вот где себя в полной мере проявили материнские гены.       Железная дверь медленно отползла в сторону, наверное, с привычным едва слышным скрипом пришедшего в движение механизма – она не слышала; автомобиль, повинуясь требованию владельца, шурша по мелкому гравию, вполз на территорию. Где-то за спиной снова заработали шестеренки, отсекающие внешний мир. Где-то впереди наверняка началась привычная суматоха, хотя от дома веяло такой могильной тишиной, что не верилось в наличие хоть какой-то жизни здесь. Остался ли вообще кто-то из слуг? Почему-то совсем не хотелось положительного ответа: она предпочла бы остаться незамеченной, насколько это возможно, когда двери отпираются перед уже явно известным гостем.       Двигатель медленно затих, рука привычно потянулась к пластине ключа, непроизвольно задержавшись: все внутри требовало рвануть обратно, сделать задний ход, даже если придется на всей скорости впечататься в металлический лист. Но не выходить. Не стучать вновь по каменным дорожкам каблуками – когда-то балеток, теперь лодочек. Не дотрагиваться ладонью до выбоины на гладкой бронзовой ручке, непроизвольно вспоминая головомойку, что встретила её после. Не останавливаться на пороге, все так же видя снимок, что приветствовал каждого входящего уже двадцать четыре года.       Иллюзия идеальной семьи.       Иллюзия идеальной жизни.       Это определено генетика.       И, сворачивая в полутемный коридор, так пугавший в детстве вечной нехваткой света и слишком темными деревянными панелями, которые укрывали стены, не останавливаться перед узкой массивной дверью, с таящимся где-то в области поясницы запорошенным пеплом страхом, прежде чем постучаться. Впрочем, теперь уже она стучаться не намерена, даже при необходимости сохранять хоть какое-то подобие вежливости – только надавить на крупную ручку с пятиугольным стеклом в центре и закусить изнутри губу, прежде чем сделать шаг внутрь.       Куда раньше зайти боялась.       – Здравствуй,.. папа.