Mayday

      Она была определенно опустошена, вытянута до капли и выжженной земли внутри. Уже пошедшей трещинами, на которые раскалывалось все, обломками падая куда-то в пропасть. Двадцать шесть, а она так и не научилась справляться своими силами – все еще перед закрытыми глазами всплывает тошнотворное «проиграла». Все еще последним смеется кто-то другой, когда её скидывают с наконец занятого вновь пьедестала. И опять эта гребаная необходимость искать твердое плечо и дарующую руку, потому что находятся те, кто сильнее. Те, кто на шаг впереди.       Если бы не её личная вина в происходящем, Сашка бы не дошла до такого – плюнула бы, как делала всегда. Забыла. И просто искала приемлемый вариант для себя, чтобы сохранить текущее положение. Но при всей сложности внутрисемейных отношений она умела ценить что-то единственно важное и ощущать некоторые границы.       Одна из которых оказалась преступлена.       – Значит, просишь о помощи?       Когда-то родные, но теперь еще более чужие, чем у любого прохожего на улице, глаза смотрели в упор, и каждое слово, кажется, еще сильнее прибивало к земле. Мягкая обивка кресла шипами впивалась в кожу. Хотелось закричать, сорваться, послать все к черту. И не слышать это издевательское «просишь» и «помощь» – совсем не применимые к ней. Не в одном предложении. Не рядом.       И от осознания реальности становилось еще отвратительнее.       – О сделке, – сквозь зубы, подавляя тошноту и разрывая на куски на ультразвуке орущее желание сказать, что она никогда не просит.       Тем более у него.       Михаил Степанович на эту поправку вообще никак не отреагировал: лениво взглянув на массивные часы, украшающие правое запястье, он как-то равнодушно постучал пальцем по циферблату.       Ком рвотной массы где-то в глотке становился все больше.       – Думаешь, тебе есть что мне предложить? – густые брови едва дернулись, когда внимание отца вернулось к ней, и Сашка царапнула ногтем по оголенной местами ноге, стараясь скрыть этот жест нервозности.       – Вполне, – она старалась выглядеть как можно более спокойной: хватит уже демонстрировать слабость, за двадцать с лишним лет этого было с избытком.       Когда она уходила, она обещала себе – и человеку, сидящему напротив, – что больше никогда. Нарушать слова, что были даны самой себе – табу. Почти единственное в её жизни. Она ни во что не ставила других, но не собственное «я».       – Это даже интересно, – Михаил Степанович усмехнулся, вальяжно откидываясь на спинку большого кожаного кресла, но продолжая сверлить снисходительным взглядом дочь. – И что же это?       Он её провоцировал – это Сашка видела отчетливо: прекрасно знал, о чем идет речь, но вынуждал её лично пойти на это унижение и произнести вслух то, что совершенно не хотела. Ей было бы куда проще сказать нечто более простое: согласиться вновь поддерживать какие-то отношения хотя бы на публике (потому что желтая пресса года четыре назад охотно мусолила её уход), переехать в особняк, да даже вернуться в эту чертову отцовскую компанию, которую она еще с детства проклинала. Но все это, видимо, Михаила Степановича давно уже не интересовало – пожалуй, потому что выгоды не несло.       Она обязательно отправит Каллистратову в самую отвратительную дыру, куда только можно забросить человека, не убивая. Но позже.       Слова сорвались с губ хриплым шепотом, будто бы так они не существовали.       Гордость харкала кровью, задыхаясь от смрада внутреннего гниения.       И все же, Сашка не могла не попытаться:       – Но если я в течение полугода сумею вернуть всю сумму, затраченную на мою просьбу, условие в мою сторону будет аннулировано.       – Думаешь, сможешь?       – Это уже моя проблема, – отрезала Сашка. – Мы заключаем договор?       Михаил Степанович вновь взглянул на часы.       – Только не приползи потом с очередной проблемой ко мне.       И пробудил ноутбук щелчком клавиш, вскоре издавших еще несколько звуков, пока где-то забивался основной текст условий. Тишина треснула шумом принтера где-то за спиной, рассыпалась шорохом шагов и снимаемых с пластиковой поверхности горячих листов, один из которых лег на идеально чистую и почти пустую столешницу темного дерева с золочеными и красными прожилками. Рядом опустилась тонкая перьевая ручка.       Сашка мучительно сглотнула, почему-то ощущая зудящую необходимость смять в пальцах сигарету, хотя никогда (подростковый опыт не в счет) не курила. Вместо этого пришлось ощутить холод тонкого металла, оставляя на белом листе размашистую подпись.       Почти не глядя – как умирать, уже не важно.       – Кто бы мог подумать, что ты пойдешь на такое ради мужа.       Закрывая глаза в поисках мифического спокойствия, Сашка чуть сильнее сжала ручку. Не ради мужа – ради себя, но какая к чертовой матери разница. По крайней мере, для отца, который не должен был (и не мог) знать о её «семейных» отношениях. В прессе все было красиво.       – Не этого ли ты хотел, выдавая меня замуж?       – Это ты мне так показываешь, что от тебя обещанного пять лет ждут?       – Скорее намекаю, что от меня лучше ничего не ждать.       Выдыхая, Сашка поднялась с кресла, невероятным усилием воли лишь откладывая ручку – не отправляя в дальний полет. Лимит её терпения стремительно придвигался к закономерному концу и требовалось как можно скорее свалить отсюда, иначе все полетит к черту. Потому что она сорвется. Она все скажет. И договор можно будет аннулировать.       Судя по насмешливому лицу Михаила Степановича, скрывать ей это удавалось паршиво. Едва заметным жестом он показал ей, что беседа окончена – тем, который она отлично знала с детства, когда приходилось отставать от слишком занятого отца. И только сейчас видеть этот жест было сплошным облегчением.       Запахнув на груди куртку, Сашка едва ли не вылетела из кабинета, а спустя полминуты – и из отвратительно пустого особняка.       Наверное еще никогда так не радовалась салону не самого любимого авто.

***

      Она сама была виновата и не отрицала этого, но меньше всего сейчас хотелось терзаться каким-то вшивым чувством, ничего ценного не приносящим – собственные косяки Сашка привыкла просто вычеркивать из памяти, идя дальше. А если они слишком уж долбили по нервам, выход лишь один: расслабиться и стереть себя из реальности на несколько часов. Когда-то этому отлично способствовала любимая работа в Ecstasy, но теперь, когда она уже лет пять как не являлась танцовщицей и не имела никакого отношения к тому коллективу, порывы найти спасение в ночной жизни столицы оканчивались просто в любом понравившемся клубе. В конце концов, это несколько лучше, чем если бы она от каждого нервного потрясения срывалась заграницу – хотя бы карта не так страдала.       Подкрашивая губы в пробке и щелчком механической боковой кнопки отключая звук на мобильном, Сашка дрожащей рукой искала в зоне видимости хоть одно место, где можно было бы вырубить сознание. До самого центра ехать не хотелось, пусть и ситуация на дорогах несколько выправилась (ненадолго – меньше чем через час особо уставшие офисные работники потащатся по домам), поэтому требовалось обнаружить нечто более близкое. Но главное – со свободной парковкой: за руль даже после пары коктейлей садиться не хотелось. Пешеходов и соседствующих с ней водителей Воронцова вряд ли жалела, но вот самой впечататься в кого-то – развлечение сомнительное.       Она еще не дошла до этой кондиции.       «Что-то близкое» обнаружилось само и отнюдь даже не на карте, а благодаря слишком знакомому чуду иностранного автопрома за несколько миллиардов, в которое она, уже, кажется, по какой-то дебильной традиции, едва не врезалась, очень неудачно выворачивая из-за загородившей обзор фуры. Буркнув себе под нос о чужих умениях парковаться и правах, которые автоматом дарует крутая тачка, Сашка тормознула, заметив примелькавшиеся и чересчур красивые номера вкупе с надписью «Escalade».       В другой ситуации она бы определенно проехала мимо, но сейчас впавшее в анабиоз чувство самосохранения сподвигло припарковаться рядом, игнорируя знак обещаемого добрыми дяденьками эвакуатора. И, бросив контрольный взгляд в зеркало, покинуть теплый салон, оставляя в нем кожанку.       К счастью, лишь для того, чтобы после пары десятков шагов под мелко моросящим дождем оказаться в небольшом баре. Таких по Москве становилось все больше, и вряд ли на следующий день она вспомнит, где именно была – клубы-то не запоминала, а уж эти места тем более. Ценности не представляли.       В пятом часу особого ажиотажа ждать не стоило, как и явного безумия, что накрывало подобные заведения ближе к ночи, однако сейчас Сашка искала не наркотики и стриптиз – впрочем, все это она могла найти и ранним утром, – а лишь хорошую порцию алкоголя и приятную компанию. Ну и немного громкой музыки вкупе с приглушенным светом и обилием алого и синего.       Здесь определенно было неплохо.       Неспешно пробираясь к барной стойке, Сашка скользила внешне отстраненным взглядом по присутствующим. «Металлург», чье имя она постоянно забывала за отсутствием необходимости помнить, да и просто привыкнув давать временным мужикам клички, был найден четко по курсу – даже не пришлось придумывать поводов столкнуться. И, что сейчас выглядело самым приятным, никакой бабы или делового партнера рядом с ним не наблюдалось.       Принимая самый беспечный вид, какой только получалось на себя натянуть при диком внутреннем напряжении, вызванным разговором с отцом, Сашка приземлилась на высокий стул и, облокотившись на деревянную спинку, побарабанила короткими ногтями по отполированной столешнице. Обративший на нее внимание бармен не успел даже озвучить самые популярные предложения дня – Сашка решила пока ограничиться мартини: первый напиток мог быть немногим крепче воды.       Все самое интересное – позже.       Расчет оказался верен: сидящий на расстоянии одного свободного стула от нее «металлург» за еще пока не оглушающей музыкой распознал голос рядом (по всей видимости, он тоже еще не успел конкретно накидаться), тут же обернувшись.       – Александра?..       Непринужденно разглядывающая ровные ряды бутылок перед собой Сашка сделала вид, что крайне удивлена внезапным обращением к ней: пальцы замерли, голова медленно повернулась, губы слегка приоткрылись, а после дернулись в слабой улыбке.       – О, привет.       Она вот вообще не думала, что они столкнутся. Ни разу.       «Металлург», похоже, был крайне доволен их случайной встречей – мигом сменив место дислокации, чтобы оказаться ближе к ней, он сощурился.       – Какими ветрами в такие дебри?       Назвать «дебрями» Славянку, конечно, нужно было постараться – все же, зона внутри кольца, да и довольно популярная у туристов, но, конечно, это не Сити, куда весь пафосный контингент сползается. Там действительно шансов натолкнуться на знакомого побольше будет.       Пожав плечами, Сашка приняла поданный барменом бокал и сделала мелкий глоток.       – Тяжелый трудовой день – решила отдохнуть. А ты?       – Что-то в том же духе, – улыбнулся «металлург», явно не горя желанием раскрывать истинные причины.       – При твоей-то работе, пожалуй, здесь поселиться можно, – вновь ощущая вкус чистого мартини, предположила Сашка, удерживая пристальный взгляд на собеседнике и стараясь звучать как можно более расслабленно. Но пальцы вопреки воле все сильнее сжимали хрупкое стекло.        «Металлург» в ответ на это только подарил ей новую улыбку, которую можно было трактовать как угодно, и жестом подозвал бармена, не сводя глаз с Воронцовой:       – Может что-то посерьезнее мартини? – получив от нее заинтересованный взгляд, обратился уже к бармену: – Jasmine Margarita для дамы и New Pall мне.       – Бурбон, – понимающе хмыкнула Сашка, распознав последний коктейль. – Не признаешь легкие напитки?       – Они не расслабляют – чистая вода.       Кивком головы оценив позицию собеседника, она склонила голову, внимательно рассматривая мужское лицо, по которому скользили алые и синие блики, осознавая, что оно, вопреки всей своей правильности, абсолютно не её типаж. Даже обидно – мужчина интересный, представительный, машинка симпатичная, а привлекает чуть больше чем никак.       Впрочем, пара стопок текилы может скорректировать мировоззрение хотя бы на один вечер. Большего не надо.       До момента, когда бармен поставил перед ними заказ, они не обмолвились ни словом – обходились зрительным контактом, бесстыдно рассматривая друг друга, словно бы это что-то значило. Правда, и после этого общительность не проснулась: мысленно внося новую для нее версию Маргариты в черный список из-за нектара агавы, который особого восторга не вызвал и кричал о себе даже сквозь текилу, полностью задушив терпкие ноты лайма, Сашка уже самостоятельно попросила два миндальных Олд-Фэшенд, уточнив, чтобы те были не на виски. Экспериментировать с экзотическими вкусами не тянуло.       И лишь ощутив на языке пряное послевкусие сиропа, сплетающегося с прозрачной горечью текилы, смогла облегченно выдохнуть; до самых кончиков сжимающих стакан пальцев растянулась теплая паутина, накрывающая вены. Она не пьянела так быстро, но определенно ощущала разницу уже после пары бокалов хорошего алкоголя – все те камни, что навешивались на каждый натянутый нерв, словно разбивали прицельным выстрелом. И наконец хотелось улыбаться не так напряженно.       Подтягивая к себе второй стакан и требуя от бармена повторить заказ, Сашка блаженно прикрыла глаза, покачиваясь в такт какой-то песне.       – По-моему, день у тебя был очень тяжелым, – в мелодичные звуки вплелось что-то постороннее, не достойное открытых глаз, но получившее подтверждающий кивок, никому не адресованный. Как и следующая фраза:       – Не представляешь, насколько.       Не просто тяжелым – откровенно дерьмовым.       – Планируешь спиться?       Рассмеявшись, Сашка все же открыла глаза, уставившись в отделанный деревянными панелями потолок.       – Я так быстро не спиваюсь, – веско сообщила она, после поворачивая голову для прямого взгляда на собеседника. – Но сейчас я примерно в том состоянии, чтобы обсудить наш побег к морю и солнцу.       И ловко соскочила с высокого стула; стук тонких каблуков потонул в набирающей громкость музыке.       – Здесь же есть танцпол? – уточнила Сашка, осматриваясь и не выпуская из руки очередной стакан с коктейлем, который после утвердительного кивка бармена отправился к остальным, обжигая горло и разогревая каждую клеточку. – Идем? – этот вопрос уже адресовался «металлургу», со слабым смешком принявшему протянутую руку и позволившему увлечь его из основного зала в зону для танцев.       Не то чтобы Сашка слишком уж любила все эти клубные дерганья, куда больше заинтересованная в качественном стриптизе, но на это раньше полуночи можно было не надеяться, да и не факт, что здесь оно вообще наблюдается. А сидеть на заднице как-то совсем не прельщало: она желала отдыха, и он не мог быть пассивным. Тем более что народ еще набиться сюда не успел, так что она получила свободу действий.       Наслаждаясь едва знакомым треком и разрешая «металлургу» скользить по её бедрам руками, Сашка соблазнительно двигалась, вспоминая, как это было когда-то и что она чувствовала в те моменты. Впрочем, сейчас стоило пока не тонуть в музыке, а прояснить некоторые моменты.       – У меня нет визы – Шенген прекратил действие полгода назад, – напомнила она своему спутнику, невесомо закидывая ему на плечи руки, готовая в любой момент отстраниться.       Тот только качнул головой, притягивая её к себе сильнее.       – Можем сделать хоть сегодня – у меня есть человек в Посольстве.       Густо накрашенные губы изогнулись в одобрительной усмешке. Выскользнув из не слишком крепко удерживающих её рук, Сашка, все так же танцуя, сделала пару шагов назад, жестом приманивая к себе мужчину.       – И как надолго хочешь сбежать? – уточнила она, понизив голос, чтобы музыка почти заглушила фразу, заставляя ловить слова по движению губ.       – А насколько готова ты?       Правила ясны и приняты; широкая мужская ладонь прошлась по ключице, сдвигая вниз по плечу тонкую бретель шелкового топа. Резко обернувшись и отклонившись назад, чтобы вжаться лопатками в крепкую грудь, Сашка едва заметно усмехнулась.       Текила делала свое дело, разрывая границы.       – Я замужем, – почти беззвучно напомнила она, запрокидывая голову в ответ на горячий поцелуй где-то в области шеи – чувства смазывались.       – Но отдыхаешь без мужа.       – У нас разные предпочтения в отдыхе, – просто отозвалась она, осторожно покидая чужие объятия и вновь встречаясь с мужчиной насмешливо-лукавым взглядом – она еще была не готова прервать танец, пусть даже ничуть не похожий на то, к чему она привыкла.       То, что было родным и понятным, требовало нормальной сцены. Томного полумрака. Иной музыки. И, наверное, все той же маскировки – сейчас она бы уже вряд ли разделась, не скрываясь.       Но соблазнять едва знакомого мужчину танцем ей это ничуть не мешало.       – Тогда твой муж три-четыре дня твоего одиночного отдыха поймет.       Вновь приближая к себе «металлурга», кажется, уже не согласного на новый её побег – слишком уж жестко он сжал её талию, пожалуй даже болезненно, – Сашка сплела пальцы на его шее, не снимая неопределенной усмешки.       – Возможно, я смогу ему объяснить всю необходимость срочного отпуска.       Главное – объяснить ему необходимость его собственного отпуска. Какая-то проклятая интуиция, которой она никогда не страдала, сейчас орала в голос, что улетать наедине с «металлургом» абсолютно небезопасно. Это совсем не любовь, даже не та безумная, одержимая, больше на грани с собственничеством, что ядом растекалась по естеству «уголовника». Что-то другое. Не менее страшное.       И она не знала, как защититься.       Даже эти касания губ к влажной от пота коже едва ли вызывали что-то кроме желания узнать – зачем. Что именно от нее хотят: совершенно точно, что не денег. И не просто одноразового секса. На миг где-то промелькнула идея мести Киру: «металлург» мог быть с ним знаком, а там какое-нибудь соперничество, старая обида и прочая ересь, а увести бабу – что может быть проще, чтобы взять реванш, тем более жену. Но вряд ли. Очень вряд ли.       Хотя, наверное, это было бы самым желанным вариантом. Не потому что хотелось ощутить себя важной и достойной таких шагов, а потому что это отмело бы прочие не самые веселые предположения.       Прогибаясь в настойчиво изучающих разгоряченное тело руках, Сашка осознавала – она не в силах вытравить из головы эти гребаные мысли, замешанные на чистой паранойе. И будто бы высшие силы недостаточно постебались над ней – на горизонте замаячила еще одна проблема. Медом её тут обмазали, присыпав коксом, что ли?       Задыхаясь, Сашка тяжело сглотнула, вжимаясь в пугающие её руки, потому что фигура бывшего «уголовника», хрен знает что забывшего в этом баре, вызывала куда большую панику.       – Может, уйдем? – жарким шепотом в чужую шею, стараясь звучать сексуально, а не жалко, когда внутри колотит едва ли не сильнее, чем днем.       И какое счастье, что «металлург» расслышал только то, что был должен. Хотя мужик в таком возбуждении действительно должен слышать и видеть лишь одно.       И это отнюдь не истерический ужас в женских глазах.

***

      Возвращаться в квартиру безопаснее всего было где-то к обеду – идеальное время, когда муж где-то носится по делам, соседей тоже нет, поэтому можно наслаждаться тишиной и одиночеством, таскать из холодильника куски сыра и закусывать мороженым, не выслушивая лекций о ненормальности питания. В этот раз, правда, привычная система дала крупный сбой: пританцовывая, Сашка впорхнула в квартиру, на автомате кидая связку ключей влево, но дверь за спиной уже захлопнулась сама – напоровшись на мрачный взгляд и требовательно сложенные на груди руки прислонившегося к стене мужа, явно ожидающего её, Сашка притормозила.       – Ну и какого черта, Алекс?       Моргнув, она все же аккуратно стянула кожанку, совсем не заботясь о медленно багровеющих пятнах от чужих поцелуев на ключицах, и уточнила:       – Что именно? По-моему, о связях на стороне мы все обговорили еще пять лет назад.       – Да плевал я на твоих мужиков, – процедил Кир, кажется, готовый сжечь её за секунды и не оставить и пепла.       Сашка медленно разулась, становясь на десяток сантиметров ниже, и попыталась бочком пробраться мимо почему-то крайне недовольного мужа. Попытка не прокатила: в плечо вцепились грубые пальцы. Зашипев от боли, она все же вскинула голову и остановилась.       – И что тогда?       – Ты прекрасно знаешь, что. Какого черта ты поехала к отцу?       Все стало яснее некуда. И захотелось сделать сразу две вещи: похлопать отцу за оперативность и ударить мужа за не ту реакцию.       Кир тяжело дышал, сверля глазами благоверную и, похоже, едва сдерживаясь от случайного убийства. Его было действительно сложно вывести из себя: он сохранял ледяное спокойствие практически в любой ситуации, и даже в моменты их перепалок отвечал скорее по привычке, нежели в силу реального раздражения. Но у Сашки все же явно наблюдался уникальный талант изредка доводить его до белого каления и желания проклясть вторую половину, лично забить все гвозди в крышку ее гроба и позаботиться о том, чтобы после погребения она не имела возможности выбраться на поверхность.       – Вместо того, чтобы орать, лучше бы спасибо сказал, – поморщившись, посоветовала Сашка. Муж почему-то с такой идеей не согласился: теперь уже запястье пронзили острые иглы, и девушка задохнулась от внезапной боли – не то что бы невыносимой, но крайне неприятной. Похоже, синяка не избежать. А если кто-то не ослабит хватку, она вообще потеряет чувствительность кисти.       – Спасибо? — склонившись над недовольной супругой, Кир задумчиво всмотрелся в упрямые глаза, пытаясь найти в них хотя бы долю шутки, пусть ему и было совершенно не до смеха. — За подачку с барского плеча? За демонстрацию слабости?       – За спасение, черт возьми! – с усилием вырвав руку из холодных пальцев, Сашка вжалась спиной в стену; шероховатый рисунок обоев вызывал зуд в оголенных лопатках, но сейчас это ощущение отходило на второй план – горящие яростью глаза напротив отнимали все внимание. Через пелену злости промелькнула насмешка, и Воронцова поджала губы: она уже догадывалась, что за этим последует.       – В ножки поклониться? Или сразу памятник заказать, чтобы увековечить твой подвиг в камне?       – Когда будешь выбирать материал, черный мрамор посмотри — симпатично будет с золотой гравировкой смотреться, — посоветовала она, отодвигаясь от мужа. Новая попытка побега тоже не прокатила: в паре миллиметров от ребер путь преградила рука, упершаяся ладонью в стену.       – Ты вообще головой думала, когда шла к отцу? Хотя, о чем я спрашиваю, – шумно выдохнул Кир, — эта функция тебе недоступна.       – По-моему, мозг отказал у тебя, — отозвалась Сашка, скрещивая руки на груди и не разрывая зрительного контакта. — Даже в такой ситуации свою гребаную гордость отключить не в состоянии.       – Зато ты ни в какой ситуации свой эгоизм не выключаешь.       – Если тебя так тянет стать никем и перебиваться с гречки на перловку, вперед! Только без меня, пожалуйста.       – Дверь всегда открыта.       – Ну уж нет, – хмыкнула Сашка, склоняя голову набок. – На эту квартиру я имею не меньшие права, поэтому сваливать в закат с парой чемоданов, размазывая слезы по щекам, не собираюсь.       Тем более что и идти ей было некуда: жилплощадь, подаренную Михаилом Степановичем, они продали уже давно, чтобы купить нынешнюю квартиру, а переезжать обратно в особняк совершенно не тянуло — ей и без того хватило общения с папой, в ближайшую пару лет вновь с ним близко контактировать она не планировала. Снимать квартиру было попросту глупо, а купить сейчас не представлялось возможным.       И, на деле, она действительно была не в восторге от реакции мужа: да, она догадывалась, что он явно не захлопает в ладоши от радости, прыгая зайчиком по комнате, но и столь явного бешенства она не ожидала. В конце концов, она сама не от великого желания вновь увидеться с дражайшим родителем и опять продемонстрировать ему свою никчемность обратилась за помощью. Да ей не меньше благоверного хотелось еще на подъезде к особняку свернуть обратно и не любоваться, как медленно отъезжает автоматическая железная дверь, открывая взгляду не так давно облицованный камнем двухэтажный дом, все так же лишенный жизни. Застывший и умерший в своем одиночестве. Давно уже не вызывающий теплых чувств. Если б не критическая ситуация, она бы ни за что не явилась пред отеческие очи, и уж точно не снизошла бы до просьбы. Пусть это было скорее сделкой, но ведь ей пришлось согласиться на эти отвратительные условия. Ей пришлось опять – опять, черт побери! – сдаться на милость папе. Это было невыносимо. Это было унизительно. Но это все же не сравнилось бы с перспективой жить на копейки и примкнуть к среднему классу.       Она спасала их обоих, так какого черта в ответ получала лишь волну черной ненависти?!       Решительно оттолкнувшись от стены, так, что и без того незначительное расстояние между ней и мужем сократилось до каких-то жалких миллиметров, Сашка выпрямилась и абсолютно ровным голосом, четко произнося каждое слово, сообщила:       – Если тебя так не устраивает тот факт, что твоя фирма спасена деньгами моего отца, можешь вообще от нее отказаться: думаю, я найду, кому отдать главную роль в управлении. Уж прости, меня на это место не тянет.       Она действительно не метила в верхушку: ей было вполне достаточно получать проценты от своих акций. Никогда не испытывающая наслаждения от высшей руководящей должности и необходимости вечно ковыряться в каких-то бумажках, она сознательно отказывалась от подобных ролей, что у отца, что у мужа. Когда-то Кир действительно предлагал ей встать наравне с ним, и впоследствии сильно порадовался ее категорическому «нет»: с учетом нестабильности в их отношениях Воронцова могла однажды утопить его детище, желая отплатить за что-либо. Собственно, она сделала это сейчас, но иначе. Какая ирония.       – Ты никогда не имела отношения к этому, и не будешь, – возможно, это прозвучало излишне жестко, но степень злости на супругу уже не измерялась никакими величинами, заставляя забыть о политкорректности. Холодная ладонь легла на затылок, едва сжимая пальцами основание шеи; Воронцова вздрогнула, но все же изогнула презрительно губы.       – Я ни к чему в твоей жизни никогда не имела отношения. И, надеюсь, не придется. – Переполненная обидой куда сильнее, чем каким-либо иным чувством, она выплюнула: – Как только моя часть акций будет продана, мое имя больше никак не будет фигурировать в твоей компании.       В данный момент ее ничуть не волновало, как она намерена жить, где искать новый крупный источник дохода, ради чего вообще были все усилия: она всегда действовала на минутных эмоциях, отрезая для себя возможность заглянуть вперед. К дьяволу все! Никогда ей еще не приходилось навязывать помощь, и подаваться в альтруисты сейчас не тянуло тем более. Она разгребла то дерьмо, что случилось по ее вине, пусть и косвенной. С остальным пусть этот повернутый на своих принципах супруг разбирается сам: если лопаты не хватит, может экскаватор у кого-нибудь угнать.       – Помочь найти богатого мужика, готового спонсировать твою беззаботную жизнь?       – Сама справлюсь.       – Ну да, снова сев на шею папочке.       – А это уже не твоя забота, дорогой, – резким движением она наконец выскользнула из узкого пространства между супругом и стеной. – Надеюсь через неделю увидеть твою подпись на бумагах о разводе.       Кир только смерил ее бесстрастным взглядом: отвечать он не собирался. Равно как и продолжать этот скандал — разумного в каждой новой фразе становилось все меньше, и выяснение отношений грозилось перейти в фазу обычного истерического обмена репликами в попытках ударить по оппоненту как можно больнее. Опуститься до этого уровня, значило смешать с грязью в первую очередь себя. Как бы ни ослепляла его ярость, но Кир всегда сохранял остатки понимания ситуации и собственного достоинства. И, в конце концов, он неплохо изучил за столько лет супругу, чтобы не позволить ей сейчас дойти до состояния психующей и срывающейся на крик женщины, способной на любой идиотский поступок. Они и без того грозились переступить какую-то незримую черту, и это был отнюдь не возможный развод.       Нечто худшее, чему пока не нашлось названия.       Точка невозврата.