Mayday

      Почти шесть лет назад она через это уже проходила: через ледяное молчание, пустые взгляды и эхом бьющую по голове тишину в квартире. Через вежливо-фальшивые улыбки на людях, через раздирающие на ошметки все внутри прикосновения рук, которые с удовольствием бы оставили синяки на шее, заставляя её умереть от асфиксии. Кто был тогда виноват – едва ли хотела вспоминать, как и сейчас – признавать.       Надеялась, что больше не утонет в этом омуте холодной войны, рассекающей наискось, проходя через сердце.       Впрочем, сейчас было легче: вытянув из шкафа маленький чемодан, который обычно сдавала в ручную кладь, Сашка меланхолично оглядела ровные ряды вешалок с платьями, чтобы стянуть сразу три почти наугад и кинуть в его недра. И следом – длинная юбка, несколько шелковых топов, жакет, две пары босоножек с верхних полок. Мелочи из комода и вовсе почти непонятным ворохом, чтоб разобрать после, если вообще в этом будет смысл: наверняка половина ей и вовсе не понадобится. Паспорта, карты, ключи, телефон – всегда в сумке, разве что перебросить в маленькую из основной.       Кинув отстраненный взгляд на свое взлохмаченное отражение, задумчиво подцепила крученую лямку ночной рубашки, чтобы позволить гладкому шелку соскользнуть с тела. И, переступив его босыми ногами, танцующей походкой уплыть в примыкавшую к спальне ванную. В конце концов, сейчас ей должно быть глубоко плевать на происходящее: муж может молчать хоть до конца жизни, которую все равно проведет не с ней. Несколько часов – они будут в разных точках Москвы, пара дней – в разных странах, неделя – их перестанет связывать глупый штамп в паспорте и общее жилье.       А фирма… да к черту её. Она выручит деньги за проданные акции и отделается от лишней головной боли.       Наслаждаясь горячими струями душа, бьющими по ключицам, стараясь спрятать лицо от потоков воды, Сашка вдохновенно заполняла графу плюсов от сложившейся ситуации: никакого контроля, никаких претензий, никаких требований, никаких обязательств. Хотя, стоит отдать должное их браку, последнего у нее и так не было – они жили практически как свободные люди, разве что с некоторыми преимуществами. Но не такими весомыми, чтобы она сейчас слезы по щекам размазывала, думая, что делать дальше.       Правда, подыскать кого-то придется: это в двадцать хорошо быть одинокой тусовщицей, а в двадцать шесть уже неплохо бы иметь под боком статусного мужчину, с которым не стыдно где-то засветиться. Ну и благодаря которому она может работать для собственного удовольствия, а не содержания.       Черт, кстати про «работать». Она ведь так ничего и не решила. Случайно произошедшее с фирмой быстро заняло голову, а теперь, когда проблема устранена (да, силами отца, но устранена же, и об оплате со своей стороны думать пока не хотелось), можно бы вернуться к насущному. Она успела поставить крест на трех телекомпаниях – или, скорее, поставили крест на ней, – каждый раз прощаясь с руководством посредством скандала. Внимание, вопрос: дальше-то куда? Оно, конечно, в столице не три канала, но оставшиеся не привлекали – не идти же вести какое-нибудь тупое шоу о чужих разводах или сто пятнадцатую пародию на американские «преображения».       Возвращаться в гимнастику даже на правах ассистента тренера или, например, преподавать в одном из фитнес-клубов стрейчинг – чем занимается большинство бывших гимнасток, – тоже не прельщало. Как и снова стучаться в ночные клубы: сейчас уже стриптиз бы сильно неудачно сказался на её репутации.       Нужна более звучная работа.       Кусая край искусственного ногтя, Сашка уставилась в кафельную плитку, не замечая, что кожа под обжигающими ударами воды уже стала ярко-красной. Можно бы подумать после спонтанного отпуска, но она ведь слишком хорошо себя знает: отпуск кончится, и найдется еще сотня причин отложить все. А деньги продолжат утекать – самостоятельное пополнение карт никто не изобрел.       Громкий стук в дверь, перекрывший даже шум душа, сначала вызвал недоумение, а потом довольную усмешку: девять утра, она в кои-то веки встала раньше мужа и заняла единственную (!) ванную. Пожалев, что не додумалась стащить с собой айпад, чтобы музыку включить погромче и тем самым еще успешнее игнорировать чужую нужду ополоснуться до выхода из дома, Сашка с наслаждением потянулась к батарее баночек и тюбиков.       Совсем забыв про то, что с обратной стороны дверь тоже открывалась. Правда, ключом, но его ж никто не выбросил, оставив на общей полке с целью устранения всяких экстренных случаев.       Озадаченно моргнув на явление категорически недовольного мужа, мгновенно перекрывшего ей воду, Сашка сложила руки на груди и нахмурилась.       – И какого хрена?       Ответом стало прилетевшее в лицо махровое полотенце: похоже, именно им благоверный предлагал устранить хлопья пены, покрывающие влажное тело – на необходимость их смыть Сашка и намекала.       – А ничего, что оно все липкое? – уточнила она, сверля взглядом мужа, абсолютно неспешно роющегося на полочке над умывальником.       Естественно, её проблемы никого не заботили. Впрочем, её-то тоже. Швырнув полотенце обратно – четко в спину «драгоценному и ненаглядному», Сашка продолжила взирать из душевой кабинки, напоминая карающую взглядом статую.       Кир, похоже, ждать её сговорчивости не собирался. Оглянувшись и убедившись, что ситуация ни на йоту не изменилась, он просто и безмолвно подхватил супругу на руки и выставил её в коридор. Когда перед нахмуренным Сашкиным лицом захлопнулась дверь, она цокнула языком и прислонилась виском к косяку. Кажется, полотенце стоило оставить при себе – теплее бы было тут торчать. Халаты-то тоже остались в ванной.       Прошествовав на кухню, чтобы смыть остатки вспененного геля хотя бы там, Сашка включила кофемашину и вернулась в спальню: она бы спокойно гуляла по квартире даже без белья, но как-то холодно. Замотавшись в длинную футболку, которую после придется швырнуть в стирку, она с грустью подумала о перекрытии воды – увы, стояки находились там же, в ванной. Разве что электричество отрубить в квартире, но только когда кофе приготовится. А к тому моменту гипер-реактивный муж водные процедуры уже закончит.       Пришлось признать, что этот раунд проигран, но у нее в запасе еще есть способы отомстить за подпорченное настроение. Жаль, за холодную войну никак не заставить поплатиться – то, что самому Киру на их молчанку плевать, она уяснила давно.       Это ей катастрофически требовалось общение.       Дожидаясь успокаивающего душу писка кофемашины, чтобы обнять обеими ладонями маленькую кофейную чашку, Сашка внутри отсчитывала секунды. На триста двадцать девятой хлопнула дверь ванной, на четырехсотой опустевшая чашка оказалась в раковине, на четыреста двадцать первой замок в ванную снова защелкнулся. Требовалось все же ополоснуться.       К моменту, когда – уже все же в полотенце – Сашка вернулась в спальню, чтобы нормально одеться, мужа там уже не было: негромкий шум на кухне обозначил его месторасположение. Вытягивая из шкафа ярко-синий брючный костюм, Сашка хмыкнула.       Пусть наслаждается своим проклятым молчанием: ближайшую неделю его никто не побеспокоит.

***

      Сложно дать определение тому чувству, которое переполняло Кира сейчас по отношению к жене – в момент, когда ему сообщили последние новости, он испытал шок, не совсем понимая, откуда ноги растут. После, получив полную картину ситуации, с трудом удержал маску привычного спокойствия: не хватало только устроить дебош в людном месте. Но внутри все клокотало. Упрямая, своевольная девчонка пошла по пути меньшего сопротивления, сделав именно то, что не стоило делать ни в каком случае, словно нарочно, выслушав его категоричное «нет», выбрала этот вариант.       Эта черта была одной из тех, что выводили Кира из себя с первого дня их знакомства – её проклятая тяга идти против течения. Заставлять окружающих скрипеть зубами от злости. Поступать по-своему.       Медленно вдыхая и выдыхая, Кир помешивал крепкий кофе в чашке. Первый порыв бешенства схлынул, на что ушла вся ночь, проведенная в гостиной – чтобы не пересекаться лишний раз с женой. Второй этап – бессильной, тихо горящей злобы – вроде бы неспешно тянулся в текущий момент, тоже требуя сведения всех контактов с супругой к нулю: Кир слишком хорошо знал, чем все может кончиться. Сожалением о неспособности включить голову, действуя исключительно на эмоциях. Но на фоне этого этапа глухой злобы присутствовало еще одно: долгие и мучительные попытки анализа происходящего.       И не сказать, что результаты этого анализа Киру очень уж нравились.       Рухнул план, предложенный Алекс, и она в кои-то веки попыталась взять на себя ответственность, правда, тут же сложив её на постороннего человека, которым являлся её отец. Киру вполне хватило общения с господином Воронцовым еще пять лет назад, когда произошла вся эта кутерьма с непонятным браком, и ввязываться в любые договоры с ним он больше не намеревался. Насколько он мог понимать отношения супруги с отцом, она тоже не горела энтузиазмом, но желание жить по-прежнему все подавило.       Возможно, она действительно думала о них обоих, хоть и очень своеобразно. И вряд ли ей пришлось просто сказать «пожалуйста», чтобы получить такие деньги, с учетом крайне натянутых отношений с отцом. Только этим она лишь прибавила головной боли им обоим.       Компания действительно была дорога Киру как ребенок: она воплотила его детские мечты, выросла, буквально удобряемая потом и кровью, на почве из нервного и физического истощения. Любые неудачи здесь воспринимались остро, но все они были его личными: за прокол с выбором компаньона и совладельца – человека, который уже подводил его не раз (но на тот момент он сам не располагал таким количеством денег и связей, без Олега было не обойтись) – он намеревался расплачиваться самостоятельно. Даже приготовившись к тому, что в худшем случае компания перестанет быть его ребенком. Он принял все возможные исходы.       И получил гребаный подарок с барского плеча.       Резко поставив кружку с не опробованным кофе в мойку, Кир стремительно вышел из кухни. На то, чтобы стянуть с вешалки куртку и обуться, ушла всего минута. Еще три – чтобы, не дожидаясь лифта, преодолеть двадцать шесть лестничных пролетов вниз. И около пяти на поиск собственного внедорожника на подземном паркинге, потому что вечером привычное место оказалось занято незнакомой машиной и пришлось искать новое. С запоминанием таких вещей, увы, у Кира было как-то… средне.       Автомобиль довольно заурчал, повинуясь повороту ключа зажигания, и спустя пару минут плавно вырулил под тусклые солнечные лучи; весна не стремилась согревать москвичей. Она вообще не стремилась никуда, предпочитая застрять в пробке куда большей, чем опять образовалась на Ленинградке.       Именно из-за нее (пробки – не весны) добраться до внезапно нарисовавшейся в голове точки назначения быстро, даже относительно, не вышло: черт бы побрал явно старческое желание господина Воронцова жить за МКАДом. Что-то подсказывало Киру, что если он лет в шестьдесят решит, что устал от мегаполиса и тянется к земле, он свалит куда-то дальше Подмосковья. Например, в Испанию – помнится, в прошлом году Алекс там очень даже понравилось: настолько, что они с полчаса спорили, где именно лучше брать дом.       Если, правда, к этому моменту они все же не разбегутся.       Но даже если это и случится, то не через неделю. В их отношениях не было сопливой романтики и вот этого странного нечто, характеризующегося нытьем жить-без-тебя-не-могу-любовь-моя. Они никогда не говорили о чувствах и вряд ли всерьез об этом задумывались: что витало в голове у жены, Кир не знал, но сам он скорее анализировал их союз, чем пытался сообразить, вечная ли любовь между ними или какая-то чушь вроде привычки. Он не представлял, что должно произойти, чтобы он начал умолять женщину не уходить или впал в депрессию без нее (варианты выражения на фантазию каждого – алкоголь, никотин, наркотики, проститутки, азартные игры), но отпускать Алекс не собирался. Они оба получили от брака то, что хотели, и резко рвать все, чтобы заново искать и строить, было глупо.       А еще он прекрасно знал, что в который раз вспыхнувшая жена перегорит уже через пару дней (отойдет, правда, только через пару недель) и сама же пожалеет о сказанном и сделанном. И никогда не решится наступить на горло гордости, чтобы извиниться.       Требование развода, брошенное на эмоциях, не стоило ничего.       Именно поэтому удовлетворять его Кир не собирался. А вот разобраться с проблемой, которую не ждал – как можно скорее. Хотя лицезреть кованые ворота, медленно отъезжающие в сторону, ему не особо-то хотелось: в особняке господина Воронцова он не был несколько лет и не собирался еще пожалуй полвека. Заботливая супруга, как водится, решила планы ему немного подпортить.       За коротким стуком в массивную дубовую дверь последовало негромкое приглашение войти, и Кир бессознательно прикоснулся к циферблату наручных часов – давно уже не замечаемый им редкий жест проявлений волнения, – прежде чем принять его и шагнуть в небольшой кабинет, сейчас освещаемый лишь парой настенных бра, дополняющих тусклый свет из большого незашторенного окна. Господин Воронцов, предупрежденный о визите, похоже, пребывал в благодушном настроении: на лице его блуждала странная слабая полуулыбка, кажется, выражающая непонятное ожидание чего-то интересного. Это было одной из тех черт, которую Кир искренне ненавидел в собственном тесте.       – Рад тебя видеть, – коротко кивнул ему Михаил Степанович, впрочем, даже не вставая с кожаного кресла, на которое вальяжно откинулся, всем своим видом демонстрируя, что во время беседы он не намерен отвлекаться на посторонние дела и готов внимать всему сказанному.       Кир не мог сказать о себе того же, да и в искренность этого приветствия верил слабо, но все же ответно кивнул, ровно произнося: «Взаимно» и, принимая приглашающий жест, усаживаясь напротив.       – И что же тебя сюда привело?       В то, что господин Воронцов не догадывался о причинах этого визита, верилось еще меньше, чем в его радость от встречи. Но в этой игре стоило принять роль ведомого.       – Хотел поблагодарить Вас за участие к нашим проблемам, – стараясь проявить как можно больше вежливости, сообщил Кир, стойко выдерживая пристальный изучающий взгляд господина Воронцова.       Тот хмыкнул.       – Родители всегда беспокоятся о благополучии детей. Когда вы сами станете родителями, поймете меня.       Фальшь. В каждом слове. В каждом звуке. В каждом жесте. Ни о каком благополучии уже никто не беспокоился – кем была для Михаила Степановича собственная дочь, Кир не мог точно сказать, но любви и участия с его стороны не видел. Алекс, конечно, на примерного ребенка не тянула, но в любых конфликтах виноваты обе стороны. И в том, что двое стали совсем чужими, нельзя было обвинять только её.       – Но однажды дети встают на ноги и пытаются отплатить за полученное добро, – с понимающей улыбкой кивнул Кир; лицевые мышцы сводило от сладкой патоки фраз. – Потому что больше не могут эгоистично пользоваться родительской щедростью.       Михаил Степанович слушал его молча, склонив голову и периодически одобрительно усмехаясь. Он ждал. Только чего именно и где расставлена ловушка, Кир пока не мог понять. Поэтому просто продолжал, каждым словом-шагом прощупывая почву:       – Вы очень нас выручили, но это было слишком щедро с Вашей стороны. Я сегодня же вечером переведу на Ваш счет половину суммы. Остальное, если Вам это не причинит неудобств, будет возвращено в течение квартала.        – А ты молодец, – сплел пальцы в замок Михаил Степанович. – Так развить компанию, чтобы за квартал после падения ожидать таких доходов.       И Кир явственно слышал в сказанном насмешку и недоверие. Впрочем, он и сам-то отчасти сомневался, что сумеет за короткие три месяца заработать столько, однако, если не сможет, найдет другой способ достать деньги. Главное, не иметь больше серьезных обязательств перед господином Воронцовым. Здесь, конечно, еще оставался момент связей, благодаря которым была улажена ситуация, но там вряд ли он что-то может сделать. Пусть хотя бы долговая кабала самоуничтожится.       Точнее, самоуничтожится именно в отношении тестя – появившись в другие стороны: но там все существенно проще.       – На моих глазах было немало примеров преданности своему делу и я получил немало хороших учителей, – от очередного реверанса уже мутило. – Полагаю, будет целесообразно упорядочить все в письменной форме?        Шелест бумаги стал ему лучшим ответом, и на несколько минут в кабинете повисла тишина. Фразы ровными рядами укладывались на белый лист, продуманные еще за два часа неспешного пути (или, скорее, стояния в пробках): именно этот исход загадывался.       Компактная подпись рядом с датой и фамилией завершила дело.       Точнее, первую (и главную) его часть. Отложив тяжелую ручку, Кир вновь вернул внимание наблюдающему за ним господину Воронцову и с привычной бесстрастностью поинтересовался:       – Это отменяет договоренности между Вами и моей супругой?       Раскатистый смех, ударившийся о стены, оказался несколько неожиданным. Кир нахмурился, но продолжил прямо смотреть на отчего-то веселящегося хозяина кабинета, терпеливо ожидания нормального ответа. Который, в общем-то, не замедлил последовать, хоть и не совсем в том виде, в каком предполагался.       – Вы достойны друг друга, – сообщил Михаил Степанович, щурясь. – Александра явилась ко мне с желанием заключить сделку, утверждая, что заботится о себе. Ты пытаешься проявить самостоятельность и словно мимоходом спрашиваешь о её судьбе, – потерев подбородок, он усмехнулся каким-то своим мыслям. – Неплохо. Знаешь, на что она согласилась, чтобы решить эту ситуацию?       Предположить Кир мог многое, но утверждать с уверенностью – нет. Потому что он не знал, чего именно сейчас хотел от дочери господин Воронцов: часть его планов исполнилась еще шесть лет назад, часть рухнула безвозвратно. С учетом текущих их отношений, не возникало даже более-менее обоснованных подозрений.       – Выйти замуж.       Два слова прозвучали настолько абсурдно, что Кир озадаченно моргнул, пожалуй, впервые проявив перед тестем какие-то не выверенные до последней миллисекунды эмоции. Потому что такое недоумение и даже, отчасти, шок у него давно ничто не вызывало.       – Простите?..       – Ты не ослышался, – подтвердил его подозрения господин Воронцов. – Единственное, что сейчас представляет для меня интерес – возможность присоединить к моей корпорации еще одну, конкурирующую. И самый надежный способ – семейными узами. Александра знала, я уже делал ей это предложение. Только не предполагал, что так быстро подвернется ситуация, в которой её отказ сменится на согласие.       Единственное, что сейчас ощущал Кир: онемение. Из головы не пропали связные мысли, зато язык словно парализовало и выдавить хоть что-то внятное не представлялось возможности. Он смотрел едва расширившимся глазами на господина Воронцова, силясь решить, насколько человек перед ним потерял все родственные чувства по отношению к дочери. И насколько серьезно вознамерился наказать её за своеволие. Идея звучала настолько ирреально, настолько напоминала какую-то плохую театральную постановку, что в иных декорациях и вправду бы сошла за дешевое кино. Но в случае с господином Воронцовым Кир верил в правдивость озвученного. И ужасался.        – Зачем Вы рассказали это мне? – наконец совладав с речью, ровно осведомился он, вставая. Беседа явно подходила к концу.       Михаил Степанович пожал плечами.       – Решил, что тебе будет интересно.        И захотел понаблюдать за его реакцией – в этом сомнений не было. Кир ощущал себя под надзором кукольника; лопатки сводило от отвращения. Вероятно, он даже мог понять, почему Алекс совсем не стремилась видеться с отцом.       – Как я понимаю, эти условия аннулированы?       Неопределенно изогнувшиеся губы могли означать что угодно. А опустившийся к лежащим на столешнице бумагам взгляд – что он не намерен продолжать беседу.       Стиснув зубы, но отказываясь от идеи настоять и затребовать четкого ответа, Кир коротко попрощался и быстрым шагом вышел за дверь.

***

      Весь абсурд сложившейся ситуации оказался настолько глубок, что не оставлял мыслей ни ночью, ни днем: с господином Воронцовым даже при наличии письменного обещания нельзя было иметь уверенности. А то, с какой решимостью супруга сделала этот шаг, подливало масла в огонь, запутывая все еще сильнее. Они оба опять оказались втянуты в игру, начатую не ими, и, не зная конечных целей, были вынуждены тыкаться в стены словно слепые котята. Кир ненавидел ощущение беспомощности, а именно оно сейчас заполнило все.       Причем, сделало это настолько основательно, что щелчок входной двери оказался не услышанным. Как и цокот тонких каблуков по паркету. Если бы вливающий в себя уже третью кружку кофе Кир не вышел в коридор, чтобы найти телефон, по всей видимости, оставленный на полочке рядом с ключами от машины, то с уже самоустраняющейся из квартиры супругой бы не столкнулся.       Та восторгов от встречи не выдала, молча копошась в шкафу с верхней одеждой.       Легким движением выудив из заднего кармана её джинс паспорта – загран и российский, – он задумчиво цокнул языком.       – И далеко собралась?       – Твое какое дело? – раздалось из шкафа. – Захотелось пообщаться?       Кир хмыкнул, наблюдая за увлеченно что-то выискивающей супругой.       – У нас соглашение, помнишь?       – Да-да, — высунувшаяся из шкафа с зонтом Сашка закатила глаза, — не ставить палки в колеса, не химичить с финансовыми отчетами, не срывать контракты. Все перечислила из главного?       — Не светиться в прессе со своими скандальными связями, — вбил последний гвоздь в её крышку гроба Кир, удерживая на высоте вытянутой руки паспорта, на которые Воронцова даже не смотрела, отдав все внимание дражайшему супругу.       – Мне не двадцать лет, — поморщилась она, — прекрати напоминать об этом уже.       – Тебе двадцать шесть, и то, что тот период жизни у тебя завершился, не значит, что более дурные мысли не посетят твою светлую голову.       – Предложила б тебе сгореть в аду, но и там ведь выживешь, — складывая руки на груди, цокнула языком девушка. — С проповедями закончено? Я на самолет опоздаю, — нетерпеливо притопнув, она потянулась к своим удостоверениям личности. Похоже, благоверный действительно сказал все, что хотел: рука с зажатыми в ней паспортами опустилась, и в заветные документы тут же вцепились короткие женские пальцы.       Мгновение тонкие книжицы участвовали в своеобразном их перетягивании, сопровождаемом обменом взглядами. И всё же перешли к их законной обладательнице, с удовлетворением запихнувшей паспорта в недра сумки, чудом не смяв страницы. Махнув рукой супругу, Сашка прошествовала мимо него. Темно-вишневый чемодан подскочил, встретившись своими колесами с препятствием в виде порога.       – Будь осторожна.       Вслед за ним внутренне содрогнулась сама Сашка, услышав столь несвойственную им фразу от Кира. Обернувшись, вскинула бровь в усмешке, хотя очень хотелось выдать совершенно иную эмоцию. Как и увидеть в глазах благоверного что-то кроме осточертевшего безразличия. Но они уже привыкли к этому.       – Не волнуйся, на мои похороны тебе тратиться не придется.       Не недооценивай меня.       Замок захлопнувшейся двери щелкнул, погружая обоих в неизвестность. Но это легко лечилось: им было чем заняться вместо пустых и абсолютно беспочвенных переживаний.       И только что-то где-то внутри сообщало, что, наверное, стоило попрощаться в аэропорту, а не дома. Но работа не желала ждать.