Mayday

      Её все же сорвало. Сашка никогда не отличалась особо крепкой психикой, но обычно ей удавалось справиться с нервными потрясениями, заблокировать переживания и расстройства, заменив их защитной реакцией в виде сарказма и насмешки. Но не в этот раз. Смотря в ошеломленное лицо мужа, освещенное лишь слабым светом настенного бра, она осознала, что внутреннее напряжение достигло своего пика. И вылилось истеричным, громким, безостановочным смехом, перемежающимся всхлипами и попытками урвать хоть немного воздуха в обожженные легкие.       Покачиваясь на постели, спрятав лицо в ладонях, она не представляла, способна ли остановиться. Но все кончилось так же внезапно, как и началось. Просто вдруг кто-то взмахнул топором, отрубив этот порыв эмоций куда более искренних, чем предыдущие.       Чем её попытки сделать вид, что все-черт-возьми-потрясающе.       – Где нотации на тему «так хорошие девочки не делают»? – хмыкнула Сашка, опираясь лопатками на изголовье постели.       – Ты к хорошим девочкам никогда не относилась, – философски пожал плечами муж, уже не выглядя удивленным: только привычное спокойствие на лице, так раздражающее все шесть лет. Даже если он сейчас мысленно надевал на нее наручники, это никак не отражалось в его эмоциональном фоне.       Натянув на себя тонкое одеяло, чтобы хоть так перестать дрожать, Сашка вдруг потеряла последние капли ехидства, став слишком серьезной. С губ сорвалось то, что крутилось в голове последние двенадцать часов:       – Возможно, зря.       В ответ на этот комментарий Кир только заинтересованно приподнял брови, ожидая продолжения словесных излияний. И ведь дождался. Уставившаяся в стенку Сашка, словно бессознательно – столь отсутствующим был её вид, заговорила вновь:       – В одном все эти бабы борщик-носочки-выводок-детей счастливее: за ними не носятся ебанутые поклонники, намереваясь убить.       Не то чтобы она желала спешно сменить уклад своей жизни на тот, который всегда презирала и в котором не выдержала бы и дня. Но при всей врожденной тяге к самостоятельности, сумасбродству и острым ощущениям она не являлась пустоголовой дурой, совсем не способной сложить два и два, чтобы сделать какие-то выводы. И последний точно не вдохновлял.       Она сама отчасти виновата в собственных проблемах.       И для того, чтобы это осознать, не требовалось срочной психологической помощи в лице Ритки, обожающей тыкать её носом в косяки. Её легкомысленное отношение к связям однажды должно было получить какой-то мощный финал, и, пожалуй, сифилис или гонорея были бы куда предпочтительнее, чем орава психов, стремящихся то убить, то похитить. Никто не отрицал вероятности столкнуться с такими же ненормальными типами, даже не имей она вообще никакого опыта с мужиками, но почему-то выглядело все скорее кармой с конкретной такой закономерностью, причем, повторившейся не единожды.       – Начинаешь учиться варить борщ? – уточнил Кир, прерывая её поток спутанных мыслей.       – И кормить им соседей – заодно еще одно полезное дело сделаю: наладим связи на лестничной клетке, – буркнула Сашка. – Если уж становиться хорошей, то по всем пунктам.       Убрав опустевший стакан с постели на тумбу, Кир вернул их разговор к более актуальной теме (потому как по текущей можно было сказать лишь то, что он против и борщей, и носков, и детей):       – Ты знала его настоящую личность?       Неуверенно мотнув головой и не сводя глаз с неизвестной точки на стене, Сашка коротко пояснила:       – Он упоминал фамилию брата. Кострик.       Получивший новое подтверждение своим догадкам и предоставленной ему информации, Кир кивнул. Значит, здесь как минимум уже не липовая легенда. Либо поддерживаемая с нескольких сторон, но её хотя бы есть смысл раскапывать дальше.       – Что еще говорил?       Тяжело дыша, но уже не испытывая такого явного тремора – руки даже вполне слушались и пальцы соглашались гнуться, – Сашка обхватила подтянутые к груди колени, пристраивая на них подбородок.       – Что я убила его брата. Точнее, – она облизала пересохшие губы, – моя статья.       Это все имело смысл или его подобие, если только не являлось второстепенной причиной происходящего.       – Во время твоей короткой практики в газете? – невнятный кивок со стороны жены стал единственным ответом. – Ты писала про наркоторговлю?       – Не помню, – едва слышно прошелестела Сашка и уже едва громче повторила: – Серьезно, не помню. Это было черт знает когда. Если бы я запоминала все сюжеты и тексты…       Действительно, объемы информации, с которыми она работала, были слишком велики, чтобы все хранить в памяти. Это как спросить ведущего новостей на центральном канале с десятилетним стажем, о чем он рассказывал две недели назад – не вспомнит, потому что это уже прошло. Потому что если помнить все, можно сойти с ума. Тем более если тема была запрошена заказчиком, а не придумана исполнителем.       – Что еще?       – Больше ничего. Не успел, – добавила она. – Сказал, что меня найдут его люди. После его смерти.       Это стоило предполагать. Кир нахмурился: крупные шишки, даже если они лишь совладельцы не самых известных компаний столицы, просто так подохнуть не способны. А если им пришло в голову отомстить черт знает за что, и с того света достанут. Здесь уже требовался не тот, кто убережет её от суда, как она когда-то спрашивала (помнится, обсуждали они другого психа), а надежный телохранитель.       Мелькнула даже мысль сослать жену к отцу, пусть бы там посидела до устранения проблем (а это может серьезно затянуться: Кир никогда не занимался устранением людей и не представлял, что такая мысль способна его посетить, но, видимо, иногда жизнь даже самых честных и законопослушных заставляла идти на крайности), но она ведь сбежит уже через сутки. Даже если на кону её безопасность.       Впрочем, она уже определенные выводы сделала, и это существенный прогресс. Удивительный в чем-то, потому что себя виновной она бы никогда и ни в чем не признала. Раньше. Сейчас, похоже, была готова идти на редкие компромиссы. Жить, наверное, хотела.       Уткнувшаяся подбородком в острые колени, ссутулившаяся, с выступающими шейными позвонками, сухими губами, предпринявшая попытку спрятаться в свободный шелковый халат, она выглядела потерянной девчонкой, кем-то заброшенной во взрослую жизнь. И какой бы сумасбродной, циничной, гордой она ни была, существовали ситуации, способные сделать её беспомощной. Растерянной. Сдернуть ту маску, что приросла уже давно.       Кир мазнул взглядом по электронным часам: почти пять. Есть ли вообще смысл ложиться?       – Достать снотворное? – вернул он внимание супруге, обратившейся в камень.       Та только неопределенно дернула плечом: вполне возможно, что она даже не вникала в суть вопроса, едва зарегистрировав факт его звучания краем сознания.       Потянувшись к тумбе, Кир выудил оттуда маленькую баночку, а после забрал лежащий на постели стакан, чтобы нанести повторный визит на кухню за водой. Механически принимая из его рук таблетку, Сашка даже не подняла головы. Губы едва разомкнулись для лекарства, а потом и для большого глотка воды. Стакан во избежание повторных эксцессов пришлось сразу же забрать из её холодных пальцев. И с такой же настойчивостью перевести её из сидячего положения в лежачее, все в той же позе эмбриона.       Киру было сложно припомнить, когда супругу накрывало таким пустым состоянием, чтобы она становилась абсолютно безвольна – чтобы лишь изредка моргала, смотря куда-то перед собой. Пальцы свободной руки комкали шелк халата. Она могла сколько угодно говорить о своей стойкости, смеяться над проблемами. Но внутри она оставалась женщиной. Крайне эмоциональной женщиной.       Требующей защиты.       В ожидании, когда её дыхание станет тише, а глаза закроются, Кир присел на край постели, задумчиво продолжая держать в своей руке её ледяные влажные пальцы. И четко осознавал, что сегодня уже не уснет.

***

      Сашка не осознавала, сколько именно спала: несколько часов, полдня или больше суток – все вокруг было в каком-то мареве, виски ломило, во рту пересохло и почему-то ощущалась непонятная горечь. Да и не спала она толком – отдохнувшей себя не чувствовала, а картинки недавних событий проигрывались перед глазами бесконечно с момента, когда она закрыла глаза. Снотворное мало что дало. Но она, впрочем, на него особо и не надеялась. Интересно, как себя ощущают закоренелые преступники, совершающие все по своему желанию?       Крепко зажмурившись, чтобы хоть немного уравновесить колеблющееся изображение перед глазами, Сашка подтянула сползший рукав халата и спустила босые ноги на пол. Встала. Переступила с одной на другую, проверяя себя на самостоятельность. Сильнее качаться все не стало и то счастье. Страстно желая что-нибудь сделать с этим паршивым состоянием, она медленно дошла до кухни, вытянула из холодильника свежую бутылку Перье и, вскрыв, мелкими глотками выпила половину.       Горечь не ушла, но тошнота притупилась.       Спустя несколько минут в до того затопленной тишиной квартире появился шум от выкатывающихся ящиков, открывающихся и закрывающихся дверец шкафчиков, перебираемой посуды, а после и работающей микроволновки, оповестившей об окончании выполнения своих задач длинным протяжным писком. Поморщившись от звука, вогнавшего новую спицу в виски, Сашка вынула блюдо с парой горячих бутербродов, присоединив его к кружке крепкого кофе: ничего более серьезного сейчас бы в себя впихнуть не удалось. Но предпринять попытку позавтракать где-то в районе полдника (если верить часам на духовке, спала она до половины пятого) не дал еще более отвратительный звук.       Звонок в дверь.       Пальцы разжались, выпуская кружку, только-только взятую со стола. Ногу обдало болью – по подъему расползлось пятно ожога и оставалось лишь порадоваться привычке пить кофе кофейными чашками на пару глотков, а не пол-литровыми. Внутри все обмерло, и сердце резко подскочило к горлу: она никого не ждала. Кир не мог звонить – он всегда уходит с ключами. Быстрее солнце погаснет, чем он их забудет. Спокойствие (абсолютно фальшивое, надуманное) последних десяти минут испарилось, сменяясь нарастающим ужасом: единственный, кто мог звонить – тот, кто уже узнал о смерти Кострика. Тот, кто должен был отомстить.       Никакая логика не могла выстоять перед этим кошмаром, который сейчас опутывал липкими пальцами Сашку, ловящую бледными губами воздух: она не обращала внимания на обожженную ногу, на остывающий завтрак, на так и замершие в странном жесте пальцы уже свободной руки. У нее оледенела каждая клеточка и пульсировали, кажется, даже глаза. Все, чего она сейчас хотела – исчезнуть. Из Москвы. Из России. Из мира. А лучше, из памяти всех, кому она могла бы быть по какой-то причине интересна.       И даже, на какой-то миг, она пожалела, что сейчас одна в квартире.       Когда-то очень нравившийся ей, но теперь вызывающий лишь тошноту звук дверного звонка вновь пролетел по коридору, ударяясь о развилку и расщепляясь. На этот раз он стал дольше, упрямей.       Визитер начал терять терпение. А Сашка – выдержку.       Стоило раздаться третьему звонку, она непроизвольно сжала пальцами край стола и спустила ноги на пол, тут же отскочив в сторону с шипением: приземлилась аккурат на осколки кофейной чашки. Правая стопа теперь украсилась парой глубоких ран, на поверхности которых уже набухали капли крови. Мало ей травмированной руки.       Очень хотелось надеяться, что неизвестный визитер сочтет отсутствие ответа за никого-нет-дома-валите-нахер-гости-дорогие, но он, похоже, обладал особой настойчивостью. Звонок раздался и в четвертый, и в пятый раз. Сашка, сглатывающая густую слюну и старающаяся не наступать на поврежденную стопу, отползла к тумбе, на которой оставила мобильный. Она может и сильная независимая женщина, но есть ситуации, когда гордость лучше подавить. Даже если та потом сгрызет до остова.       Мобильный разразился трелью, наверное даже способной заглушить дверной звонок, стоило только коснуться его пальцами, и едва не повторил судьбу чашки: натянутые до предела нервы готовились сдать. Руки тряслись, словно она пила не просыхая месяц. Сашка даже не стала смотреть на экран, спешно нажимая на зеленый кружок, лишь бы единственная её надежда сымитировать пустоту в квартире не сдохла раньше срока, приблизив и её собственную смерть. Поднести серебряный прямоугольник к уху она не успела, и это даже к лучшему – голос, которому не требовалась громкая связь, можно было слышать минимум в коридоре, а то и дальше:       – Алекс, черт бы тебя побрал, ты спишь еще что ли?! – Ритка никогда не утруждала себя приветствиями, а еще милой и ласковой речью.       Все, на что хватило Сашку, с трудом вообще идентифицировавшую личность говорящего (но совсем не осознающую сказанного), это шумно выдохнуть; дверной звонок насиловать временно перестали. Она прикрыла глаза, пытаясь хоть немного успокоиться, но Ритку, похоже, её молчание не устраивало:       – Алекс?! Ты меня вообще слышишь?!       Разомкнув пересохшие губы, борющаяся с тошнотой Сашка все же смогла из себя выдавить почти шепотом:       – Что?       С обратной стороны телефонной линии раздался мучительный стон.       – Контакт есть, – возвестила Ритка. – Какого черта дверь не открываешь, спрашиваю?       Сашка моргнула, уставившись пустым взглядом в стену. Фраза прокрутилась в голове раза четыре, прежде чем её смысл все же дошел до мозга. Тряхнув головой, она оперлась о мраморную столешницу кухонного гарнитура и дрожащим голосом уточнила:       – Какую дверь?       – Балконную, конечно, – фыркнула подруга, видимо, уже и не надеющаяся на моментальное исполнение её просьб и адекватный разговор. – Занимаюсь альпинизмом, хожу в гости по тросу. Алекс, проснись, блин! И открой мне эту гребаную входную дверь!       Сжимая так, будто от этого зависела её жизнь, телефон в руке, Сашка медленно, почти беззвучно прокралась в коридор и подобралась к двери, ничего не говоря. Кончиком ногтя поддела крышку глазка, чтобы обозреть хорошо освещенную лестничную площадку и недовольно скрестившую руки на груди Ритку. Кроме нее рядом никого не наблюдалось. Впрочем, это могло быть ловушкой.       Сейчас утопленная в паранойе Сашка могла найти угрозу даже в пауке, который скрылся за шкафом.       – Ты одна? – уточнила она как можно тише.       Через глазок было видно, как подруга страдальчески нахмурилась, уже явно ничерта не понимая.       – Твою мать, Алекс, что за допрос? Я должна была привести армию стриптизеров, но забыла об этом?       Все еще сомневаясь, что за свое решение она не расплатится жизнью, Сашка, откладывая включенный мобильный, взялась за ручку двери. Но, резко передумав, спешно проковыляла на кухню и вернулась: зонт, стоящий в коридоре доверия не внушал, а вот чугунная сковородка, которой никто не пользовался из-за трудностей с мытьем, уже как-то придавала уверенности. Правда, если там хотя бы два амбала, явившихся мстить за «металлурга», это уже ничего не даст. Четыре щелчка разных замков (и сожаление на периферии, что цепочка была не закрыта), и Сашка отскочила в сторону, замахиваясь сковородой.       Это выглядело довольно комично, наверное, как в глупых детских мультиках (где-то она такое точно видела), но сейчас настроения смеяться на наблюдалось: даже сомкнутые с силой на деревянной ручке пальцы не останавливали тремор рук.       – Ну након… – влетела в квартиру распахнувшая злосчастную дверь Ритка и запнулась на полуслове, лицезрея горячее приветствие весом в пару килограммов. – Если ты Кира так каждый раз встречаешь, я удивлена, что вы еще живете вместе, – присвистнула она.       Сашка молниеносно захлопнула дверь, наваливаясь на нее всем весом и защелкивая замки обратно на световой скорости. Правда, одной рукой это делать было несколько проблематично, особенно больной.       И только после того, как она убедилась, что вместе с Риткой в её квартиру не просочился никакой незнакомец, а дверь надежно закрыта, она сползла по этой самой двери спиной, прикрывая глаза и позволяя себе наконец выдохнуть.       – И что тут происходит? – уточнила разувшаяся и стянувшая плащ подруга, теперь заинтересованно её разглядывающая. – От поклонников сковородой отбиваемся или от мужа?       Скривив постепенно начинающие возвращать себе розовый оттенок губы, Сашка запрокинула голову, чтобы иметь возможность видеть не только босые ноги в обтягивающих джинсах перед собой.       – От соседей – на всех соли не напасешься.       Подруга ответ оценила и протянула руку, в которую Сашка тут же вцепилась, чтобы рывком подняться.       – Судя по твоему виду, всю соль израсходовали на тебя, чтобы злого духа выгнать, – цокнула языком Ритка, видимо, имея в виду темные круги под глазами, взлохмаченные волосы, царапины на лице и ключицах и пятна крови на рукаве халата, проступившие ночью.       Словно зритель в кинозале, Сашка отстраненно наблюдала, как подруга уверенно отобрала у нее сковородку и унеслась электровеником на кухню, чтобы вернуть утварь на законное место. Точно на такой же скорости она вернулась уже с парой пузатых бокалов и потащила совершенно не сопротивляющуюся Сашку за собой, в спальню, словно бы была хозяйкой этой квартиры. Впрочем, она здесь появлялась достаточно часто, чтобы полноценно освоиться, и уже давно пора было сделать ей комплект ключей.       Как минимум после сегодняшнего точно.       На смятое шелковое покрывало упала сначала бутылка красного сухого, потом небольшая упаковка камамбера и следом пара грейпфрутов. Бокалы заняли место на прикроватной тумбе. Ножи и деревянная доска тут же были принесены из кухни все той же гиперактивной Риткой, почти насильно усадившей Сашку на постель. И только после того, как сыр оказался разрезан на треугольники, а грейпфруты – поделены на дольки и вино разлито, подруга, скрестив ноги (как только ей это в джинсах удавалось), пристально уставилась на безэмоциональную фигуру перед собой.       – А теперь рассказывай, – потребовала она.       И отвертеться от этого не представлялось возможным: потому что Ритка знала, как вытащить информацию из человека. Она умела это, наверное, с рождения, а учеба на журфаке и последующая практика в одном из периодических изданий лишь развила эти способности. И даже на самых близких она не забывала ими пользоваться. Впрочем, особо сопротивляться Сашка не собиралась: она медленно отходила от пережитого после пробуждения ужаса, делая глоток вина и задумчиво перекатывая его на языке. Проблема лишь в том, что именно рассказать – меньше всего хотелось вовлекать подругу в это дерьмо. Тем более что теперь у нее имелось еще одно больное место: сын.       – Я не умею выбирать мужиков, – заключила Сашка, потянувшись к грейпфруту. – Они либо повернутые собственники, либо маньяки-убийцы.       – Про первых знаю. Когда вторые появились? – сощурилась Ритка.       – С месяц назад. Но свою дерьмовую натуру раскрыли вчера.       Это так странно звучало – вчера: ей казалось, что с момента этого ада наяву прошло куда больше времени, хотя все ощущалось так же остро, словно минуту назад. Но она пережила те ощущения уже раз триста и теперь не была уверена, что не потерялась во времени.       – Тот, с которым ты улетела в Италию?       Вместо ответа Сашка только кивнула, делая еще глоток вина, и повела плечами.       – Я чувствовала, что с ним что-то не так, – медленно произнесла она, – но вряд ли могла предположить это. Он мстил мне. За статью, – слова падали мелкими стеклянными шарами, разбивающимися о пол и режущими ноги. – За сломанную жизнь брата. Хотел убить. Не успел.       Крутящая в пальцах тонкую ножку бокала, Ритка уточнила:       – Ты?..       – Знаешь, от ювелирки, оказывается, немало пользы, – хмыкнула Сашка. – Для самообороны прекрасно подходит, – она махнула рукой, на которой блестело старательно отчищенное Тринити Рубан. – Да. Я его убила.       Залпом допив оставшееся в бокале вино и потянувшись к бутылке, чтобы налить еще, Сашка продолжила:       – Я его убила, – сейчас это было легче произнести, чем тогда, ночью, перед мужем, – и теперь жду, когда по мою душу явятся его амбалы. Ну или кто там: он пообещал, что я пожалею. Впрочем, я даже не знаю, что забавнее – эти неизвестные мужики или тот псих, который опять объявился, – нервно усмехнулась она.       – Он вышел? – Ритка прекрасно помнила человека, по вине которого подруга теперь всегда закрывала правый бок, хотя раньше спокойно оголялась до любых пределов. Или, скорее, вообще без них.       И она очень надеялась, что того посадили лет на двадцать, хотя по тяжести преступление такому сроку, конечно, не соответствовало. Но даже она не могла накопать чего-то в довесок.       – Вышел и не забыл напомнить, как он по мне скучал, – презрительно процедила Сашка, стараясь как можно аккуратнее разобраться с мягким, текущим сыром. – И у меня есть подозрение, что неспроста он сейчас появился. Если я права, на этот раз упечь его за решетку будет сложнее.       – Кем был маньяк-убийца? – решив, что со старым психом сейчас разбираться смысла нет, пока маячит проблема посерьезнее, перевела стрелки Ритка.       Этот блеск в её глазах Сашка прекрасно знала: так подруга выглядела, когда предчувствовала интересный материал, обещающий ей славу на ближайшие полгода минимум и неплохое вознаграждение. И этот блеск очень не воодушевлял, потому что Ритка не должна была ввязываться в подобные авантюры. Раньше именно она выступала голосом разума (насколько это вообще возможно было), но сейчас, похоже, пришел черед Сашки.       – Нет, – качнула она головой. – У тебя сын, – напомнила она подруге, – а это все пахнет серьезным криминалом. Давай оставим мне текущий набор кошмаров и не будем пополнять еще одним: я хочу периодически высыпаться.       – Алекс, не скажешь ты – я узнаю это от брата, – веско сообщила Ритка. – Ты серьезно думаешь, что я оставлю тебя в одиночку разгребать все это дерьмо? Помнишь выпускной класс и свой диплом?       – Выскочка, решившая, что она может обойти меня в рейтинге?       – У нее было такое потрясающее лицо, когда все узнали, что она спала с нашим физруком, но всем твердила, что девственница.       Сашка усмехнулась, стягивая с разделочной доски еще дольку грейпфрута, и кивнула:       – Ему отплатить за похотливые взгляды было тоже приятно.       – Как и Донской – такая трагедия прямо за день до полуфинала чемпионата. Какая жалость, – притворно вздохнула Ритка, вызывая еще одну улыбку у подруги.       Спорт всегда был жесток. Женщины в спорте – еще более жестоки: не хуже актрис. Особенно женщины, которые ставили на кон все ради победы. Потому что только это могло обеспечить улыбку и похвалу отца. Если она – первая. Если она – лучшая. Как и положено дочери Воронцова.       – А красавчик Дэн, решивший на тебя поспорить? – вдруг в голос рассмеялась Ритка, уже из бутылки делая глоток, вместо того, чтобы растрачивать силы на смену тары для очередной порции вина.       – Мне даже жаль, что я не знаю, как отреагировал его отец, когда он забрал документы из универа, – посетовала Сашка.       – И ведь таким слабаком оказался, – кивнула подруга. – Я думала, попытается делать вид оскорбленной невинности, но сдался и сбежал уже через день.       – У этого козла было слишком болезненное самолюбие, чтобы пережить развешанные по всему корпусу фотографии и заявление бывшей о его импотенции. И слишком много знакомых, перед которыми хотелось казаться крутым, в универе.       Отсмеявшись, Ритка склонила голову набок, пристально смотря на подругу.       – И ты всерьез думаешь, что после всего я предложу тебе разбираться своими силами?       Мгновенно посерьезневшая Сашка поджала губы. Стоило выяснить, у кого упрямства было больше.       – Это уже не детские шуточки, когда максимум, что тебе грозит – публичное унижение, отобранные ключи от машины и домашний арест. Я не хочу рисковать твоей жизнью.       – Но готова расстаться со своей? Алекс, прекрати нести чушь. И рассказывай.       Решительно перехватив у подруги наполовину опустевшую бутылку вина, Сашка сделала большой глоток. Это странно, но воспоминания о прошлых авантюрах действительно что-то всколыхнули и необъяснимым образом заставили вспомнить, кто она есть. Даже если прошлое должно было чему-то учить, оно никогда не должно требовать полностью вывернуть наизнанку все. И отказаться от себя.       Игры стали опаснее – но и они тоже выросли.