We love one more day

...Сознание возвращалось обрывками. Сначала — холод камня под коленями. Потом — резкий, горьковатый запах, щекочущий ноздри, запах орлезианских трав, которые используют лекари и шпионы, чтобы привести в чувство. И наконец — голос. Не тот привычный, отточенный голос барда или безжалостный шепот соглядатая, а другой — сдавленный, в котором боролись тревога и нечто, похожее на растерянность. —...никен? Анникен! Дыши. Глубоко. Со мной все в порядке, дыши. Анникен моргнула, и мир проплыл перед глазами, прежде чем обрести четкость. Она все еще сидела на тяжелой дубовой скамье, а перед ней, на коленях, застыла Лелиана. В одной ее руке был тот самый маленький стеклянный флакон, другая — сильным, но теперь удивительно бережным жестом — продолжала держать Анникен за локоть, словно боясь, что та вновь рухнет в бездну. И ее глаза... В ее глазах не было привычной стали, отполированной до зеркального блеска. Это были глаза женщины, которая увидела неожиданную брешь в собственной обороне. Стыд, горячий и едкий, волной хлынул к щекам Анникен. — Я... я в порядке, — выдавила она, и голос прозвучал хрипло. Она попыталась отвести взгляд, но не смогла. Она была поймана, как вор на месте преступления, и ее уликой было собственное тело, предавшее ее с такой душераздирающей очевидностью. Лелиана медленно, не отпуская ее руки, поднялась с колен. Ее движения вновь обрели привычную, кошачью грацию, но в них появилась какая-то осторожная напряженность. — Вы сказали... — она сделала крошечную паузу, и в этой паузе был целый океан невысказанного, — Вы сказали: «Это ты». Тишина. Густая, звенящая, нарушаемая лишь нервным шелестом крыльев за окном и бешеным стуком сердца Анникен в ушах. Отступать было некуда. Карты на столбах, свитки с донесениями, даже пылинки, танцующие в луче света, падавшем с чердачного окна — все стало свидетелем ее капитуляции. Она глубоко вздохнула, собирая в кулак последние остатки мужества. — Да. Потому что это правда. — Голос ее окреп, обретая ту самую твердость, с которой она вела в бой солдат. Но теперь эта твердость была направлена на самое страшное признание в ее жизни. — Когда ты рядом, мое сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и бежать без оглядки. Когда ты смотришь на меня своим пронзительным взглядом, я забываю, как дышать. Весь Тедас, Разрывы, Корифей... все это исчезает, и остается только ты. Это не яд, Лелиана. Яд можно вывести, найти противоядие. Это... это болезнь. И я не знаю лекарства. Лелиана отвела взгляд. Ее пальцы слегка сжали рукав мантии Анникен, прежде чем окончательно отпустить его. Она сделала шаг назад, к столу, будто ища опору, и ее взгляд утонул в хаосе разбросанных свитков. — Ты идеалист, Анникен, — прошептала она, и в ее голосе не было ни капли привычной снисходительности или насмешки. Лишь усталая, выстраданная тяжесть. — Ты смотришь на меня и видишь то, во что хочешь верить. Ты видишь женщину, чье сердце еще способно любить. Но то, что ты принимаешь за сердце, — всего лишь хорошо отлаженный механизм. Преданность — его основная функция. Преданность делу. Инквизиции. — Она на мгновение замолчала, и ее взгляд, казалось, смотрел куда-то далеко, в прошлое, залитое кровью и одиночеством. — Любовь... любовь для таких, как я, — это не дар, а уязвимость. А уязвимость на войне — это смертный приговор. Я не могу его подписать. Ради Инквизиции. И... ради тебя. В ее голосе, когда она произнесла последние слова, дрогнула та самая, тщательно скрываемая нота. И этого было достаточно, чтобы в груди Анникен вспыхнул огонь. — А я не могу позволить себе сражаться в одиночку! — ее голос прозвучал громче, чем она планировала, и эхом отозвался под сводами башни. Она встала, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется решимостью, и сделала шаг к Лелиане. — Ты говоришь о стенах? О механизмах? Я ношу на ладони Разрыв, который пожирает небо! Я каждый день смотрю в лицо хаосу, который угрожает стереть с лица земли все, что мы знаем. Мне не страшны твои тени, Лелиана. Мне не страшны твои демоны. Я боюсь только одного — что, когда вся эта тьма наконец рассеется, ты так и останешься за своей стальной маской. Что ты не позволишь себе быть спасенной. Что ты не позволишь мне... просто быть рядом. Она медленно, давая Лелиане все шансы отпрянуть, оттолкнуть ее, поднять щит иронии, подняла руку. Ее пальцы, все еще дрожащие, коснулись той самой непокорной рыжей пряди, что, как живой огонек, выбивалась из-под строгого капюшона. Прядь была невероятно мягкой и теплой. Настоящей. Лелиана замерла. Казалось, она перестала дышать. Ее глаза, широко раскрытые, были полем битвы, где старые призраки — предательство Марджолайн, тень Героини Ферелдена, холод долга — сходились в яростной схватке с чем-то новым, хрупким и пугающе живым. В них читался ужас, горечь и... надежда. Та самая надежда, которую она, казалось, похоронила много лет назад. Она не сказала ни слова. Не отстранилась. Но ее рука, лежавшая на столе, сжалась в белый от напряжения кулак. А затем, с невероятным усилием, разжалась. И это молчаливое поражение собственной защиты прозвучало для Анникен громче любого крика. Этого было достаточно. Пока. Лелиана глубоко выдохнула, и ее плечи под мантией слегка опустились, будто с них сняли невыносимую тяжесть. — Вам... тебе следует отдохнуть, Анникен, — произнесла она, и ее голос вновь обрел профессиональные нотки, но в них уже не было прежней ледяной стены. Теперь это была скорее ширма, за которой можно было перевести дух. — Уверяю тебя, заговоры и наемные клинки подождут до утра. Я... я провожу тебя. Это не было просьбой. Это было решением. И в нем сквозила та самая, непривычная забота. Они молча спустились по витой лестнице. Их шаги отдавались гулким эхом в каменной трубе башни, и этот звук казался саундтреком к их немому диалогу. Воздух между ними был густым и упругим, заряженным невысказанными словами и обещаниями, которые боялись обрести форму. У дверей своих покоев Анникен обернулась. Свет факелов в стене выхватывал из полумрака черты лица Лелианы — усталые, но более мягкие, чем когда-либо. — Лелиана... — начала она, не зная, что сказать дальше. «Спасибо»? «Прости»? «Не уходи»? — Спокойной ночи, Анникен, — мягко, но не допуская возражений, прервала ее шпионка. И впервые за весь вечер ее губы тронула не ироничная ухмылка, а что-то похожее на усталую, печальную улыбку. Ее взгляд говорил сам за себя: «Это не конец. Это начало. И я боюсь». — Мы продолжим. Этот разговор. Когда придет время. Она не стала ждать ответа. Повернулась и растворилась в сумраке длинного коридора, словно тень, отбрасываемая самим замком. Анникен прислонилась лбом к прохладной, грубо отесанной древесине своей двери, чувствуя, как бешеная дрожь наконец покидает ее тело. Она не нашла ответов. Не получила признаний. Но что-то сдвинулось в самом фундаменте мира. Незыблемая, неприступная цитадель дала тончайшую трещину. И сквозь нее, едва заметный, но неумолимый, пробивался первый луч света в кромешной тьме.