We love one more day

Утро в Скайхолде всегда наступало с гулом голосов, лязгом доспехов и терпким запахом дыма из кузницы. Но сегодня для Анникен мир звучал иначе. Он был приглушенным, будто все вокруг — и зазубренные пики гор, и серые стены замка — затаили дыхание, ожидая, чем обернется вчерашняя ночь. Она спустилась в зал совета, чувствуя себя так, словно на ней была не привычная кожаная куртка, а рыцарские латы, сковывающие каждое движение. Сердце бешено колотилось, предвосхищая одну-единственную встречу. Лелиана уже была на своем месте. Стояла у огромного стола, уткнувшись пальцем в точку на карте в ставке командования. Ее поза была безупречна, как всегда: прямая спина, опущенный капюшон, скрывающий выражение лица. Ничто не выдавало в ней женщину, которая всего несколько часов назад стояла на коленях, с глазами, полными растерянности. — ...и мы должны усилить патрули на имперской границе, — ее голос, чистый и безэмоциональный, резал воздух, как отточенный клинок. — Агенты сообщают о повышенной активности Венатори. Они видят в нынешнем кризисе возможность для ослабления нашего влияния. Она подняла голову, и ее взгляд скользнул по Анникен. Не задержался ни на секунду дольше, чем того требовала протокольная вежливость. Ни тени смущения, ни намека на ту хрупкую близость, что возникла между ними. Лишь профессиональная отстраненность. И от этого ледяного приема у Анникен внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Неужели она все выдумала? Неужели та трещина, которую она увидела, была лишь игрой света и тени, очередной иллюзией, порожденной ее собственным желанием? — Я... согласна, — заставила себя сказать Анникен, подходя к столу. Ее собственный голос показался ей чужим и слабым. — Леди Жозефина, какие у нас дипломатические рычаги? Жозефина, сидевшая напротив, подняла на нее внимательный взгляд. Ее умные, карие глаза сузились на долю секунды, скользнули от Анникен к Лелиане и обратно. На ее губах играл едва уловимый, но понимающий намек. — Пока что лишь увещевания, леди Инквизитор, — ответила она, и в ее голосе Анникен почувствовала беззвучную поддержку. — Но, как всегда, мы надеемся, что леди Лелиана найдет и более... весомые аргументы. Совещание продолжилось. Обсуждали поставки провизии, отчеты разведки с Передовых, жалобы фермеров на демонов. Анникен пыталась сосредоточиться, но все ее существо было приковано к молчаливой фигуре напротив. Она ловила каждое движение ее рук, каждый поворот головы. И постепенно, сквозь броню бесстрастия, она начала замечать мелочи. Тончайшие трещинки. Когда Анникен, разглядывая карту, невольно протянула руку за кубком с водой, ее пальцы едва не коснулись руки Лелианы, лежавшей на столе. Та не отдернула ладонь, как от огня. Но... ее пальцы слегка, почти незаметно, дрогнули. А когда Кассандра, горячась, начала доказывать необходимость немедленного штурма одной из крепостей Корифея, и Анникен, уставшая, провела рукой по лицу, она поймала на себе взгляд Лелианы. Не быстрый, оценивающий взгляд советника, а пристальный, внимательный, полный той самой немой заботы, что была в ее глазах вчера. И этот взгляд длился ровно столько, чтобы его заметить, и ровно столько, чтобы его можно было отрицать. Она не сдавалась. Она отступала, чтобы перегруппироваться. Это была их новая игра. Игра, правила которой понимали только они двое. Совещание подошло к концу. Жозефина и Кассандра удалились, обсуждая что-то на ходу. Лелиана, собрав свои свитки, уже направлялась к выходу, когда Анникен, собравшись с духом, окликнула ее. — Лелиана. Ты... ничего не забыла? Шпионка обернулась на пороге. Ее лицо было спокойным, но в уголках губ таилась все та же усталая тень улыбки. — Я редко что-либо забываю, леди Инквизитор. Это профессиональная деформация. — Я имела в виду... наш вчерашний разговор. Лелиана замерла на мгновение, ее взгляд стал тяжелым и пронзительным. — Я помню. Каждое слово. Но сейчас не время и не место. Уверяю вас, когда придет подходящий момент, вы это узнаете. Она повернулась и вышла, оставив Анникен в одиночестве посреди зала совета. Разочарование, горькое и едкое, снова подступило к горлу. Может, она просто дура, которая приняла профессиональную вежливость за нечто большее? Она медленно пошла к своим покоям, чувствуя себя обессиленной. На столе, заваленном донесениями и просьбами, лежал небольшой, аккуратно свернутый листок пергамента, не похожий на официальные документы. Сердце Анникен екнуло. Она развернула его. Это не был отчет. Это была копия старого орлезианского стихотворения, того самого, что пели барды в тавернах до того, как Империю поглотили интриги и гражданская война. Строфы были аккуратно выведены каллиграфическим почерком. Но одна из них — о свете, что пробивается сквозь плотно зашторенные окна, чтобы коснуться спящего лица, — была подчеркнута одним-единственным, идеально выведенным пером черным следом чернил. Ни подписи, ни знака. Только строфа и тонкая, как паутинка, линия под ней. Анникен прижала листок к груди, и по ее лицу расплылась широкая, безумная улыбка. Она поняла. Это и был тот самый «подходящий момент». Не публичное признание, не нежные слова. Тайное послание. Поэтический шифр. Это было так по-лелиански — одновременно откровение и побег. Она не сдалась. Она написала ответ. Не словами. Она нашла в саду за стенами замка маленький, упрямый цветок, пробивавшийся сквозь щель между камнями, — крошечный вереск, символ надежды, одиночества и восхищения в языке кланов. Аккуратно сорвала его, бережно положила между страниц той самой книги, что уронила вчера в башне, и оставила на том же столе. Игра продолжалась. Но теперь Анникен знала — она играет не одна.