От лукавого

Это произошло именно так, как он и представлял. Бессмысленно было бы отрицать, что ему не хотелось ощутить на себе требовательное давление чужих губ, которые заставили бы его забыть о долге, сбросить оковы вины, стать выше условностей и правил и просто раствориться в давно забытом ощущении того, что ты кому-то нужен. Голд, как он и надеялся, вовсе не был робким или терпеливым - мужчина целовал его грубо, настойчиво, а от терпкого запаха сигарет и кожи сидений кадиллака захватывало дух. То, с какой скоростью его тело отреагировало на малейшее скольжение великолепных губ, напоминало падение в харибду, а возбуждение за секунду стало болезненным. Когда горячий кончик языка легонько пощекотал его собственный, Киллиан, не сдерживаясь, развратно застонал в этот восхитительный рот. По спине побежали мурашки, когда пальцы его правой руки зарылись в отросшие прямые волосы, надавливая на затылок, чтобы не дать отстраниться. Голд, словно чувствуя, что он уже на грани только благодаря одному поцелую (стыдно, так стыдно и тягуче-сладко), довольно болезненно сжал его член сквозь брюки, не давая по-глупому кончить в штаны, и священник охнул от неожиданности, услышав в ответ лишь мягкий смех. Он с благодарностью и неуместной щемящей нежностью (которой вовсе не препятствовала чужая рука, нетерпеливо пытающаяся пробраться под ремень брюк), погладил угловатое лицо. Даже самых искусных прикосновений было бы сейчас недостаточно, он хотел видеть своего любовника, запечатлеть в памяти этот миг чистейшего удовольствия, украденного у жизни. Взъерошенный Голд был будоражаще-опасным. Глаза с расширенными зрачками, непривычно тёмные, бездонные, манящие, были самим воплощением греха. Джонс медленно провёл пальцем по гладкой скуле и впалой щеке, задержав кончики пальцев над губами, согревая их тёплым влажным дыханием другого человека. Он жаждал всего и сразу - обвести их языком, мягко обнять своими, почувствовать, как они методично скользят по каждому миллиметру его кожи, узнать, на что еще, кроме язвительных фраз, они способны, но Киллиан также хотел видеть. Почему-то казалось очень важным - смотреть, дышать одним воздухом, находиться так близко. Ростовщик, конечно, не собирался играть честно - пальцы гладили и сжимали, заставляя дыхание сбиваться, и чем нетерпеливее был пастор, тем более плавными и обволакивающими становились движения ласкающей его руки. Прервав его странное восхищение, Голд обхватил узкое запястье, но не попытался его оттолкнуть. Удерживая руку в цепком захвате, он осторожно очертил языком мягкий полукруг на подушечке большого пальца, усиливая нажим, имитируя движение правой рукой на затвердевшем члене. Вобрав его в рот, Голд мягко прикусил тонкую кожу выше хрупкой косточки и озорно улыбнулся. Киллиан жадно наклонился вперёд, но тут что-то произошло. Обнажившиеся зубы ещё больше искривились, покрываясь чёрной гнилью, лицо ещё сильнее заострилось и начало обрастать желтовато- зелёной блестящей чешуей. Отец Джонс вскрикнул, и чудовище, выпустив его палец, гаденько захихикало - потусторонний, пронзительный и жуткий звук заставил желудок скрутиться узлом, а сердце почти выпрыгнуть из груди. Мужчина зажмурился и принялся лихорадочно шарить позади себя, пытаясь открыть дверь, чтобы... проснуться. Застиранная футболка некогда темно-синего цвета, влажная от пота, удушающим грузом липла к горлу. Сжав переносицу, Киллиан прерывисто выдохнул, не зная, смеяться ли ему над иронией или сетовать на собственное подсознание. Неужели церковные догматы так глубоко проникли в его мозг, что даже сон (единственное время, когда он не был властен над своими мыслями), в котором он желал бы близости с другим мужчиной, автоматически превращал объект его симпатии в подобие дьявола? Сердце продолжило выбивать барабанную дробь, и, пытаясь успокоиться и унять дрожь в теле от немного отступившего шока, он повернулся на бок, сбросив одеяло. В знаки Киллиан не верил, как и в то, что мистер Голд прислуживал сатане, чтобы искусить его собственную не столь невинную душу. Воображение так ни к месту подбросило картинку из сна - горячий язык на его коже как обещание большего, шелковая влага тесного рта, уверенный поцелуй, такой реальный, что он мог бы поклясться, что это было не просто его выдумкой. Начавший опадать член заинтересовано дернулся и мужчина сжал кулак, впиваясь короткими ногтями в гладкую кожу ладони, чтобы отвлечься. Он не станет этого делать, да что же с ним не так, дрочить после кошмара? Судя по реакции тела, оно именно этого от него и ожидало - эрекция настойчиво прижималась к животу, оттопыривая незамысловатые серые пижамные брюки. Ох, ну почему ему не удалось досмотреть сон, чтобы узнать, на что ещё был способен рот Голда в тандеме с чуткой рукой? О подобных глупостях думать не стоило, потому что вся кровь тут же вязкой волной устремилась вниз. К черту! Киллиан перевернулся на живот, выгнулся и толкнулся вперёд, прикусив уголок подушки, чтобы заглушить хрипловатый стон. Ему не понадобилось много времени - неровное трение о ткань белья, мелькание воображаемых развратных картинок, таких ярких, словно их выжгли на обратной стороне век, и блаженная судорога краткого удовольствия, начавшаяся в районе поясницы и жарко растекающаяся по телу, заставила зажатый между телом и матрасом член пульсировать в такт вибрирующему рычанию, помимо воли царапающему горло. Оргазм, вместо того, чтобы расслабить мышцы и снова погрузить усмиренный разум в сон, сделал реальность еще более отталкивающей. Зачем посвящать свои сны и фантазии тому, чего никогда не будет, неужели ему нравилось издеваться над собой? Ощущая странное неудовлетворение, в больше мере моральное, чем связанное с физиологией, Киллиан поднялся, оттянул перед брюк, чтобы влажная ткань не прикасалась к коже, и быстро прошествовал в ванную, избегая встречаться взглядом со своим отражением в зеркале. Теплая вода бережно убирала доказательства его несдержанности и слабости, но ей было не под силу смыть отвращение к себе и надоедливую мысль о том, что просто сна было недостаточно. Как быстро можно привыкнуть к человеку и что для этого требуется? Несколько разговоров, парочка язвительных комментариев и бесчисленные минуты, проведенные за игрой “а что, если”? Пытаясь не касаться себя ниже пояса больше, чем это было необходимо, Джонс, не чувствуя себя ни капли чище, осушил волосы полотенцем и, насколько это было возможно, медленно и методично облачился в скорбные одеяния. Еще один серый день, полный подавляемых желаний и терзаний совести. Вряд ли внешне он хоть как-то изменился (да и кому было на него смотреть?), но пастора преследовала навязчивая идея, что демон из его сна поставил на нем позорное клеймо, и каждый, взглянув на мужчину, мог его увидеть. Он не был полноценным человеком ни физически, ни духовно - причудливый обрубок, осколок души в теле без веры, застрявший в лимбо, где каждая минута болезненно повторяет предыдущую. Кроме тех, когда он пересекался с Голдом. Возможно, таковой и была задумка Лукавого - показать, что если ему не найдется места на небесах, то его с радостью утащат в обитель нечестивцев. Понимая, что начинает самому себе казаться депрессивным параноиком, он попытался просто делать то, что должен был - проводить ритуалы для прихожан, которых не было, и оказывать помощь тем, кто нуждался в утешении, если такие бы нашлись. Голд не появлялся, но в этом не было ничего удивительного - его визиты были всегда спонтанными. Отец Джонс не мог бы сказать, чего страшится больше - увидеть проницательного ростовщика на пороге и вновь краснеть от его намеков и обтекаемых фраз, или же не встречаться с ним еще несколько недель. В любом случае, к какому из вариантов не склонялся бы его разум, подсознательно он ждал скрипа открывающейся двери и приглушенного мерного постукивания трости. Неважно, что он не знал бы, куда себя деть и как не выдать свое волнение при виде человека, который вытеснял прочие проблемы из его головы. Он просто хотел, чтобы Голд оказался рядом, сам не зная, зачем, и даже внутренний голос, критикующий подобное безрассудство, приобрел колючие хриплые нотки, имитирующие язвительную манеру дельца рассуждать. Но, как и всегда, когда ждешь чего-либо, это не происходит. Дни бесцельно тянулись и сливались в один клубок замедленной агонии, измеряемый количеством вдохов и перемежающийся периодами сна. Образы зачастую были яркими, но стирались с памяти до того, как ему удавалось ухватить их суть, поэтому по утрам он бывал в таком превратном расположении духа, что даже апатичный уборщик как-то раз набрался смелости спросить, что случилось. Проснувшись позднее обычного и тщетно пытаясь собрать обрывки ускользающего ночного видения, заставившего губы неосознанно растянуться в блаженной улыбке, Киллиан отметил, что в кои-то веки за окном было непривычно ясно. Не то, чтобы это что-то меняло в распорядке его дня, но, зная, что за неприглядными стенами церкви теплые лучи солнца освещали начинающие желтеть листья, хотелось как можно меньше времени проводить в удушающей кирпичной клетке. На утреннюю мессу снова никто не пришел, и, прочитав молитвы и упустив проповедь, священник застыл в нерешительности. Он мог переодеться и прогуляться по городу, но, в отличии от прошлого раза, сегодня у него было больше шансов на то, что кто-то остановит его и захочет поговорить. Рассудив, что воздух везде один и тот же, мужчина решил не покидать пределы церкви. До аварии, которая забрала жизнь его сестры, смысл его существования и превратила его в калеку, Джонсу нравились кладбища. Это было ужасно, но он никогда не воспринимал их, как место захоронения - они были памятью, тихим живописным уголком, просто красивым местом, а не пугающим знамением того, что жизнь скоротечна. Уже после, нахождение среди надгробий дарило ощущение тяжести в груди и вгоняло его в тоску, хотя, если быть откровенным, за последний год это состояние никак не было связано с тем, что его окружало. Сторибруковское кладбище было довольно небольшим - несколько сотен жителей города, основанного меньше, чем полвека назад, были слишком молоды, чтобы навсегда сменить место жительства, хотя мадам мэр и сообщила, что рядом с семейным склепом Миллс в лесу было еще одно, более старое кладбище. Те же надгробья, которые неровным рядом возвышались за церковью, были сами по себе необычными - на гладком граните не было высечено ни дат, ни фамилий, только имена почивших. За все свое время пребывания здесь, Киллиан ни разу не видел, чтобы могилы кто-либо посещал, поэтому он с любопытством наблюдал за тем, как человек в черном пальто сошел с посыпанной гравием дорожки и направился к узкому камню, первому от кованной ограды храма. Ему не нужно было напрягать зрение, чтобы узнать личность посетителя - сердце предательски сжалось еще до того, как он понял, кто это, да и неровные ковыляющие шаги выдавали мистера Голда. Чувствуя прилив неуместной радости, Джонс подавил первый импульс броситься навстречу ростовщику - тот явно пришел не затем, чтобы поболтать с ним. Наверное, было нечестно наблюдать за скорбью того, кто лишился близкого человека, но святой отец не сдвинулся с места, сверля взглядом прямую линию плеч и резко контрастирующие с темным пальто пепельно-каштановые волосы. Голд аккуратно обошел могилу, стараясь не наступать на землю перед надгробием, и, остановившись в стороне, немного наклонился вперед, скорее всего, опираясь обеими руками на трость. Он замер в таком положении, и, хотя, лучше бы было оставить его в одиночестве, Киллиан все еще не сводил с бизнесмена глаз. Что было в нем такого притягательного? Угловатый и нескладный, он, не смотря на хромоту, мог передвигаться довольно проворно, с затаенной грацией. Голда тяжело было назвать очаровательным, да и навряд ли он к этому стремился. Ум, дерзость, самоуверенность - все это цепляло, но зачем тому, что мог купить всё и всех, связываться со священником, и нужно ли было служителю церкви пересекаться с тем, кто славился своей бессердечностью? Однако, наблюдая за безмолвным отчаянием мужчины, Джонс все больше убеждался в том, что должен постараться поговорить с ним - пускай он сам не отличался способностью читать эмоции других, но он твердо знал, как важно присутствие кого-нибудь рядом в момент, когда весь мир теряет свой смысл и краски. Он медленно направился к одинокой фигуре, грубо высеченной на фоне светлого неба и все еще сочно-салатовой листвы с вкраплениями желтого, такой же неуместной в этом пейзаже, как и он сам. - Из Вас бы вышел отвратительный шпион, святой отец, если это Ваша лучшая попытка подкрасться ко мне, - несколько натянуто пошутил Голд, краем глаза заметив движение слева от себя, но все так же смотря перед собой. - Как Вы? - мягко, но без напускной озабоченности в голосе поинтересовался Киллиан, не ожидая ответа, но давая понять, что готов выслушать. Мужчина резко повернулся на звук голоса и, слегка прищурившись, обвел его с ног до головы оценивающим взглядом. Суженные глаза казались воспаленными, но абсолютно сухими - с долей иронии мелькнула мысль, что Голд никогда бы не оставил в живых свидетеля собственных слез. - Может, Вы хотите чаю? - Чаю? - Издевательски передразнил его ростовщик, вложив в одно слово столько презрения, что пастор невольно поежился. Казалось, тот едва сдерживается, чтобы не наброситься на Киллиана за то, что тот обратился к нему с подобным смехотворным предложением. Ласковое дыхание ветра подняло в воздух каштановую прядь, хлестнув ростовщика по щеке, и, словно опомнившись, мистер Голд видимо расслабился. - Простите. Где мои манеры? Конечно, отец Джонс, было бы... неплохо. Плетясь за мужчиной, который, проигнорировав протянутую руку, опирался на трость сильнее обычного, священник вернулся к неровной дорожке из хрустящего гравия. - Знаете, я тоже потерял дорогого мне человека, - неожиданно для себя произнес Киллиан, понимая, что впервые за год сказал это вслух, поделившись частичкой всепоглощающей пустоты с другим человеком. - С-сестру. Он пожалел о сказанном как только последнее слово шипящим притворством скользнуло с губ. Кажется, это то, что говорили на похоронах - дочь, сестра, подруга - и тогда он, не сдерживаясь, демонстративно фыркнул. Чертовы лицемеры, неужели никто не знал, какой она была на самом деле? Мила, хотелось крикнуть в толпу притворно скорбящих, ее звали Мила, но имя, которое раньше ласкало его слух, теперь тяжелым грузом давило на язык, скручивалось желчью вины в груди и никак не могло быть произнесено. Мила (девчонка, которая с восторженным писком перед свиданием с Кайлом влетала в его комнату в разных носках и только с половиной волос, завитых в блестящие локоны, наотрез отказывающиеся лежать ровно) была человеком, которого обожал. Она могла обозвать его заучкой, застав за книгами, и отвесить шуточный подзатыльник, она всегда смеялась над его нелепыми шутками, она первая приняла бы его сторону или раскритиковала бы в пух и в прах. Эта Мила была настоящей, человеком, которого он ставил выше себя и любил, а безликая "сестра" представляла собой всего лишь пластиковую пустышку, в которой не было ничего от нее, но окружающие вели себя так, словно это было одним и тем же. - Я никого не терял, - тихо, но отчетливо произнес Голд, остановившись, и схватил мужчину за руку, до боли сжав пальцы, заставляя прислушаться к его словам, пытаясь впечатать их в его сознание. - Мой сын жив. Отец Джонс с горечью подумал, как часто он повторял подобное в мыслях и как мало утешения приносили слова. - Конечно, это в то, что нам хочется верить, и хотя мне иногда кажется... - Мой. Сын. Жив. - Наш разум может сопротивляться, и тогда... - Не смей, - едва слышно пробормотал Голд и, противореча спокойному тону, с силой толкнул священника, гулко впечатывая его в стену церкви и удерживая на месте сильной жилистой рукой. Затылок Киллиана больно стукнулся о неровный кирпич, а в грудную клетку уткнулась твердая ручка трости, но он не пытался вырываться.- Никакой этой религиозной чепухи или уверения в том, что близкие живут наших сердцах. Я найду его, на это требуется больше времени, но оно у меня есть, - перекошенное лицо Голда было так близко, что Джонс едва мог сфокусироваться на углубившихся морщинках вокруг почти безумных глаз. - Мой сын жив, - чеканя, еще раз повторил он с холодной яростью. - Но можете ли Вы сказать то же о себе? "Естественно, он знает, куда бить, намного эффективнее используя слова вместо грубого воздействия", - отрешенно подумалась священнику, но вместо злости понимание медленно просачивалось в его сознание. Каким бы он увидел себя со стороны? Киллиан думал, чувствовал, как в спину под лопаткой даже сквозь рясу давит грубый камень стены, его легкие ритмично сжимались и наполнялись воздухом, он ощущал тепло ветра и дыхание другого мужчины на своей коже, сердце продолжало сжиматься, но это всего лишь доказывало, что он существовал. С таким же успехом он мог застрять во сне, принимая происходящее за реальность, но когда ядовитый вопрос задали бесцеремонно, не давая шанса увильнуть, он понял, что ему хотелось бы жить. Голду всего лишь одной фразой удалось встряхнуть и развеять всю его налаженную фальшь. Как ему удавалось продолжать говорить, действовать, находить вкус в том, чтобы просто быть , страстно презирать всех, но цепляться за каждое мгновение? Он завидовал этой искривленной жажде жизни, если бы только частичка ее досталась самому Киллиану... - Да, - невпопад рассуждениям наконец-то смог ответить пастор. - Мне хотелось бы. Был ли Голд шокирован, возмущен или же ожидал именно этого - ростовщик не произнес ни звука. Терзания, противоречия и гнусавый голос совести Джонса также синхронно умолкли, поэтому наклонить голову набок, податься вперед, прижаться губами, чтобы стереть этот оскал, узнать, как мужчине удается быть жестким и несгибаемым тогда, когда кто-нибудь иной отступил бы, было преступно легко. Это было не так хорошо, как во сне (колючая щетина, отсутствие слаженного движения шершавых губ, неловкая попытка найти правильный угол), но уже то, что все происходило на самом деле, возбуждало до дрожи в коленках. Голд не позволил быть ведомым слишком долго - как только решительность Джонса начала ослабевать, ростовщик не дал ему возможности отстраниться, восхитительно приятно лаская губы своими и легонько задевая его язык, скользя по ряду гладких зубов. Он не пытался углубить поцелуй, словно выманивая, призывая раскрыться и поддаться забытым (если не считать фантазий) ощущениям, неспешно, чувственно и щепетильно наслаждаясь незатейливыми прикосновениями. Упершись левой рукой в стену, чтобы сохранять баланс, Голд точным движением втиснул бедро между его ног, чередуя дразнящие невесомые поцелуи и более жадными покусываниями. Киллиану до безумия хотелось ещё сильнее вжаться в тело мужчины, потереться о него, запрокинув голову и подставив шею влажному языку, но когда ловкие пальцы требовательно начали теребить мелкие пуговки сутаны, он неохотно попытался увернуться. - С-стой, Голд, я... Не здесь. Делец выпрямился и Джонс тут же пожалел об этом - тело инстинктивно протянулось к источнику приятной стимуляции, а прохладный воздух на припухших губах заставил его облизнуться. Мужчина проследил за движением и его ноздри хищно раздулись, однако он не сделал попытки урвать ещё один поцелуй, что уколом негодования откликнулось в взбудораженном мозгу священника. - Где? - хрипло уточнил ростовщик, и слово искоркой предвкушения пощекотало нёбо. - Вечером. У тебя. Я приду. Он даже не задумывался о том, что говорит - это было правильно, он ещё ни в чем не был так уверен. - Явитесь прямиком в логово чудовища, святой отец? - ехидно бросил бизнесмен, заговорщицки понизив голос и по-птичьи склонив голову набок. - Не заставляй меня долго ждать, - почти угрожающе прибавил он, хотя для Джонса это прозвучало, как просьба. Голд небрежно отряхнулся и, не оглядываясь, прошествовал к низкой калитке, не потрудившись дождаться короткого слова, которое подхватил и унес ветер. - Обещаю.