От лукавого

Оказалось, истина о том, что все нам дано в этом мире, когда мы ничего не просим, также работает в обратную сторону: мы неистово желаем то, о чем не можем попросить. Отец Джонс считал, что контракт, обеспечивающий его частое присутствие в лавке Голда, послужит стимулом для перемен. Увы, во вселенной ростовщика понятия «логично» и «очевидно» давали осечку. Не происходило ровным счетом ни-че-го. Именно это священник и сказал в ответ на любопытство Реджины Миллс, словно невзначай встретившей его возле магазина после нескольких вечеров наблюдений за его занятими сквозь стекло витрины, но не жаждущей попытаться войти в лавку после закрытия. Если со стороны в подобной стабильности и были плюсы, то сам пастор их не видел. Ему не на что было жаловаться – работа была не сложной, к тому же, ему нравилось находиться рядом с Голдом. В отличие от большинства людей, в молчаливой компании мужчины он был одновременно расслабленным и полным энергии, чувствуя себя комфортно и получая (хоть и невербальную) толику общения. Его новый работодатель встал на путь образцового поведения, всегда приветствуя его и желая спокойной ночи, но, кроме учтивых фраз, он не мог похвастаться долгими разговорами. Голд попросту его игнорировал, и Киллиан был абсолютно не способен воспринимать это адекватно. Он злился, молчал в ответ, пытался его провоцировать (вплоть до «случайных» вторжений в личное пространство в лучших традициях ростовщика), обижался или делал неловкие попытки завести беседу. Все чаще мужчина предпочитал заниматься чем угодно (чинить какие-то безделушки, что-то черкать в главной книге, переставлять хлам в подсобке с места на место), лишь бы не находиться со священником в одном помещении. Ну, или так казалось Джонсу – все-таки хотелось верить, что если его и избегали, то потому, что замечали его присутствие, а не принимали его за гротескное дополнение к интерьеру. С одной стороны, тратить столько времени на поиски мотивов поступков Голда было нелепо, с другой – он ни о чем, кроме этого не мог думать. Попытки отскрести пятно с пола или понять, почему чашка из одного сервиза дороже посуды идентичной формы, но с более темным рисунком, точно не вошли бы в перечень его любимых развлечений. Однако, зная, что его ожидает ставшая до последнего пятнышка знакомой тряпка и банка с резко пахнущей полиролью, он все равно, переодевшись после основной работы, с удовольствием направлялся в антикварный магазин. То ли Голд отпустил его в это раз пораньше (внутренние часы молчали, а обычных он не надел), то ли подсознательно не хотелось возвращаться в привычную роль отца Джонса, а не рядового уборщика, но что-то заставило его задержаться на заднем дворе магазина. Тонкие лезвия света, пробивающегося сквозь жалюзи за его спиной, указывали, что владелец не собирался покидать свое логово, когда дверь, несмотря на свежесмазанные петли, по-предательски выдала присутствие еще одного человека на улице, обрисовав его силуэт на плитке асфальта. - Размышляешь? – лениво спросил Голд, сделав шаг в сторону священника и выдержав паузу. – Как бы ничего не вышло. - Спешу заверить, что мои помыслы чисты от коварства. - Я не об этом, - фыркнул мужчина. – Переживаю, чтобы с непривычки голова не разболелась. - Эй! – возмутился Киллиан, но издевка все же не произвела эффект, на который рассчитывал ростовщик. Вероятно, близость к источнику яда незримо выработала у него иммунитет. Он похлопал по небольшому выступу подоконника, на который опирался, приглашая Голда прислониться рядом. Мужчина вытянул ноги, зажав между ними трость, потянулся за портсигаром и прикурил. – Где у тебя рычаг, который отключает сарказм? - Это врожденный дефект, - огонек на кончике сигареты заалел, когда делец затянулся, - на уровне инстинкта. Устранению или обмену не подлежит. Конечно, если ты не имел в виду под рычагом кое-что иное. - Ты о чем? - Да так, - Голд пожал плечами, - вдруг это профессиональный эвфемизм. - Ты… ты ужасен. Какая вообще связь… - прикусив губу, чтобы не начать хихикать, Киллиан по-детски толкнул собеседника локтем. - Ведешь себя, как подросток, - меланхолично отметил Голд, снова затянувшись. - Наверное, только с тобой. - Да ладно, недалеко ушел от юношества. Сколько тебе? Двадцать четыре? - Двадцать семь, - поправил он собеседника. - Это еще не повод зазнаваться. - Обычно мне говорят, что я серьезный и ответственный молодой человек. - Да-а? - с сомнением протянул делец, подчеркивая, как по-детски прозвучала предыдущая реплика. - А что, не похож? Фраза вышла достаточно игривой, с опозданием понял Джонс. Благо, в полумраке его смущение не было заметно. «Невероятный и отвратительный в своей банальности флирт, который встретишь только в дешевых женских романах», - мысленно пнул он себя. - Я бы сказал, - ростовщик повернулся к нему, и остаток горьковатой струйки дыма ласково пощекотал скулу священника, - что ты, скорее, похож на щенка. - Любишь животных? – сердито произнес Киллиан. Сравнивать его с собакой было верхом наглости, не это он рассчитывал услышать. – Вот уж никогда бы не заподозрил тебя в подобной привязанности. - Напротив, сдается мне, это ты соскучился по ласке. - Я не… - начал он, но дразнящая ухмылка Голда была почти осязаемой. Джонс взъерошил волосы на затылке, не зная, как повернуть разговор, чтобы не накликать на себя очередную издевку. - А когда так делаешь, то еще больше, - поддел его мужчина. – Еще скажи, что я готов облизать лицо каждому встречному. - Не скажу, - покладисто пообещал ростовщик. Именно по этому он и тосковал, решил Киллиан, по едким и колким словам, которые теперь были довольно забавными, если не принимать их близко к сердцу. Что-то изменилось (не исключено, что он сам), они были на равных, или же он просто чувствовал себя более раскованно вне стен церкви. Набравшись наглости, он перехватил сигарету из теплой сухой ладони и, зажав ее между большим и указательным пальцем и упиваясь собственной вседозволенностью, осторожно затянулся. Горло предсказуемо царапнуло, и он тут же медленно выдохнул через нос, наслаждаясь тем, как язык слегка онемел от табака. Голд не сделал ему замечание, а просто ждал, пока Джонс докурит. - Знаешь, - неуверенно протянул Киллиан, потушив окурок (наверняка, завтра его заставят поднять бычок с плитки) и колеблясь, стоило ли вообще говорить подобное вслух, - иногда мне кажется, что мы знакомы несколько веков. - Не самое приятное чувство, - мягко отозвался мужчина, и Джонс неопределенно повел плечом. Это не было неприятным или пугающим, скорее, просто фактом, как будто в предыдущей жизни их что-то связывало, вот только он не верил ни во что подобное. – Что еще тебе кажется? - Что… - голос сорвался на шепот в самый неподходящий момент. – Что ты хотел бы, чтобы я тебя поцеловал. - Ох, какая благородная жертва, - передразнивая его, зашипел ростовщик, но то, что он не отодвинулся, значило намного больше, чем снисходительные слова. – А ты потом вернешься в свою обитель, давая волю совести истязать себя до рассвета? Обойдусь как-нибудь. - А я – нет. - Что, нет? - Не обойдусь, - хрипло выдавил из себя Киллиан и пристыженно замер. Если даже это не считалось явным приглашением, то он не знал, каким оно должно было быть. Чувствуя, как нервы с каждой секундой промедления сплетаются в тугой комок, он почти дрожал в равной мере от мысли о том, что сейчас его просьбу выполнят или в ней откажут. Голд, в свою очередь, не собирался на него набрасываться, еще больше смущая. Разве не этого он хотел? Первое прохладное прикосновение (неужели тоже волнуется, или же он сам настолько взвинчен, что поднялась температура?) едва не заставило его подпрыгнуть на месте. Палец невесомо скользнул по щеке, спустился по напряженной шее, чтобы погладить впадинку в основании горла, пока Джонс пытался припомнить, как дышать. В самой ласке не было ничего необычного, но от того, как неспешно и чувственно его изучали, и от осознания, кто именно это делал, кружилась голова. Острое, пьянящее возбуждение мягкими нитями вливалось, опутывало и распространялось по телу, начинаясь там, где слегка шероховатые подушечки пальцев плавили его кожу, нажимая сильнее или едва касаясь. Он не мог предугадать следующее движение, он не совсем понимал, зачем было уделять столько времени ключицам, едва оголенным вырезом его рубашки или оказавшейся необычайно восприимчивой шее. Нижняя часть тела изнывала от желания ощутить на себе то же внимание, и бедро мужчины, неосознанно прижимающееся к его ноге, делало брюки болезненно тесными. Боясь спугнуть и разрушить идиллию неуместным словом или движением, он старался не слишком ерзать от нетерпения и таял от незатейливых узоров, которые ловкие пальцы выводили на нем. Ладонь больше не казалась холодной – начав свой путь ниже, она обжигала сквозь ткань. Мужчина не проронил ни слова, пока священник учащенно неглубоко дышал, не в силах успокоить вырывающееся из груди сердце. Он действительно вел себя, как подросток, впервые позволивший к себе прикоснуться и возбужденный до небес одним этим фактом. Рассудок подсказывал, что это всего лишь физиология, и, притупившаяся в отсутствии стимуляции, память слишком остро реагировала на малейший контакт. Терпение иссякало, рука начинала двигаться быстрее – костяшки пальцев всего лишь задели сосок под рубашкой, не проявив заинтересованности, опустились к животу – Голд сильнее повернулся к нему, трость выпала и со стуком упала на тротуар. Киллиан вздрогнул от неожиданности, но тут ладонь обхватила оттягивающий ширинку член, слегка сжав выпуклость, и остальное стало неважным. Движения снова перетекли в неспешные, но одновременно и не в направленные на желание растянуть действие. Он проследил контур от промежности до кармана брюк, словно оценивая, с чем ему предстояло иметь дело, и Джонс до хруста в костяшках пальцев вцепился в край подоконника, чтобы напомнить себе, что происходящее было реальным. Гладкая металлическая пуговичка легко поддалась, выскользнув из петельки, а молния никак не хотела расстегиваться, но Голд еще раз дернул язычок вниз, успешно расправившись с препятствием. С бельем особо не церемонились, словно наконец-то ростовщик решил добраться до главного. Оттянув вниз и удерживая резинку трусов пальцами правой руки, чтобы не дать ей впиться в нежную кожу, левая ладонь обхватила потяжелевший член. Киллиан рвано выдохнул, захват был не таким крепким, как он предпочел бы, прибавляя будоражащее чувство того, что его дразнят, пытаясь оттянуть неизбежную разрядку. Пройдясь рукой по всей длине напряженной бархатистой плоти, Голд сосредоточил движения вокруг чувствительной головки, слегка вращая кистью, чтобы усилить трение, и Джонс прикусил ставшие сухими губы, пытаясь не стонать. - Так хорошо? – сипло спросил мужчина, иначе трактуя его молчание. - Сильнее, - голос звучал глухо и немного жалобно, словно и не принадлежал ему. Голд послушно сжал кулак, получив в ответ нечеткое задушенное мычание. Подушечка большого пальца очертила увлажнившуюся головку, и Джонс, хватая ртом воздух, отбросил голову назад, приложившись затылком об окно. Они одновременно фыркнули, но Голд не остановился, а саднящая боль ни в какое сравнение не шла с горячей пульсацией в напряженном члене. От уверенного ритмичного скольжения возбуждение только усиливалось, мягко наполняло нижнюю половину тела, грозя вот-вот стать больше, чем Джонс мог вынести. Он жалел, что не мог видеть эти дьявольски ловкие пальцы, толкающие его к грани безумия. Умелые ласковые покачивания были сладкой пыткой, которая должна была длиться вечно. Чем больше он получал, тем более требовательным становился, хотелось жестче, быстрее, настойчивее. Из горла вырвался хрип, когда острое наслаждение змеей скользнуло по позвоночнику в ответ на изменившийся угол касаний. Киллиан толкнулся вверх, навстречу принимающему его кулаку, неуклюже съехав с подоконника. В попытке удержать баланс он вцепился в Голда, сжав костлявое плечо сквозь плотную ткань пиджака, инстинктивно стремясь быть ближе, и мужчина не пытался стряхнуть его руку. Они почти соприкасались лбами, Джонс чувствовал, что, невзирая на прохладу воздуха, на его лице выступает испарина. Он зажмурился до белых звездочек под веками, приоткрыв рот и загнанно дыша, полностью отдавая себя во власть другого человека. Внезапно Голд почти прекратил двигать рукой, сузив круг прикосновений до ритмичного и немного грубого потирания чувствительной уздечки. Поясницу скрутила судорога, но ростовщик не останавливался, усерднее надавливая и теребя, пока болезненное наслаждение не переполнило его до краев. Сцепив зубы, Джонс чувствовал, как он с силой выплескивался на пальцы Голда, пачкая его руку, и, скорее всего, их одежду, но мужчина не выпустил его из захвата, пока в дрожащем теле не осталось ни капли сил, и лишь тогда легонько отстранился. - Я... ох, - он должен был что-то сказать, но хотя способность связно мыслить потихоньку возвращалась, на ум не приходило ничего путного. Ноги предательски дрожали, а из тела словно выпустили весь воздух. Неловкость нарастала, Джонс завозился с ширинкой, пытаясь ее застегнуть и вернуть себе хоть толику достоинства, пока Голд, выудив чистой рукой из нагрудного кармана платок, методично отер левую. - Я, - снова начал Киллиан, не зная, было ли приемлемым в такой ситуации благодарить или же просто стоило ответить подобной любезностью. Когда он потянулся к мужчине, тот сделал быстрый шаг назад. – Ты хочешь?.. - Только, чтобы ты пошел домой, - бесцветно перебил его Голд. Спорить было бессмысленно, и он внезапно почувствовал себя слишком уставшим, чтобы пререкаться и пытаться разобраться со своими эмоциями. - Ты не мог бы? – мужчина острым носком ботинка задел лежащую на земле трость, и, поняв намек, пастор суетливо поспешил ее подобрать, всучив владельцу, который буркнул дежурное «спасибо» и повернулся к нему спиной. - Ладно, поговорим завтра. - Жду с нетерпением, - процедил в ответ ростовщик. - Голд, - окликнул его священник, когда тот уже приоткрыл дверь, впуская в их уютный тайный мир полоску бездушного электрического света. – Это было… Юркие и скользкие, вертясь на кончике языка, слова ускользали и отказывались складываться в правильные фразы, повисая в воздухе тяжестью недосказанности. Голд повернулся, чтобы посмотреть на растрепанного и обескураженного отца Джонса и знающе ухмыльнулся. Он не стал дожидаться, пока тот сможет сформировать мысль, и аккуратно прикрыл дверь, оставляя его одного в оглушающей тишине. Только на средине пути домой Киллиан понял, что его просьба не была выполнена, и Голд так его и не поцеловал.