От лукавого

Недостаток уединения был в том, что оно давало слишком много свободного времени для размышлений, и, хотя Киллиан не любил копаться в себе, разум с маниакальным упрямством возвращал его к событиям предыдущего вечера. На утреннюю службу никто не пришел (какая неожиданность), открывать Библию, чтобы, невидяще пялясь на заученные строки, думать о сексе, было чересчур даже для его истории грехопадений, а до «смены» в лавке ему совершенно не было чем заняться. Отец Джонс чувствовал себя отвратительно. Физически все было великолепно, он отлично выспался и до того, как началось это мысленное путешествие по дебрям собственных эмоций, все было волшебно. Однако, чем больше времени проходило, тем мрачнее он становился. На душе скребли неясно откуда взявшиеся кошки, и священник с раздражением отметил, что подобного он не предвидел. Стыд, сожаление, раскаяние стали бы предсказуемыми, но их не было и в помине. Вместо этого его переполняло ощущение… использованности. Не в силах усидеть на месте, Джонс поднялся, измеряя шагами и без того незначительное пространство ризницы. Это было абсурдно и противоестественно: именно ему доставили удовольствие без какой-либо необходимости делать что-либо в ответ. Какая разница, что происходило потом? Откуда эта ноющая неутоленная жажда с горчинкой обмана и брошенности, он получил, что хотел, пускай вечер и не развивался по его сценарию. Анализируя произошедшее, он все больше убеждался, что ростовщик был отстраненным. О, несомненно, он был внимательным, усердным, в разы опытнее, чем пастор мог мечтать, но, тем не менее… чужим. Словно подчеркивая развивающуюся паранойю, противный внутренний голосок с язвительными голдовскими интонациями поинтересовался, что ему вообще было нужно. Объятия при луне и жгучие заверения в вечной любви, доказывающие, что он обрел родственную душу? Чушь. Мужчина проявил уважение к его положению – технически, Киллиан не нарушил целибат, это была просто иная форма… самоудовлетворения, которую было бы легче искупить. Предложи ему Голд пойти до конца, согласился бы он? Они уже проходили через это, и если похоть в нем и толкала бы на подобное, то разум упорно твердил «нет», а еще одного повторения замкнутого круга трусости ростовщик не простил бы. Первым шагом на пути к избавлению от наваждения было бы принятие своих желаний, вот только он не мог понять, чего жаждал. Чем больше Джонс пытался разобраться в своих переживаниях, тем не яснее они становились, запутываясь в беспорядочный тугой клубок. Все было не так, он должен был что-то сказать или сделать, поговорить с Голдом, а на деле вместо этого все больше увязал в растерянности. Нормальные люди строят отношения, формируют привязанности, но для них это было недостижимым. О совместном будущем не могло быть и речи, начиная от морально-этической стороны и репутации бизнесмена и до того, что они просто смешно смотрелись бы, как пара, и в жизни не ужились бы под одной крышей. Максимум, на что Джонс мог рассчитывать, была ирония, обмен репликами или редкий полноценный разговор, и, если повезет, постыдное потакание животным инстинктам без вытекающих обязательств. Так почему формула случайного недо-секса без обременения его грузом какого-либо подтекста не работала? В проницательности предмету его одержимости не откажешь. Он ведь и вправду примерял на себя роль жертвы: Голд-соблазнитель, Голд-провокатор, а он вообще не при делах, просто плывет по течению. И не стыдно врать самому себе? Ожидать, что его затруднения разрешатся сами собой, не приходилось, но и как правильно поступить, или откуда начать, Киллиан не знал. Воображать, что бизнесмен плел сети, в которые он попал и запутался, несомненно, было удобно, вот только это ни капли не походило на правду. В этом отношении ростовщик был честнее его: он открыто дал понять о своих желаниях и условиях. Конечно, существовала возможность взять инициативу на себя, и… И иногда его подсознанию просто не мешало бы заткнуться. Вечер неумолимо наступал, наплевав на то, был ли священник готов ко встрече с Голдом или нет, хотя, что изменили бы пару часов? То, что он пришел раньше, было отмечено удивленно изогнутой бровью, но не удостоено комментария. Джонс сглотнул, собираясь с духом. - Голд, - он подождал, пока мужчина поднимет голову, чтобы удостоверится, что будет выслушан, - я хотел сказать… - Киллиан запнулся. Следовало подготовить речь, но, находясь лицом к лицу с ростовщиком, он сомневался, стоило ли пересказывать ему свои многочисленные моральные дилеммы. Секунды тянулись, подходящие слова не приходили на ум, и Голд нахмурился. - Ты забыл, где швабра? – участливо спросил он. - Нет, но… - Вот и отлично. Меньше болтовни и больше дела. Джонс сердито уставился на него, не веря собственным ушам. Мужчина отвечал ему спокойно, но это было довольно грубо, словно его пытались поставить на место. Возможно, он вчера и вел себя эгоистично, а после растерялся, так же запнулся и мялся, но это не давало право кому-либо обходиться с ним, как с прислугой. Голд открыто встретился его взгляд, очевидно, ожидая, что пастор первым отведет глаза. - Дырку прожжешь, - произнес ростовщик после минуты игры в гляделки и уголок его губ пополз вверх в кривоватой ухмылке. - Голд, - снова решил попробовать Киллиан. - Отец Джонс, – с напускной вежливостью в тон ему вторил собеседник. - Я считаю… - опять пауза. Какая из фраз не разозлила бы Голда и смогла бы донести весь тот сумбур, что он испытывал? - Ты научился считать? Мои искренние поздравления. - Я серьезно! - Я тоже. Это великолепная новость. Что-нибудь еще? Киллиан сделал шаг навстречу, но мужчина не отшатнулся. На нем был другой костюм, в тонкую серую полоску, и ему было немного стыдно от догадки о том, что стало со вчерашним, хотя это могло быть простым совпадением – в отличие от него самого, владеющего лишь парой джинс, Голд мог себе позволить больше, чем одни брюки. - Знаешь, - примирительно сказал пастор, - иногда стоило бы… - Это я в этом городе говорю, кто и чего стоит, - широкая ладонь уперлась ему в грудь, молчаливо призывая сохранять дистанцию. - И не припомню, чтобы я спрашивал чьего-либо совета. - И ты мне ставишь в укор гордыню? – вспылил Джонс. - Моя хотя бы обоснована, - желчно выплюнул Голд, наклоняясь вперед, чтобы смысл слов впечатался. - Ну почему с тобой всегда так сложно говорить? - Я плачу тебе не за то, чтобы ты меня критиковал, - понизил голос ростовщик, подчеркивая, что кричать на кого-либо было ниже его достоинства. Хриплые нотки, просочившиеся в почти доверительный шепот, вопреки яду слов, провоцировали иные ассоциации. В памяти всплыла фраза, которую мужчина произнес подобным тоном. Так хорошо? Видимо, что-то изменилось в его лице: Голд, пристально наблюдающий за ним, перестал хмуриться и опустил руку. Джонс инстинктивно сделал шаг вперед, тестируя свою свободу, потянувшись за утраченным теплом руки, и оказался почти нос к носу с дельцом. - Кажется, я понимаю, о чем ты. Вместо болтовни мы могли бы заняться более полезными делами. Киллиан хотел рассмеяться, но не смог выдавить даже улыбку. Абсолютно нейтральное предложение (вероятно, подразумевалось мытье полов), в котором не было ни намека на игривость или вульгарность, оказалось необычайно привлекательным, если придать ему нужный окрас. Воображение услужливо предоставило варианты восхитительно запретного времяпрепровождения. Он знал, что Голд всего лишь позволяет ему быть рядом, но от этого ничего не менялось. Он мог прикоснуться к нему, если бы захотел, ведомый как любопытством, так и притяжением, которое он не мог объяснить. - Ты… должен мне кое-что, - с придыханием произнес Джонс. - С чего ты решил, что вправе требовать что-либо? Насколько я помню, я ничего не обещал. - Не требовать, а вежливо намекнуть? – попытался он перефразировать. - Сдается, что ты сам не уверен. Так чего же ты просишь? Киллиан не ответил. Теплое дыхание Голда ласково щекотало губы, и он рефлекторно приоткрыл их. Ему стоило лишь чуть податься вперед и повернуть голову, он уже предвкушал и первое робкое прикосновение, и последующую дурманящую негу, и смежил веки – все равно в такой близости все расплывалось - как раздался непривычно громкий хлопок двери. - Шеф? – пророкотал незваный гость, вторгшийся и одним махом разрушивший эфемерное взаимопонимание. Для человека, нуждающегося в трости, Голд двигался необычайно быстро. Он, к сожалению священника, сделал несколько шагов в сторону, увеличивая дистанцию между ними, чтобы не вызвать лишних вопросов. - Опять ломишься без стука, - посетовал ростовщик, расправив плечи и держа спину идеально ровно. Гулкие шаркающие шаги начали приближаться к основному помещению магазина. - О. Вы не одни, - констатировал Дэйв, мельком скользнув взглядом по Киллиану и вперившись в начальника. - Тонко подмечено, - съехидничал Голд. – Чего тебе? - Эта… Мы со Стивом решили хлопнуть по рюмашке в доках. - И ты счёл это событием настолько важным, что тут же поспешил ко мне, чтобы похвастаться? Уверяю, мне нет никакого дела до того, чем ты занимаешься в свободное время. - Не, - не прочувствовав насмешку, мотнул головой Дэйв. – Мы были возле Вашего хранилища, и я увидел, как там вертится этот цветник. - Кто-кто? – переспросил ростовщик, а Джонс комично расширил от удивления глаза. - Цветник, - повторил парень. – Ну, тот, у которого магазин рядом с перекрестком. Фрэнч, кажись. - Цветочник, дубина ты, - поправил его Голд, но Дэйв ни капли не обиделся на нелестное имечко. – Ты спросил, что он там забыл? - Естественно. Он был какой-то весь странный. Сказал, Вы попросили его кой-что забрать оттуда. - Ничего я не просил, - напрягся Голд. – Надеюсь, ты его прогнал? - Так я пришел спросить, было такое или нет. - Позвонить не додумался? – рыкнул бизнесмен, но тут же взял себя в руки, хотя, как догадался отец Джонс, подчиненный быстрой смекалкой не отличался и не особо отреагировал на резкость. – Ладно. Сомневаюсь, что он решится меня обворовать, но на всякий, поехали, проведем… профилактическую беседу. Заодно и о долге напомним. - А с этим что? – Дэйв смерил третьего в комнате недобрым взглядом. - Мистер Джонс уже уходит, неправда ли? В отличие от мощного водителя, пастор намеки понимал, хотя и не особо был доволен таким исходом событий. - Конечно, мистер Голд, - с нажимом, чтобы в полной мере продемонстрировать свою раздосадованность, произнес Киллиан. – Мы завтра продолжим разговор с того же места? - Если будет угодно, - получил он уклончивый ответ. – Обычно ты… - он сделал изящный взмах ладонью, подчеркивая ненадежность собеседника, - имеешь тенденцию менять свое решение, так что не стоит давать поспешных обещаний. - Не в этот раз, - горячо запротестовал отец Джонс, но в ответ получил лишь снисходительное хмыканье. - Завидная категоричность. Как скажешь, дорогуша. Несмотря на легкость тона, по телу пробежали мурашки, как если бы в обращении был скрыто зловещее предупреждение. Киллиан разрывался между увещеваниями рассудка и намерением урвать запретный и такой желанный поцелуй. В итоге победило упрямство: он должен доказать Голду, что его слово не менее надежно, чем самого ростовщика.