От лукавого

По возвращению домой чувство потерянности только усилилось – принять то, что кто-то иной способен вызвать переживания, на которые ты не был способен, и провоцировать жгучее удовольствие, о котором не подозревал, было непосильной задачей. Можно ли сожалеть, не испытывая раскаяния или желания изменить прошлое? Киллиан не знал, что чувствовал, увязнув в смеси стыда и навязчивой идеи пережить это еще раз. Следовало бы принять душ, но мысль о том, что ему придется прикасаться к себе, была неприятной – вода или смыла бы след воспоминаний с его кожи, или только глубже впечатала их в сознание. Не снимая одежды и вытянувшись на кровати, чтобы уткнуться в подушку, он попытался отгородиться от выматывающих мыслей и уснуть, хотя идея оказалась провальной. Подавляемая эйфория, замешанная на чувстве освобождения, была слишком опасной. Он перешел черту, оставшись беззащитным и обнаженным не только физически, и дав Голду слишком многое – возможность испортить себе сомнительную карьеру, если бы на него упала лишь тень подозрения, или, что еще хуже, ранить сильнее, чем кто-либо до этого. То, что он принял его страхи и неуверенность, давало мужчине власть, а за этим всегда стоял соблазн ею воспользоваться. Дело было не столько в доверии, сколько в неуютном понимании: они не были на равных – если сам Джонс был открытой книгой, то о Голде он не знал ничего, кроме собственных домыслов, эха слухов и убеждений, от которых не хотелось отказываться. Такая малость, как имя, до сих пор было загадкой. Киллиан мог судить лишь о том, что испытывал сам – если из сумбура в его голове удалось бы выцепить хоть один связный вывод – но в каком свете представлял это Голд, оставалось тайной. Он не был похож на человека, способного привязаться, хотя и воображать мужчину дьяволом во плоти было бы чересчур. Двигала ли им скука, природная отточенная годами тяга к манипулированию поступками других или же искренность? Каждый вариант был равноценным. В любом случае, в их взаимодействии (вряд ли слово отношения вообще было применимо) не было ничего нормального. Сомнения и недомолвки, откровенное признание, что Голд его хотел, в сочетании с отрицанием того, что он сделает первый шаг, и в то же время импульсивность и повторяющиеся провокации со стороны Джонса, которые были ему так несвойственны. Он понимал, что как бы ему не хотелось избежать зависимости, он не мог разорвать эту связь – стоило лишь удалиться на некоторое расстояние, невидимый поводок натягивался, и круг мнительности и несформировавшихся желаний повторялся, хотя нельзя было точно определить, кому из двоих это было нужно больше. Призрачная неудовлетворенность, так или иначе, сопровождала его на каждом шагу. Ему только казалось, что он хочет физической близости, однако просто ее было бы недостаточно. Навряд ли он смог бы охватить нечто большее, а стоило бы перейти к обычным разговорам, как ему тут же захотелось вернуться к сексу. И то, и другое одновременно казалось непосильной ношей, как и попытки определиться, что важнее. Нарастающая ноющая боль в пояснице и тянущая пульсация пониже копчика, равно как и собственная глупость, доведенная до абсурда, выматывали. Мозг, блаженно молчавший в то время, пока Голд неспешно и умело довел его до еще одного оргазма, теперь в отместку работал с утроенной силой. После растянувшегося до бесконечности получаса и ворочания на кровати, единственное умозаключение, которое раз за разом прокручивалось ехидным шепотком в голове, было «придурок», но даже оно скорее напоминало то, как Голд отнесся бы к подобному времяпрепровождению. Киллиан проснулся в скверном расположении духа, но только потому, что его сон был слишком красочным и несдержанным, вопреки эмоциональной истощенности. Два выходных давали возможность собраться и разработать потенциальные варианты исхода предстоящей встречи с ростовщиком, пускай и уверенность в том, что он предусмотрит направление их беседы, была еще одной иллюзией. Вероятнее всего, Голд даст ему возможность сделать первый шаг, ведомый уважением или любопытством, чтобы посмотреть, как пастор станет трактовать очередную ухмылку, или иронично заявит в ответ на попытку высказать недовольство, что мир не вертится вокруг проблем отца Джонса. Наличие свободного времени делало все еще хуже, и утро понедельника, долгожданное и отталкивающее одновременно, серостью и унылой осенней прохладой только подчеркнуло его настроение. Доведенные до бездушного совершенства слова молитвы, душ, завтрак, облачение в одежду в полной тишине, строгий приказ не дать мыслям уплыть дальше того, что предстояло сделать в ближайшее время – так привычно и так непросто. Киллиан пришел позже обычного, но это не имело значения. В церкви зыбкая дымка полумрака окутывала ряды отполированных сидений, и он не сразу заметил темный силуэт слева от входной двери. Голд не пошевелился, пока священник, внутренне сжавшись, шел к нему через всю комнату, неосознанно замедляя шаг, чем ближе он был к мужчине. – Как… как ты вошел? – спросил он, когда ростовщик вместо приветствия продолжил его рассматривать. – Неужели ты считал, что нечестивого меня испепелит молния на пороге храма Господнего? – медленно ответил ростовщик, не скрывая удовольствия от того, как его неожиданное появление сбило с толку Киллиана. – Судя по тому, как ты насупился, подобный юмор тебе не по вкусу. – Я не люблю богохульные шуточки, – промямлил Джонс, на что мужчина небрежно изогнул бровь, демонстрируя удивление подобным заявлением. – Воля твоя, но ты многое теряешь. Что до твоего вопроса, у меня банально есть запасной ключ. – Зачем ты пришел? – говорить подобное в лоб было грубо, но, застигнутый врасплох, он нервничал, пытаясь не выдать дрожь в теле от сумасшедше бьющегося сердца. – Мысль о том, что я мог соскучиться, тебя не посещала? – насмешливый тон пощечиной обжег скулы, и Киллиан сцепил зубы, чувствуя, как в висках болезненно запульсировало. – Признаюсь, ты меня разочаровал, – вздохнул Голд. – Чем? – прозвучало глухо и невнятно, хотя мужчине и не требовалась особая вовлеченность собеседника. – Я был уверен, что в выходные ты опять учинишь какую-нибудь выходку. Можно сказать, я предвкушал. – Какую еще выходку? Голд раздражённо мотнул головой, недовольным непониманием тонкости своих инсинуаций. – Например, появишься у моей двери и начнешь требовать чего-либо. – После того, как ты меня выгнал? – сдерживаемая обида, не имеющая ничего общего с его поспешным ретированием из дома ростовщика, заставила фразу звучать по-детски, что вызвало снисходительную кривую улыбку на остром лице. – Дорогуша, ты сам захотел уйти, – от произнесенного нараспев ласково-язвительного имени Киллиан дернулся. – Не мог же я тебя удерживать силой, хотя, раз ты об этом упомянул, возможно, стоило тебя привязать к кровати. То, как пренебрежительно-легко шутливое предложение змеей скользнуло с губ, заставило священника поморщиться. – Я что, способ для тебя развлечься? – горечью выплюнул он. – Судя по твоим стонам, тебе со мной не было скучно. – Перестань! – Перестать что? – невинно переспросил Голд. – Ты… ты ужасен. – Как о подобном вообще можно было говорить мимоходом? – Ох-хо, неужели это самый нелестный эпитет, который ты мог придумать? Киллиан глубоко вдохнул, пытаясь сдерживать свое негодование от того, что ростовщика, в отличие от него самого, ничуть не смущал подобный тон и содержание разговора. – Мне не нравится твое отношение ко мне. Это должно прекратиться. – Ах вот как? – Голд прищурился, став серьезным, и, тяжело опершись на спинку скамьи перед собой, поднялся. – Кажется, кое-кто опять думал, плескался в жалости к себе, необъяснимо набрался дерзости и решил, что может диктовать мне условия? Отец Джонс благоразумно промолчал, но это отнюдь не остановило поток слов Голда. – И чем же я тебя обидел? – в ответ на красноречивое молчание он хмыкнул. В действительности, Голда не в чем было обвинить, а озвучивать домыслы на уровне эмоций – совершенно нелепо. – Пламенная и трогательная речь, – мужчина сделал шаг навстречу, оттесняя его к двери. Напористость и то, что его физически загоняли в угол, должно было бы его оттолкнуть, но ощущение покалывающего тепла, устремившегося вниз от лица, чтобы обволакивающим отголоском возбуждения свернуться в животе, правдивее всего доказывало, что ему это нравится. Будучи немного ниже, Голд не оставлял сомнений в том, кто истинный хозяин положения. Вжавшись спиной в холодную стену, чтобы еще на мгновение их разделяли сантиметры пространства, Киллиан пытался стряхнуть чувство дежа вю. Он уже был в подобной ситуации, когда заметил Голда на кладбище, хотя и не испытывал такого накала эмоций. Если тогда ростовщик злился, то сейчас к этому примешался расчет. Прерывисто выдохнув, Джонс попытался подавить неуместное возбуждение – скорее всего, это была просто нестандартная реакция тела на переживания последних дней. – Я был терпеливым, – спокойно произнес Голд, но в низком голосе за обманчивой уравновешенностью таилась угроза. – Я дал тебе время, но вместо этого ты постоянно выражаешь недовольство. – Неправда, – слабо возразил Киллиан. – Вот как? То есть ты не провоцируешь меня, замирая каждый раз, чтобы посмотреть, как я поступлю, и что из этого выйдет? – Зачем мне делать это? – Ох, конечно, ты никогда бы так не поступил, хотя ты снова пытаешься обвинить меня во всех грехах, – твердо и уверенно произнес Голд, подаваясь вперед, чтобы не упустить ни малейшего проявления эмоций на лице священника. – Каких же? – как он ни старался казаться гордым и не капли не подавляемым в присутствии мужчины, острый взгляд цвета крепкого кофе леденил не хуже, чем просачивающийся сквозь тонкий материал рубашки холод не разогретых утренним солнцем стен. – Я дал тебе возможность выбора, но ты раз за разом избегаешь его. Ты изнываешь от желания быть ведомым, увидеть, как далеко я смогу зайти. – Это только твоя правда. – Неужели? Ты даже для видимости не попытался сделать шаг в сторону, застыв в предвкушении. – Слушай, это... – А почему это я обязан что-либо слушать? – ехидно парировал Голд, уперев ладонь в его грудь, когда Киллиан попытался увильнуть. Под его пальцами сердце выбивало бешеную дробь, смешивая и распространяя по венам упрямую жажду возразить и противоречивое искушение признать правоту мужчины. – К чему тратить время на слова, – повторил ростовщик, лениво растягивая и без того вязкие фразы, – если реакции тела выдадут тебя? Не давая возможности сказанному осесть в сознании, Голд наклонился, вызывающе проведя языком влажную дорожку вдоль шеи. Джонс охнул, когда на смену щекочущему теплу кожи коснулись острые зубы, но ладонь, прижатая к его рту, заглушила звук. – Ты ведь не хочешь, чтобы нас услышали? – хриплый шепот, больше напоминающий угрожающее шипение, чем попытку быть сдержанным, заставлял нервничать. Священник попытался оттолкнуть мужчину, но вместо этого Голд подался вперед, придавливая его к стене и перехватывая правую кисть, не давая возможности шелохнуться. – Дверь не заперта, но если тебе нужны зрители… Мысль была отвратительной в своей пошлости, но, видимо, он лишился последних крупиц здравого смысла, так как подобное искушение судьбы заводило до дрожи в коленках. От ростовщика не укрылась его заинтересованность, и зрачки Голда расширились. Тонкие бесцветные губы растянулись в самодовольной усмешке, и он еще раз толкнулся бедрами вперед, заставляя пастора прикрыть глаза от мучительно-пряного удовольствия, сопровождающего ставшим знакомое трение о напряженную плоть даже сквозь слои одежды. Словно проверяя чувствительность Киллиана, он повторил движение, и наверняка шумное дыхание с лихвой выдавало нарастающий стыд пастора и еще больше его подстегивало. Перестав удерживать руку Джонса, Голд (прекрасно зная, что его жертва не будет пытаться вырваться), немного отстранился, чтобы втиснуть между ними ладонь. Уверенные пальцы с отточенной методичностью и преувеличенной неспешностью проследил контуры его члена, оттянувшего плотную ткань бесформенных черных брюк. Поглаживания были далеко не нежными, и поэтому более волнующими. От самого Киллиана ничего не зависело, и его удовольствие было лишь побочным эффектом демонстрации власти мужчины над ним. Обхватив длину ладонью и ритмично надавливая ее основанием на чувствительный кончик, Голд за несколько секунд заставил его затвердеть окончательно, как если бы в точности знал, что испытывает пастор и каким образом довести его до раздражающего нетерпения при минимальных усилиях. Удостоверившись, что Джонс все-таки последует приказу вести себя тихо, он ослабил хватку на его лице, чтобы провести по сомкнутым губам. Киллиан машинально приоткрыл их, впуская настойчивые пальцы и позволяя им скользить в такт манипуляциям левой ладони, сжимающей его. Голд издал короткий вибрирующий рык, когда влажный язык несмело коснулся вторгающихся в рот пальцев. Священник прикрыл глаза, осознанно повторяя движение, лизнув грубоватый узор кожи на мягких подушечках. В поощрение рука на его паху стала действовать более плавно, растягивая изысканную пытку и заставляя балансировать на грани ядовитого наслаждения. Чем старательнее его язык сплетался и ласкал предложенные пальцы, мягко посасывая и пытаясь втянуть их назад при поступательном движении, тем больше он был уверен, что сейчас Голд, потеряв терпение, надавит на плечи, принуждая стать на колени и повторить то же самое, цепко удерживая его волосы и настырно толкаясь, не давая возможности сделать вдох. Вместо этого, ростовщик удивил его, обхватив лицо слегка влажной ладонью и жадно накрыв его рот, требовательно лизнув покрасневшие губы и тут же отстраняясь, чтобы насладиться разочарованным вздохом. – И чья же теперь правда, отец Джонс? – скрипучий смешок только подчеркивал, насколько далеко пастор мог зайти в своей неизлечимой зависимости от этого человека. Понимая, что его нарочно дразнят, потешаясь над отзывчивостью, моральным бессилием и отсутствием какого-либо желания сопротивляться, Киллиан не испытывал ни малейшего раскаяния. Мысль о том, чем именно он занимается в храме, должна была бы повергнуть его в ужас, что вместо этого она приносила порочное удовлетворение. Разве лицемерное притворство при отсутствии веры не являлось куда худшим грехом? Он не хотел думать, какой жалкой была его покорность в поблескивающих глазах Голда, или что рано или поздно ему придется принять груз ответственности за свои поступки и их последствия. Он плавился от прикосновений, которые делали все прочее несущественным, от того, что он был безраздельно в центре внимания, его принимали, и хотя бы на десяток бесчисленных минут он был важным. А, если судить по самодовольному торжеству, смешанным с ехидством, ростовщику это импонировало не меньше. Мужчина бесцеремонно рванул его брюки вниз, нисколько не заботясь об их целостности, и болезненно сжав предплечье, толчком заставил его развернуться к стене. Киллиан не стал перечить, подложив под щеку свою ладонь, чтобы не оцарапаться о плохо отшлифованную отделку стен. Голд требовательно дернул его на себя, принуждая наклониться, и тут же вжался каменным членом под колючей тканью брюк в гладкую обнаженную кожу. Джонс поерзал, пытаясь привыкнуть к неудобной позиции или ускорить дальнейшие события, но ногти, впившиеся в его бедро, удерживали на месте. Кулак Голда, слегка влажный от слюны, на смену прохладному воздуху обхватил его напряженный ствол, резкими короткими рывками потирая твердую плоть под обманчиво бархатистой кожей. Священник прикусил губу, стараясь заглушить неуместное поскуливание, в то время как от незамысловатой ласки, сконцентрированной лишь в одной точке тела, подгибались пальцы на ногах, а каждый неуловимо быстрый поворот и усиленной давление вокруг головки отдавались россыпью колючих мурашек. Когда скольжение стало более легким из-за выделившейся смазки, Голд остановился. Плюнув на ладонь, он пробрался влажными пальцами между ягодиц, надавливая, пока тугие мышцы не поддались, позволяя проникнуть внутрь. Киллиан застонал, пряча покрасневшее лицо в сгибе локтя. Было не особенно удобно или приятно, но в то же время то, что это не было запланированным или отложенным на потом, компенсировало небольшой дискомфорт. Вместо движений вперед-назад, протиснувшийся второй палец раздвигал и растягивал. Бессознательно или намеренно пытаясь его наказать, Голд избегал прикосновений к простате, не тратя времени больше, чем было необходимо во избежание возможных травм. Шорох расстегиваемой молнии был неприлично громким, как и пластиковое шуршание разрываемой упаковки. Киллиан попытался обернуться, но все, что ему было видно – нахмуренное лицо Голда в обрамлении качнувшихся прядей волос. Переведя взгляд на пол, он заметил треугольник блестящей золотой обертки, но сопоставить, от чего она, пастор не успел. В ложбинку между ягодиц прижалось что-то теплое и скользкое, и, не давая возможности мысленно подготовится. Проникновение было достаточно сложным – как он ни пытался расслабиться, узкие стенки отказывались поддаваться. За его спиной Голд приглушенно чертыхнулся, толкаясь сильнее и заставляя Джонса сцепить зубы, когда жжение внутри него усилилось. На этот раз не было пауз или размеренного ритма, мужчина словно был одержим желанием проникнуть глубже, пометить его, заполучить полное безропотное подчинение. Вместо того, чтобы двигаться самому, горячие руки на бедрах Джонса резко потянули его на себя, вырывая из груди протяжный вздох, когда, задев то самое местечко, по спине пробежала волна дрожи. Он уже не был уверен, двигался ли он по велению ростовщика или же насаживался сам, раз за разом выгибаясь и царапая стену короткими ногтями, когда пульсирующее жаркое удовольствие сотрясало его на каждом нарастающем погружении. Голд то почти вколачивался в него, то переходил на неглубокие медленные толчки, от которых Киллиан извивался, желая получить больше. Член, налитый болезненной тяжестью, требовал внимания, но как только он потянулся, чтобы ослабить давление, мужчина сжал его локоть, удерживая от попыток делать что-либо без его ведома. – Даже не думай, – рыкнул Голд, и его левая ладонь плотным кольцом сомкнулась вокруг шеи священника, притягивая ближе и вынуждая выпрямиться, будучи прижатым к худощавому телу. – Ты кончишь, если я захочу и когда я скажу. Влажное дыхание опаляло скулу – единственное молчаливое доказательство, что мужчина не оставался равнодушным к происходящему. Хотя сам Джонс не мог устоять на месте, изнывая от нерастраченной энергии и потока приторно-горьких искорок удовольствия, у ростовщика, казалось, не было никаких проблем с балансом. В таком положении они могли только раскачиваться, уменьшив амплитуду до глубоких мощных выпадов. Голду, должно быть, было физически неудобно стоять без опоры на протяжении долгого времени – нога не могла не причинять боли – но он ни разу не обмолвился об этом. Возможно, его выдержку частично объяснял дискомфорт. Киллиану показалось, что прошла целая вечность, сознание плыло, цепляясь за детали – тянущая наполненность, тяжесть в паху, то ликующий, то разочарованный хрип, бешеная пульсация крови в висках, судорожно бьющееся сердце, пересохшие губы, конвульсивно сжавшиеся и тут же отпустившие его горло пальцы, редкий звук шлепка кожи о кожу. Даже достигнув пика, Голд оставался маниакально сдержанным, выдав себя только тем, он резко дернулся и замер на несколько секунд, рвано выдохнув, когда все прекратилось. Джонс боялся, что сейчас он отстранится, прикажет умолять или ждать до вечера, но, видимо, разрядка сделала Голда более покладистым. Все еще оставаясь внутри и не выпуская священника из извращенной пародии на объятия, мужчина потянулся к нему. Вместо привычного обхвата рукой, его пальцы заскользили по увлажненной смазкой коже с тыльной стороны, то и дело задевая натянутую уздечку и бархатистую головку. Единственным оказываемым давлением был собственный вес его члена на лакающей ладони, но этого было слишком мало. Киллиан безумно хотел кончить, но стимуляция была недостаточной, хотя, как в насмешку, низ живота скрутило в сладком предоргазменном спазме. – Давай, уже можно, – чертов соблазнительный голос, воплощение порока и жестокости, разрядом молнии заставил каждую клеточку тела отозваться эхом напряжения. – Я знаю, что ты хочешь. Ну же, кончи для меня. Невидимая нить натянулась до упора и лопнула, как если бы Голд действительно мог управлять его реакциями. Когда первая выплеснувшаяся жемчужная капля, сопровождаемая отчаянным стоном, устремилась вниз, Голд смилостивился и крепко сжал пульсирующий член пальцами, опустошая его до остатка и продлевая негу, пока любое прикосновение не стало невыносимым для обостренно-чувствительной кожи. Одновременно испытывая облегчение и тень разочарования от того, что все закончилось, Киллиан поспешно натянул брюки, и, только убедившись, что, судя по звуку, Голд сделал то же самое, позволил себе обернуться. – Не мешало бы прибраться, – участливо заметил ростовщик, убирая скомканный носовой платок в карман и кивая в сторону мокрого пятна на серой плитке. – Да и тебе стоило бы сменить одежду. Надеюсь, ты не заявишься ко мне в подобном виде? Кто-то может решить, что ты занимаешься чем– то… предосудительным. – Ты хочешь, чтобы я пришел? – несмотря на то, что именно Голд занимался с ним непотребными вещами, отец Джонс чувствовал, что начинает краснеть под вновь бесстрастным взглядом мужчины. – Не припомню, чтобы я освобождал тебя от прямых обязанностей. – Да, конечно. Ладно, я просто… – Иногда молчание предпочтительнее пустой болтовни, – назидательный тон так не вязался с едва заметным румянцем на впалых щеках – отпечатком недавнего занятия. – Э… Хорошо. Киллиан не мог сказать, злился ли Голд или просто не мог быть добродушным (или, по крайней мере, высказывать его) больше получаса. – Ты чего–то ждешь? Поцелуя на прощание? – встретив непонимающий взгляд, ростовщик закатил глаза. – Ты заслоняешь выход. – Прости, – Джонс поспешно сделал шаг вбок, давая мужчине путь. Глупо было надеяться, что его отношение хоть как-то изменится, хотя иногда складывалось впечатление, что Голд, занимающийся сексом – другой человек, ничего общего не имеющий с этим бизнесменом. – Я бы мог попросить тебя быть паинькой и не истязать себя лишними мыслями, но мы ведь знаем, что это ни к чему не приведет, правда? – задав риторический вопрос, ростовщик подцепил трость со скамьи. – Не опаздывай. Уход Голда на удивление никоим образом не повлиял на его душевное состояние. Тот мог сколько угодно делать вид, что ему все равно или вести себя, как бесчувственный чурбан, но пока тело окутывала сладкая истома, а разум жгла пряность воспоминаний, никакие слова не могли его задеть. Отец Джонс поспешно убрал следы произошедшего и вернулся домой, чтобы переодеться (к счастью, не встретив никого на своем пути). Чувствуя, что он не был готов вернуться в церковь, что повлекло бы за собой те самые мучительные размышления, о которых так презрительно отзывался Голд, Киллиан отважился делать то, чем не занимался уже столько лет – позволить себе лениться. Адреналин в крови поутих, но на месте не сиделось. Решив, что неспешная прогулка ему не повредит, Киллиан бесцельно направился в центр Сторибрука. И хотя пастор Джонс не обратил на это ни малейшего внимания, возле гостиницы «У бабушки» была припаркована ярко-желтая машина, которая не принадлежала ни одному из жителей города. Купив стаканчик кофе у официантки, которая окинула его неприлично долгим оценивающим взглядом, он направился к выходу, по пути задев незнакомую девушку. – Какого черта, приятель! – возмущенно воскликнула блондинка, оттягивая голубую блузу с расплывающимся пятном от пролитого напитка. – Это что, подкат такой? – Простите, мисс, но боюсь, не сей раз виной действительно моя неуклюжесть, а не злой умысел. – О, – стальные глаза пострадавшей скользнули по его белому воротничку. – Извините, святой отец, я не хотела быть грубой, – пробормотала она, вызвав невольную улыбку. – Это уже второй раз за день! – Мне действительно жаль. Я могу чем-то помочь? – Нет, я в норме, это всего лишь кофе. Хотя начинаю думать, что с моего появления меня преследуют неприятности. – Вы только приехали в Сторибрук? – не удержался он от любопытства, и девушка хмуро взглянула на него, словно колеблясь, стоит ли говорить правду или нет. – Да. Решила сменить обстановку, – уклончиво ответила она. – Надеюсь, к лучшему. – Угу. Слушайте, я пойду, попытаюсь это вывести, пока пятно свежее. – Конечно. Простите еще раз. – Ничего. Покидая кафе, Киллиан чувствовал себя довольно бодро, хотя виной этому мог быть кофеин. Он сам поверил в то, что сказал – перемены, чаще всего, к лучшему, хотя мы не всегда это подозреваем. К сожалению, он еще не понимал, насколько ошибался.