От лукавого

Голова раскалывалась, но боль была встречена с упоением - впервые за такой долгий строк в его существовании появилось что-то настоящее. Еще немного, и мужчину расщепило бы пополам - выдуманное и истинное неразрывно сплелось, проникая друг в друга и пуская корни, и моментами он был почти уверен, что частично сходил с ума, неспособный отличить воспоминание, искусно навеянное магией, от действительно пережитых событий. Растерянность быстро сменялась яростью, и следующее, что попало бы в руки Румпельштильцхену, было бы с остервенением сломано. Конечно, он ожидал этого, более того, в дни, которые предшествовали проклятию, он с упоением предвкушал гениальное исполнение отточенного плана - его восхитительно проработанного плана - но все же, не мог избавиться от чувства гадливости. Он был заперт в этом жалком месте больше четверти века, а еще хуже, он был пленником слабого человеческого тела: снова калека, снова зависим от чьей-либо помощи, если потеряет точку опоры. Эта высокомерная сучка отыграла предписанную роль, доказав свою одержимость и узколобость (зачем размышлять, если навязанная тебе идея привлекательнее голоса разума?), однако, выполнив часть сделки, успешно внесла в оговоренный расклад свои варианты. О, несомненно, Кора гордилась бы своей дочуркой. Румпельштильцхену удалось сделать то, к чему упорно шла сама ведьма: взрастить беспринципное чудовище. Тошнота неумолимо упиралась в кадык, прожигала горло и заставляла ядовитые мысли раскаленными иглами проникать в сознание. Вряд ли все можно было списать на стечение обстоятельств: чертова Реджина протащила сюда эту ненавистную мразь, но издевка была бы неполной, если бы ее ущербная фантазия не нарисовала более красочную месть. Колдуна (хотя, вряд ли он им являлся в этом блеклом сером мире) почти трясло, и он дёргано стер проступивший на лбу холодный пот, тщетно пытаясь выровнять дыхание. Наклонившись вперед, чтобы опереться на безупречно чистое стекло витрины, он поймал знакомое отражение лица человека, которым не был. Коллекция предметов, расставленных по периметру комнаты безо всякой логики, в порядке, который был понятен только мистеру Голду, неустанно провоцировала хаотичную пляску обрывков прошлого. Возможно, блаженное неведение было бы предпочтительнее замедленной пытке памяти. Лихорадочная идея, привлекательная в безудержной яркости, перед которой меркли иные порывы, подстрекала немедленно вернуться к месту его позора, в облупленную церквушку, и сжать пальцы на горле этого ублюдка до того, как он успеет произнести хоть слово. Зуд казался невыносимым: оборвать затянувшееся в веках биение сердца, чтобы с торжеством неотрывно наблюдать за тем, как стекленеет растерянный взгляд, как застывшее доверие и непонимание ласкают и освобождают накопившуюся застарелую злобу в Тёмном. Несмотря на то, что Крюк был зеркальным отражением самого себя - зажатый, тоскливо следующий за ним и отчаянно жаждущий похвалы и внимания, это было всего лишь обманом. Непохожесть только раздражала, и если копнуть глубже, то причиной отвращения отчасти служило то, что в этом неуверенном потерянном создании он мог узнать прошлого себя. Ошибки преследовали его сквозь миры и года. Никто не должен был узнать, что он касался этого человека, что он желал его, и, не имея за собой груз фальшивых воспоминаний ростовщика, Румпельштильцхен так бы и поступил. Мистер Голд, более сдержанное и размеренное альтер-эго, был не согласен с таким развитием событий. Убийство не принесло бы никакой пользы, кроме личного удовлетворения, но привлекло бы излишнее внимание. Спасительница - в его признании девушки той, кто снимет проклятие, недоразумения быть не могло - пока оказалась бесполезной. Она не была тем глуповатым героическим отпрыском ПсевдоПрекрасных, которого он планировал увидеть: в таком случае, играть на гипертрофированной браваде и чувстве справедливости превратилось бы в детскую забаву. Выстраданный плод истинной любви слегка его разочаровал - в ней была сила, но также и колючая замкнутость в сочетании с полным отсутствием веры... да во все, кроме убежденности в том, что весь мир ополчился против нее. Подобная позиция была естественной для сиротки (и, по совместительству, бунтарки), но такую личность редко можно было встретить в Зачарованном Лесу. Что же, если он и был способен на что-то без магии, то это было отличительное умение выживать (относительно успешное), выкручиваться и адаптироваться. Упрямство или несгибаемость Спасительницы, защищающие, как он подозревал, тонкую душевную организацию маленькой потерянной девочки, не делало ее исключительной или особенной. Ему, всего-навсего, предстояла более увлекательная шахматная партия. Следовало бы отрешиться от эмоций и начать планировать дальнейшие шаги. Даже будучи бессильным, накопленная в Сторибруке информация или доступ к базам данных этого мира могли бы помочь найти хоть какие-то крохи для обнаружения его сына. Однако разум все равно возвращался к пощёчине, которую с полным отсутствием какой-либо королевской утонченности преподнесла ему ученица: очутиться в постели с врагом по собственной же воле открывало новый виток презрения к себе и очередную страницу отравляющей ненависти к виновникам случившегося.

***

Было непривычно обнаружить дверь антикварного магазина запертой. На стук тоже не ответили сразу, но Киллиан мог поклясться, что заметил движение внутри лавки сквозь жалюзи. Ростовщик не мог его не слышать, но почему-то не спешил открывать - прошло не меньше минуты, пока в проеме не показался Голд. - Ты. Поразительно, сколько презрения можно было вложить в короткое слово, и несмелая улыбка сползла с лица пастора Джонса. Мужчина выглядел осунувшимся и уставшим, словно с момента последней их встречи для него прошло несколько бессонных дней, а не пару часов. Он опирался на трость сильнее, нуждаясь в поддержке больше обычного, до побелевших костяшек обхватывая блестящую позолоченную ручку, хотя вздернутый подбородок бросал безмолвный вызов любому, кто осмелился бы намекнуть или бестактно указать на его слабость. Бескровные губы были сжаты в тонкую полоску, как если бы он едва сдерживался, чтобы не произнести что-то более нелицеприятное, и, казалось, стоило разомкнуть их - и на волю хлынули бы беспричинное негодование и желчь. - Ты ведь сам сказал мне прийти, - Киллиан попытался сделать шаг вперёд, но вместо того, чтобы его впустить, лицо, прежде напоминающее восковую маску, скривилось, словно присутствие священника оскорбило его обоняние. - Планы изменились. - Какие планы? Почему? - Ответом его не удостоили, и смятение вперемешку с беспокойством заставило переминаться с ноги на ногу, чувствуя себя провинившимся. Неужели из них двоих именно Голд сожалел о случившемся сегодня утром? Раскаяние было невероятным предположением, но Джонс не мог придумать ни одной причины, чтобы заслужить холодный прием: раньше, если мужчина злился, он не упустил бы возможности поиздеваться, не скупясь на слова. Ростовщик наконец-то перевёл взгляд на него. Игра света сделала его глаза почти янтарными. Немигающие и презрительно суженные, чужие на знакомом лице, они были отстраненными, скрывая истинные мысли. - Да что такое произошло? Мужчина выдержал паузу, колеблясь, следовало ли посвящать Джонса во что-либо, но потом произнес: - Сегодня я встретил в городе девушку. Красивая. Блондинка. Она только приехала. - Да, я тоже ее видел, но какое отношение… - Ее зовут Эмма, - он задержал дыхание, ожидая реакции на свои слова, но Киллиан только пожал плечами. Имя незнакомки не имело значения, и никоим образом не было связано с тем, что его не пустили во внутрь, с пассивной враждебностью созерцая на пороге. Навряд ли ростовщик таким образом намеревался подчеркнуть внезапную заинтересованность в новоприбывшей туристке. - Голд, я не понимаю, - пастор старался говорить спокойно, кожей ощущая настороженность, вызванную непривычным поведением. - Куда тебе. Я на это и не рассчитывал. - Тогда что?.. - Ничего. Абсолютно, - сам тон противоречил сказанному, но растерянный Киллиан не нашел, что возразить или как, не нарываясь на холодную категоричность или елейную фальшь вежливости, расспросить, что произошло. - Ты впустишь меня? На лице, припорошенном пеплом серебристо-темной щетины, дернулся мускул, но спустя мгновение Голд сделал шаг в сторону, давай пройти. - Надеюсь, ты не задержишься, - процедил он брезгливо скривив губы, когда, неловко шагнув, Киллиан задел его рукавом. - Почему? Может, мы могли бы… - Нет, - отрезал Голд. - Ты ведь даже не дослушал, что я собирался предложить! - Мне заведомо неинтересно. - Зачем ты так? Сказал бы, что у тебя другие планы на вечер. - Это было бы враньем. - Тогда почему? - Неужели так сложно понять, что я не намерен тратить на тебя время? – со звенящей жесткостью отчеканил ростовщик и внутри отца Джонса что-то болезненно сжалось. Он не ожидал горячей встречи или каких-либо объяснений со стороны Голда, но и не думал, что тот станет делать вид, словно абсолютно ничего не произошло и события сегодняшнего утра были незначительными и обыденными. Что вообще подразумевалось под тратой времени? Мужчине не претило уделять внимание бессмысленной словесной перепалке или недостаточно завуалированным оскорблениям, ему не доставляло неудобств выделить часть рабочего дня на то, чтобы наблюдать за тем, как он будет ползать по полу, чтобы достать до самых отдалённых уголков, которые, если оставить незатронутыми, его обязательно тыкнут носом... Возможно, Голд просто устал или беспричинно раздражен, и пытается сорваться на нём. Жалкое оправдание давало почувствовать себя хоть немного лучше, даже, если сам мужчина никогда бы не признал свою неправоту. Притворяться и выгораживать его перед самим собой было поступком человека, не сумевшего сохранить ни капли самоуважения, но это и не было для него великим открытием. Попытка отгородиться и не воспринимать все лично ослабляла щемящее чувство обиды, и хотя бы поэтому обман был стоящим. - Тогда, я, пожалуй, начну? - стараясь, чтобы голос звучал ровно, и не смотря в сторону ростовщика, он отвернулся к подсобке. - Наконец-то хоть одна здравая мысль, - ехидно бросил ему в спину Голд, и Киллиан подавил желание втянуть голову в плечи. Он слишком остро воспринимал обычную (пускай и незаслуженную) критику только потому, что был эмоционально привязан и зависим от мнения этого человека. Невысказанная обида была лишь его проблемой, и он поступил также, как делал годы до этого - промолчал.

***

Он действительно ничего не помнил - никто бы не смог притворять настолько умело, и даже навязчивая подозрительность Румпельштильцхена молчала, не стремясь обвинить в наигранности молящие взгляды. Эта ничтожная тень, некогда хорохорящегося от осознания собственной неотразимости юнца, с благоговейным ожиданием следила за каждым его движением, особенно, когда лже-священник был уверен, что за ним не наблюдают. Двойник человека, которого он ненавидел бы в любом и каждом из его воплощений, напомнил ему о старом прозвище – крокодил. По иронии, именно так Голд и вел себя: то затаившись, чтобы приманить жертву, то встречая ее с неизменной ухмылкой, которая могла сойти за устрашающую и, скорее всего, именно поэтому притягивала падкого на авантюры пиратишку. Интересно, осталась ли в нем частичка того, бывшего сорвиголовы, который сначала действовал, а потом задавал вопросы, распаляя одержимость местью Темному чредой предсказуемых неудач? Пожалуй, взгляд был прежним. Румпельштильцхен помнил эти глаза, влажные и слегка прищуренные, когда его когтистая огрубевшая ладонь сжимала гладкое, шелковисто-горячее сердце, неосознанно оттягивая тот миг, когда с тихим хлюпом отделив его от грудной клетки и, не отрывая взор от искаженного агонией ужаса лица, его можно будет так сладко, так привычно сжать, пока мягко пульсирующий мускул не поддастся по напором магии, превращаясь в хрупкий слепок жизненной силы, мельчайшей пылью растворяясь в воздухе. Былое ликование едва ощутимой дымкой дразняще таяло на языке, и Румпельштильцхену до ломоты захотелось снова пережить этот пьянящий момент власти, которая неутомимо брала то, что ей хотелось, и поглощала то, что ей причиталось. Было бы неразумно полагать, что, утратив способность воздействовать на окружающих при помощи волшебства, он не мог причинить боль. В конце концов, ему нужна разминка перед Спасительницей. Перспективы долгожданной мести, не вполне сформировавшейся, но такой многообещающей, пробуждали в нем кипящий азарт. Голду не требовалось прикладывать усилия, он сам или его подкорректированное проклятие уже сделало большую часть работы: порочное зернышко жажды запретного давно укоренилось в голове Крюка, и он был восхитительно убежден в том, что инициатива в метаниях между заветным и запретным принадлежала ему. Румпельштильцхену оставалось дергать за ниточки, наблюдая за тем, как его враг истязает себя сомнениями, подавляя свои стремления только для того, чтобы в конечном итоге поступить наперекор инстинктам. Скорее всего, ему просто остается подождать удобного момента, чтобы захлопнуть ловушку, и сдерживать желание брезгливо оттереться каждый раз, когда Крюк окажется слишком близко.