От лукавого

Если судить по кричащим газетным заголовкам, в городе ежедневно развивалось как минимум одна вызывающе-тривиальная драма. Несмотря на то, что Киллиан мало с кем общался (под мало подразумевалось полное отсутствие собеседников, если не брать в счет поредевшие короткие реплики Голда), даже в самом воздухе чувствовались перемены. В тот короткий промежуток времени, который требовался, чтобы дойти до антикварной лавки, священник успевал отметить, насколько более оживленными казались люди, все чаще встречавшиеся ему на пути, вместо того, чтобы привычно сидеть по домам. Пару раз за прошедшую неделю он столкнулся с девушкой, на которую так неуклюже пролил кофе в их первую встречу – Элла или Эмма, кажется – выходящей из магазинчика ростовщика. Он не имел ни малейшего представления, что она собиралась приобрести у Голда, и, скорее всего, требуемого товара у мужчины не было: блондинка обычно выглядела растерянной или разозленной, что, само собой, приводило Голда в отменное расположение духа. В какой-то мере отцу Джонсу было неприятно. Раньше его персональное затхлое лимбо гармонировало с общим настроением, теперь же он чувствовал себя отодвинутым жизнью на задний план. С неясной жаждой действий было не так легко примириться, хотя он искренне не понимал, каких изменений требует его подсознание. Голд с колоссальным упрямством, которому позавидовало бы любое вьючное животное, гнул линию “ты не больше, чем уборщик”. Конечно, в этом не было ничего постыдного – работа не хуже, чем другая – но ростовщик скользящим надменным взглядом четко давал понять, что он думает о подобном роде занятий. Поначалу чувствуя себя подавленным, теперь Киллиан всеми силами старался унять раздражение и непонятно откуда появившееся растущее желание хорошенько встряхнуть ростовщика. Он силился его понять, но к каким бы выводам он не пришел, в итоге результат был неутешительным: нарочно или нет, Голд методично портил все то, чего они могли бы достичь, словно он был зависим от страданий другого человека. Звучало не очень убедительно, как и большинство мыслей, облаченных в слова, и, посмей он заикнуться о подобном, его тот час же высмеяли, как вновь взвалившего на себя роль жертвенного агнца. Теорию Киллиана подтверждало даже то, что в данный момент он смиренно натирал полиролью ряд полок в подсобке, безделушки с которых предусмотрительно были убраны в коробки. Задание абсолютно бессмысленное, если задуматься (кто вообще видел эти полки?), но не такое уж и тягостное, если не считать того, что он весь пропах ореховым маслом. Складывалось впечатление, что Голд не знал, чем его занять, и только из вредности придумывал поденную работу, заниматься которой требовалось в неудобной позе, наклонившись или прогнувшись, чтобы достать до дальних уголков – в том, что качество выполнения проверят, сомнений не возникало. Моргнул свет и через мгновение погас полностью. Пока Киллиан слепо щурился, давая глазам возможность привыкнуть к полумраку, едва разбавленному угасающим вечерним светом, пробивающимся сквозь небольшое окно, слева от него послышались шаги Голда. – Это надолго? – спросил Джонс, обращаясь больше к себе, чем к ростовщику. – Я похож на пророчицу? – фыркнул тот. Послышался шорох открываемого ящика. Голд либо отлично ориентировался в своей лавке, либо относительно неплохо видел в сумраке. – В домах через дорогу тоже темно, а надеяться на чью-либо смекалку и скорый запуск аварийного генератора не приходится. Раз уж не видно ни зги, можешь проваливать, закончишь завтра. – Действительно необходимо было использовать именно это слово? – Какое? Аварийный генератор? – «Проваливай», – недовольно повторил Киллиан, подражая манере Голда глухо растягивать слова, когда он был раздражен. – Оно пробудило в тебе задатки лингвиста или ты просто решил сделать мне замечание? – несмелый шарик огонька на конце спички никак не желал передаваться фитилю свечи, но после второй попытки упорство одержало верх. Пастор встал, как если бы мягкий золотистый свет манил ближе, но его прервал насмешливый голос: – Не обольщайся, это не попытка создать романтический настрой. Я уже сказал, что ты можешь идти. Это слово тебе нравится больше? Тени и колеблющийся огонек полупрозрачной свечи не льстили ростовщику – его лицо казалось жутковатой неживой маской, отлитой из воска, на которой лишь темные, опасно поблескивающие глаза оставались подвижными. Отец Джонс испытывал что-то сродни трепетному восхищению и, одновременно, беспокойству. Инстинкт подсказывал, что ему, и правда, было бы лучше убраться отсюда, но он не сдвинулся с места. – Ты боишься, – тихо, но уверенно произнес он, однако, вопреки ожиданию, выражение лица собеседника не изменилось. – Очень любопытно. И что же может нанести мне вред, кроме твоих умственных потуг? Киллиан отмахнулся от очередной колкости, расценивая ее как индикатор своей правоты. – Ты боишься оказаться слабым. – Ох, неужели? – Если ты подпустишь кого-то к себе, то тебя смогут использовать… – Как интересно. – …или ты в их глазах уже никогда не будешь таким бездушным и всемогущим. – Ты что, эту речь записал на бумажке и выучил? – откровенно издеваясь, процедил Голд, но Киллиан не слушал. – На самом деле, ты просто не можешь поверить, что кто-либо способен по-настоящему принять тебя, не имея за этим иных побуждений. – Ну, хватит, – зло выплюнул Голд, поведя плечом, словно пытаясь отряхнуться от неугодных слов. – Очень драматично и проникновенно, но на кой черт ты мне это говоришь? – Потому что я действительно так считаю, – задержав дыхание и чувствуя, что позволяет себе лишнее, Киллиан невесомо накрыл своей ладонь ростовщика на изогнутой ручке трости. Голд оцепенел, но быстро пришел в себя, когда подушечка большого пальца аккуратно скользнула по коже, и стряхнул руку священника. – Пересчитай, потому что в твоих рассуждениях явно ошибка. – К тому же, над тобой висит угроза ожиданий, что каждый твой поступок должен превосходить последний, но это не так. Голд издал звук, который мог сойти за приглушенный смешок и подавляемый стон разочарования. – Не думай, что ты особенный – меня не раз пытались просветить, рассыпаясь в доказательствах моей ранимости и чуткости. – Значит, они делали что-то не так. – А ты твердо решил, что на этот раз будет иначе? Джонс знал, что ростовщик над ним потешается, но все же кивнул. – Конечно. Я готов сделать все, что потребуется. – Опять самопожертвание? Наверное, виной была неуемная тяга к переменам, препятствующая способности критично мыслить, или знание того, что он может говорить и действовать более свободно благодаря тьме, частично скрывавшей его лицо. Даже вопреки словам Голда к нему хотелось прикоснуться, погладить ткань пиджака и такую мягкую по сравнению с ней кожу, стереть напускную неприступность и жесткость. Пастор легонько наклонился вперед, но Голд увернулся. – Давай без прелюдий, дорогуша. Что тебе нужно? – Не мне, – возразил Киллиан. – Иди сюда. Небольшая кушетка слева от них была свободной от хлама, и, демонстрируя непривычную покладистость и сговорчивость, Голд опустился на нее, повинуясь неуверенному приказу священника. Ростовщик молча оперся о стену – узкая кушетка заканчивалась как раз под его коленями, и, склонив голову набок, с любопытством ожидал дальнейших действий. Киллиан избегал смотреть в глаза, хотя, так как свеча стояла на столе за его спиной, большинство света приходилось на ростовщика, и навряд ли тот мог так же хорошо видеть его. Медленно, не рассчитывая на отсутствующую природную грацию, он опустился на колени, подогнув ноги под себя и опираясь на пятки. «Хорошо, хоть пол чистый», – мелькнула нервная и абсолютно неуместная мысль, пока он, обхватив рукой тяжелое древко трости, отложил ее в сторону. Голд не препятствовал ему, но и особого участия не проявлял, пристально и молча оценивая его действия. Пытаясь собрать вместе уплывающие мысли и настроиться, Киллиан осторожно провел рукой от колена к бедру, следуя большим пальцем по проступающей строчке шва на внутренней стороне и слегка сминая ткань. Так, ладно, ему же было сказано без прелюдий. Наклонившись вперед, он проследовал ладонью выше, накрыв пах и аккуратно сжав, прослеживая контуры того, что скрывали брюки. Пальцы приподняли полы пиджака, потянулись сначала к металлической молнии, позволив ей плавно скользнуть вниз, а затем принялись за пояс, вытолкнув его сквозь холодящую кожу пряжку. Тишина, если не считать шелеста одежды, была угнетающей. В поисках одобрения Киллиан поднял голову, наткнувшись на гипнотизирующий немигающий взгляд, от которого во рту мгновенно пересохло, и он облизнулся, запоздало осознав, что это могло быть принято за дешевую попытку соблазнения. Голд расстегнул пиджак, но кроме этого оставался безучастным молчаливым зрителем. Он ни капли не был возбужден и это неприятно царапнуло по без того деформированному самолюбию – его намерения не могли быть истолкованы превратно, неужели ростовщик ни капли не жаждет навязанных прикосновений, неужели не испытывает ни искорки предвкушения? Вопреки собственным заверениям, сейчас именно Киллиану хотелось неуместных заверений в том, что его принимают, и он подавил глупое желание уткнуться носом в колени и просто слушать едва уловимое тиканье напольных часов, притаившихся за кассовым аппаратом в смежной комнате, тщетно стремясь найти умиротворение в иллюзии близости. Боже, насколько он и вправду жалок. Прогоняя накатившую тоску, отец Джонс пытался не думать о себе (в конце концов, большую часть времени он и без этого поглощен своей меланхолией) и полагаться на невыдуманные чувства. Он ощущал жесткость пола, в который упирались его колени, слышал свое неглубокое дыхание и чувствовал обволакивающее тепло чужого тела, просачивающееся сквозь ткань официального костюма. Наверное, это максимум доступного подобия уюта, которое сможет принять его тщательно охраняемый ограниченный мирок, в котором навряд ли нашлось бы место для двоих, но смутная тревога гложет изнутри, заставляя малейшее движение воспринимать с опаской и настороженно анализировать свои вымученные попытки сделать что-либо правильно. Киллиан осторожно касается языком мягкой кожи, проведя влажную дорожку вверх, настойчивее, когда в ответ на его манипуляции не раздается ожидаемый вздох. Пальцы оттягивают ткань брюк дальше, чтобы дать больше доступа, но он не спешит, концентрируясь на плавных повторяющихся движениях. Плоть под его языком твердеет и становится более упругой от прилива крови, придавая уверенности, и, бережно обхватив ее губами, он поднимает глаза вверх. Замешательство на лице Голда испаряется так быстро, что Киллиан списывает его на игру теней и воображения, и мужчина склоняется над ним, со зловещей пристальностью наблюдая за попыткой вобрать глубже набухший член. Складывается впечатление, что пастор недостаточно старается. К языку, методично, но тщетно пытающемуся отыскать наиболее восприимчивые к ласкам местечки, прибавляется рука. Он только единожды слышит, как Голд коротко выдыхает сквозь зубы, когда пальцы Джонса, неуклюже скользнув по влажному стволу, слишком резко и болезненно натягивают уздечку, но кроме этого, мужчина сохраняет обескураживающее спокойствие. Прикрыв веки, священник пытается представить себя на его месте – шелковистое тепло обволакивающего рта, подушечка большого пальца, ритмично массирующая чувствительный ствол в унисон плотно сомкнутыми губам… Низ живота мягко пульсирует и зарождающееся возбуждение заставляет ерзать на месте. Позволив головке упереться в нёбо, он дразнит обманчиво-гладкую кожу, скрывающую изумительно твердый стержень, потирая ее шершавым языком, но накопившаяся тянущая боль в мышцах челюсти подсказывает, что даже такая передышка довольно утомительна. Неохотно выпустив его изо рта, он компенсирует изменившийся темп, сжимая пальцы в более плотное кольцо. По-хозяйски запуская руку в отросшие волосы на затылке, Голд ощутимо тянет его голову вниз и одновременно надавливает, призывая подвинуться ближе. Восторг и первобытный стыд смешиваются, когда ростовщик почти насаживает его обратно, бесцеремонно проталкиваясь внутрь порочно-горячего рта с приглушенным стоном торжества. Он перехватывает ладонь Джонса, направляя себя, и хотя худощавое лицо полускрыто спадающими волосами, твердая рука не ослабляет захват, вынуждая оставаться в неудобной позе с запрокинутой головой. Киллиан сжимает костлявое колено Голда, стараясь расслабиться и довериться – он не толкается слишком глубоко, давая возможность дышать, но все же предпочитает действовать более жестко и стремительно, раз за разом погружаясь в тесную влажность губ. Относительная безучастность будоражит, и вместо того, чтобы чувствовать себя марионеткой, эгоистично используемой для искаженного самоудовлетворения, Киллиан упивается осознанием того, что именно он является виновником сбитого дыхания и дрожи, которая пробежала по руке Голда. Собственное нерастраченное возбуждение заставляет воспринимать все ярче, и он напряжен не меньше, чем предельно твердый член, вибрирующими толчками давящий на язык. Как только он считает, что подстроился под рваный ритм, гонка за разрядкой прекращается. Влажный кончик шлепает по лицу, а затем, сопровождаемые опустошающим рыком, первые вязкие капли обжигают кожу, еще и еще, заменяя те, которые успели скатиться по щеке. Он хочет запомнить ростовщика таким – не сдерживающимся, ликующим, открытым в момент безумно-пряного наслаждения, с тусклой гордостью понимая, что именно он послужил этому причиной. Словно пытаясь удостовериться в реальности случившегося, пальцы Голда зачарованно очерчивают его скулы, и отец Джонс ободряюще улыбается, не смотря на вернувшееся смущение. Однако мужчина продолжает елозить по его щеке, скорее, размазывая сперму, чем пытаясь ее стереть. Киллиан пытается увернуться, но рывок за волосы удерживает его на месте, а Голд, зловеще оскалившись, все так же методично втирает липкую жидкость в его лицо, покрывая губы, подбородок и щеки, ухмыляясь шире, чем сильнее барахтается его жертва. – Перестань! – надменность, сквозящая в жесте, призванном быть унизительным, отравой разъедает изнутри. Киллиану удается вырваться, и он инстинктивно пятится подальше, поспешно утираясь рукавом, в то время как Голд, перенеся вес на левую ногу, вместе с тем вальяжно подымается, небрежно застегивая брюки. – Что такое, дорогуша, тебе ведь все нравилось? – нараспев произносит ростовщик и священник мотает головой, надеясь прочистить мысли. Он не знает, как объяснить, что чувствует, и почему удовлетворение сменилось сжимающим внутренности жгучим стыдом пополам с мрачным предвкушением неприятностей. – Право, я уже перестал надеяться, – продолжил Голд, не дожидаясь ответа. – Н-на что? – следовало бы подняться, но затекшие мышцы ног покалывает, и пастор опасается, что в отместку за поспешное движение их схватит судорога. – Что ты хоть в чем-то можешь быть хорош, – мужчина разгладил манжет рубашки, держась так, словно речь шла о чем-то невыносимо утомительном, и он поддерживал беседу исключительно из-за укоренившихся правил хорошего тона. – Я не раз задавался вопросом, неужели мне вправду настолько скучно, чтобы уделять время такому ничтожеству, как ты. – Нет, – хрипло возразил священник, не веря тому, что сказанное не являлось причудливой насмешкой его воображения. – Естественно, нет, – соглашаясь, кивнул Голд. – Невзирая на то, каким жалким и отвратительно предсказуемым ты был, моментами это меня забавляло. А раскрой ты свои задатки таланта раньше, мы внесли соответствующие изменения в наши… договоренности. – Зачем ты мне это говоришь? – горечь подступала к горлу, но отец Джонс всеми силами пытался казаться спокойным. Это неправда, Голд не может так поступить, перечеркнув предыдущие месяцы и окрестив их фальшь. – Наверное, потому, что мне надоело, – пожал плечами ростовщик, как если бы ранее не задумывался над мотивами своих рассуждений. – Раз ты так любезно высказал домыслы обо мне, следует, в свою очередь, быть искренним, – не глядя, подцепив с кушетки трость, он сделал шаг вперед, нависая на съёжившимся мужчиной на полу. – А правда в том – хотя, бесспорно, ты и сам об этом знаешь – что никто и никогда, пребывая в здравом уме, не выбрал бы тебя в качестве заинтересовавшего объекта благосклонности. Голд непринужденно наклонился, протягивая руку в карикатурном жесте помощи. – Тогда мне стоит поблагодарить тебя, не так ли? – зло выплюнул Киллиан, демонстративно отворачиваясь, чтобы поняться на ноги самостоятельно. – Я рад этому долгожданному проявлению логики, – все тем же покровительственным тоном парировал ростовщик, и, не оборачиваясь, пастор застыл. Впившееся в ладонь ногти сжатого кулака красноречивее всего свидетельствовали о том, что происходящее реально. Его начинало трясти, а глаза жгло от обиды, которую он не мог высказать, не выставив себя на посмешище еще больше. – Эй, – раздалось позади него, и если судить по голосу, Голд старался подавить рвущееся наружу презрительное фырканье. – Ты не планируешь для начала умыться? Не хочется, чтобы к моей безупречной репутации прибавились предосудительные сплетни. Скрежещущий визг дверного колокольчика за его спиной резанул по нервам, и Киллиану пришлось идти почти вслепую – мир вокруг него расплывался, но, ладонь, мешающая истеричным всхлипам потревожить недвижимый покой улицы, оставалась абсолютно сухой.