От лукавого

Хотя виной всему было его сентиментальное воображение, Киллиан не мог сделать полноценный вдох. Глубоко загнанная острая боль, поселившаяся слева между ребрами, тисками сжимала грудь, не давая возможности выровнять дыхание и вырывая из горла загнанные хрипы. Захлопнув за собой входную дверь дома, он бессильно сполз по ней, проклиная собственную слабость и подрагивающие в судороге пальцы. Сейчас его побег казался глупым. Следовало остаться и выплеснуть хотя бы частичку той отчаянной злости, которая свинцовым ядом расползалась по венам, отравляя его. Киллиан мог столько всего сказать, но, тем не менее, предпочел трусливо оставить последнее слово не за собой. Хотелось дать выход эмоциям – закричать, что-нибудь разбить или постыдно расплакаться, чтобы избавиться от накапливающихся ненужных терзаний, но он не мог пошевелиться. Возможно, действительно было бы лучше несколько дней ничего не делать, просто лежать, отключившись от внешнего мира и собственных мыслей, в конце концов, никто бы не заметил его отсутствия, а Голд навряд ли бы явил сюда свою драгоценную тушку, чтобы напомнить ему об уборке. Или наоборот, пришел бы позлорадствовать. От мыслей о ростовщике начинало мутить. Он сам пропах им – едва уловимый мускус одеколона и пряные нотки секса тонули в доминирующем аромате полироли, и Киллиану просто необходимо было стереть след от прошедшего хотя бы с кожи, если не удастся убрать воспоминания. С усилием оттолкнувшись от двери, он тяжело поднялся, придерживаясь за косяк на случай, если к тошноте прибавится еще и головокружение. Чувствуя себя стариком, он медленно и почти нерешительно поплелся в ванную, после секунды раздумий щелкнув выключателем. Проточная вода была холодной настолько, что покрасневшие пальцы почти сразу же потеряли чувствительность, но он с остервенением и одержимостью раз за разом пропускал между ними хлипкую полоску когда-то толстого бруска мыла. Киллиан зажмурился, когда лица коснулась холодная ладонь, показавшаяся ему чужой. Привычные движения не смогли стереть старые черты лица, но это не означало, что попытка того не стоила. Только когда все еще влажную кожу стянуло от мыла, он, еще раз плеснув на себя отрезвляюще колючей водой, осмелился закрутить кран и поднять глаза на свое отражение. Не исключено, что вода действительно забрала с собой часть тревог и прочистила голову. Киллиан в зеркале, несмотря на покрасневшее лицо, воспаленные глаза (чертово мыло, не иначе) в обрамлении слипшихся ресниц и влажную челку, вовсе не выглядел жалким. Более того, невзирая на внутреннее смятение, отражение не было расстроенным или потерявшимся, он показался себе целеустремленным и злым. Только на кого, себя или Голда? То, что ростовщик - закоренелая сволочь, было известно обоим (забудешь тут, когда это постоянно подчеркивалось всем, от разговора, до жестов). Вопрос в том, почему он раз за разом тянулся к нему, против доводов рассудка (в котором напрочь отсутствовал здравый смысл), игнорируя предчувствия и с замиранием трактуя любой знак в свою пользу, словно ручная собачонка. Видимо, именно это и имел в виду Голд, сравнивая его с псиной. Противно. Сколько раз пресловутые грабли должны треснуть его по лбу, чтобы впечатать простую истину: он никому не нужен. Очевидно, бесконечное количество раз плюс еще один, когда это снисходительно швырнут ему в лицо. Схема «сам полез – сам получил» выводила из равновесия и безумно раздражала, но была все же лучше, чем погружение в трясину жалости к себе. Требовалось что-то сделать вместо того, чтобы тупо пялится в зеркало. Пошарив в кармане брюк, небрежно переброшенных через спинку стула, Киллиан выудил пачку сигарет – ту самую, которую он украдкой приобрел у вечно недовольного продавца. На пороге дома было зябко, но хладнокровие сейчас ему бы не помешало. На этот раз зажигалка безропотно выдала трепещущий огонек – сказывалось благотворное пребывание в руках Голда? Он коротко затянулся и, вопреки привычке и правилам приличия, смачно выругался, подобрав мужчине довольно-таки нелестный эпитет, окутанный табачным дымом. Терпкий горьковатый привкус на языке на удивление эффективно успокаивал, в тандеме с тлеющим красноватым кончиком сигареты даря почти умиротворение. Что именно так задело его в словах Голда? То, что они стали более жестоким отражением его собственных мыслей, или то, как целенаправленно они были произнесены? Естественно, все можно было бы списать на шутку, вот только когда мужчина делал что-либо необдуманно, не прикрываясь корыстным умыслом и не продумывая поступки на шаг вперед? Ничего унизительного, в общем-то, и не было: если задуматься, то язык Голда побывал на его теле в местах и похуже. Мстительная мысль, тем не менее, не особо развлекала. Обиду он чувствовал именно потому, что таковой была задумка ростовщика. Он хотел оскорбить и высмеять, ему доставило удовольствие ударить по больному в момент, когда этого не ожидали, и, вероятнее всего, он упивался тем, какой эффект произвели его слова. Вся эта ерунда оставляла ему только два варианта: смириться и проглотить мерзкое отношение к себе, что и ожидает от него Голд, или же что-то сделать. С первым вариантом было все ясно: забыв о существовании такого понятия, как гордость, он может продолжать делать вид, что все в порядке. Какая разница, что именно он будет испытывать наедине – тоску, перемежающуюся моментами бессильной злобы и презрения к себе, или, снова наплевав на логику, потянется к несуществующему теплу этого человека, чтобы насытить собственную жажду внимания. Вторая возможность, эфемерное «что-то» расплывалось в его мозгу так же, как и колечки выдыхаемого дыма, но до того, как Киллиан докурил сигарету, в его голове уже сформировался достаточно здравый план. Ему нужно уехать. Перевернуть страницу жизни, притвориться, что не было этих лет в Сторибруке, сменить обстановку и дать шанс новому себе избавиться от бремени прошлого, или хотя бы внушить, что это возможно. «Что бы сказала Мила о еще одном трусливом бегстве?», вкрадчивая мысль настойчиво скреблась на задворках сознания, но было поздно обращаться к своей рациональной стороне. Мила, в первую очередь, никогда не позволила бы с собой так обращаться. Невесомая улыбка, помимо воли, растянула уголки губ. Его сестра не постеснялась бы ворваться в лавку и устроить ее хозяину скандал, если бы ей хоть на секунду показалось, что с представителем семейства Джонс обращаются неподобающим образом. Легкое веселье пропало так же быстро, как и появилось, оставив за собой пустоту. Мила была мертва, и вряд ли достойно хотя бы мысленно впутывать ее в эти отношения, которых и быть-то не должно. Проблема была в том, что до ближайшей автостанции ему придется добираться пешком. Брать машину напрокат означало самому сесть за руль, а Киллиан предпочел бы этого не делать. На то, чтобы собрать пожитки, ушло около получаса – кроме одежды, нескольких книг и средств гигиены у него не было по-настоящему личных вещей. Добравшись до Бостона, он сошлется на то, что не смог дозвониться – это было правдой – и согласовать необходимость новой арендной платы, которая была значительно выше. Плюс он сможет подать прошение о переводе, а с учетом того, что ему нужен очередной отдаленный провинциальный городишко, вряд ли ему откажут. Оставался вопрос в том, когда ему следует двинуться в путь. Пройти пешком 7 миль не такое уж затруднительное задание, с учетом того, что дорога, в основном, прямая. Если ему повезет, завтра кто-нибудь составит ему компанию, также направляясь прочь из Сторибрука. Киллиан вздохнул и перевел взгляд на настенные часы. Короткая стрелка едва добралась до отметки 11. Странно, что прошло так мало времени, казалось, что сейчас глубокая ночь. Что же, если поступать безрассудно, то почему бы не идти до конца? Отличный способ завершить вечер импульсивных деяний. В общем, было не так уж и поздно. Потратить пару часов на то, чтобы дойти до вокзала и поймать один из регулярных рейсов на Бостон казалось намного привлекательнее, чем встреча с Голдом завтра. В том, что она состоится, Киллиан не сомневался – тому наверняка захочется втереть сегодняшний позор, желательно, при свидетелях. Ростовщик явится в церковь напомнить о том, как под его руками плавилось и становилось податливым тело пастора, или как он мог лишь парой слов заставить его сделать все, что угодно, или… Невысказанные будущие насмешки горячей вспышкой возможного унижения вибрировали под кожей, и пальцы сами собой сжались в кулак. Если не отвечать на провокации Голда, с него станется предать огласке их связь, оставшись в стороне от скандала. Что мешает ему дать наводку местным репортерам или намекнуть мадам мэр о том, что отец Джонс вовсе не такой благочестивый отшельник, каким хочет казаться? Хватит. Он ни секунды больше не обязан оставаться в этом прогнившем городе, где большая половина имущества была скуплена ростовщиком, а души жителей принадлежали мисс Миллс. С надеждой на то, что трехсот долларов вполне хватит на первое время или, как минимум, на дорогу, Киллиан набросил куртку и, не потрудившись запереть дверь, вышел на улицу. С каждым шагом чувство, что он принял правильное решение, только крепло. Идти оказалось на удивление легко. Он не оборачивался, и чем дальше уходил от безлюдных улиц, продвигаясь к черте города, тем свободнее было на сердце. Ночь, окружившая Киллиана мягкой ватой темноты, приглушившей посторонние звуки, не была чернильно-темной, хотя, возможно, его глаза быстро адаптировались к скудному освещению, позволяя различить оттенки сизого, глубокого синего и полутона серого. Переменчивый ветер, то дерзко ерошащий волосы, то несмело и игриво ласкающий лицо, вместе с бодрящей прохладой и свежестью приносил непривычное спокойствие. Наконец-то дышалось просто, смолистый запах хвои и прелых листьев приятно щекотал ноздри, хотя в юности Киллиан предпочитал открытые пространства и зыбкую соленую гладь моря. Рано или поздно мы все отказываемся от того, что любим. Дорога свернула резко влево, и священнику показалось, что неподалеку он заметил столб и отражающую свет табличку, приветствующую покидающих горожан и тех, кто въезжал в город. Конечно, он не был уверен, что уже приблизился к границе Сторибрука, но, тем не менее, он был рядом со знаком, отмечающим какой-то отрезок пути. Считая уже своеобразным успехом то, что он не заблудился и вышел на, вероятно, правильную дорогу, мужчина ускорил шаг, чтобы побыстрее добраться до указателя и проверить свою догадку. Справа от плотной мглы на обочине отделилась ее частица и, неспешно ступая, остановилась на линии разметки. «Собака или что-то в этом духе», предположил отец Джонс, инстинктивно замедляя поступь, однако приглядевшись, он решил, что, пожалуй, существо было слишком большим для потерявшегося или одичалого домашнего питомца. Животное, заинтересованное присутствием постороннего на его территории, повернуло голову в сторону чужака. Сверкнули алым два круглых глаза на вытянутой морде, и Киллиану стало не по себе. Он замер, раздумывая, стоило ли подождать, пока предполагаемый волк уберется восвояси, или же, если судить по дружелюбности, животное не опасно. Джонс пытался вспомнить, как следовало вести себя в подобных случаях, но скудные познания о дикой природе мало на что годились. Кажется, нельзя поворачиваться к зверю спиной, желательно не поддаваться страху и создать впечатление, что вы выше его. Или эти рекомендации годились только для медведей, а для волков требовался иной подход. На шаг вперед неожиданный попутчик развернулся к нему всем корпусом, еще на один – оскалился, чтобы продемонстрировать опасно длинные клыки (глупая затея, учитывая, что в темноте Киллиан скорее мог представить их, чем действительно увидеть) и глухо зарычал. Понимая, что продвижение вперед было ошибкой, мужчина попятился, не сводя глаз с волка. Хотелось инстинктивно выбросить вперед руку, чтобы остановить его, но перспектива остаться без последних пяти пальцев не радовала. Даже двигаясь в противоположном направлении, привлекши внимание животного, отступление не показалось тому приемлемым продолжением знакомства. Волк засеменил к нему, ускоряясь, когда расстояние между ними становилось все меньше и меньше. Паника и страх ледяными пальцами впились в загривок Киллиана, но одновременно с этим сердце ухнуло вниз, когда он уловил шуршание колес на асфальте. Автомобиль. Волк, однако, повел себя странно – посторонний звук не отпугнул его, а только заставил перейти на бег. Наплевав на логику и советы, которые едва помнил, Киллиан развернулся и побежал. Спасительный свет фар никогда не был таким желанным, и вряд ли когда-либо в жизни он бежал с такой же прытью. Джонс выскочил из-за угла, подняв руки и, полуослепленный, крикнул, чтобы привлечь внимание водителя. Удар застиг его врасплох, а пальцы упрямо пытались ухватиться за пустоту, зная, что падение неотвратимо. Звенящая тишина больно ударила по барабанным перепонкам и, словно со стороны, он чувствовал, как тело некрасиво изогнулось прежде, чем сломанной куклой рухнуть назад. Киллиан поморщился, ощутив, как что-то внутри хрустнуло и сместилось. Он успел отрешенно подумать, что так, а не съеденным, его хотя бы смогут опознать, а затем окружающая тьма густым потоком надавила на глазницы и влилась в его сознание.