От лукавого

Растянувшееся бездействие, вопреки ожиданиям, вовсе не стимулировало его воображение, и большинство времени Киллиан проводил в состоянии полудремы, скрашенной полным отсутствием мыслей. Виной тому могли быть таблетки (вытянутая белая до завтрака, две бледно-розовых под язык после ужина, противная желтая капсула вместе с едой), или же простое нежелание сознательно бездельничать. Да и о чем было размышлять? Жизнь потечет так же, наверное, не было смысла повторять попытку трусливого бегства – отправившись куда-либо, так или иначе, ему не уйти от себя. Киллиан пребывал в почти идеальном спокойствии. Первая встреча с Голдом была неприятной, но он все-таки смог дать отпор ростовщику. Если бы тот действительно хотел поиздеваться и насолить, то не упустил бы возможности навещать Киллиана, пока тот был унизительно фактически прикован к койке. Эмоции всегда плохой советчик, тем более, когда воспоминания все еще свежи. Несомненно, тот заслуживал хорошего пинка, но не Джонсу было судить о том, кто и когда достоин его нанести, и в целом, драма на этом была исчерпана. Скорей всего, яркость переживаний оттенялась лишь тем, что до Голда в его жизни в Сторибруке не происходило ровным счетом ничего значительного, а свое ранее существование было смазано обыденностью, если не считать кричащих сожалений и плохо зажившей воспаленной раны от потерь. Киллиан надеялся на выписку в ближайшие дни – в конце концов, с ним все было в порядке, неделя щадящего постельного режима помогла бы снова войти в форму, однако доктор Вейл настоял на том, чтобы следующие 10 дней он провел в больнице. Возможно, он надеялся на то, что Киллиана переведут в освободившуюся палату, и щедрая рука страхового агента покроет дополнительные расходы, но отец Джонс, к сожалению, остался все на той же узкой койке в коридоре. Вокруг было постоянно шумно, окружение подчеркивало, что жизнь беспощадно проходила мимо него. Снова. Если бы не выкованная временем привычка молчать, можно было бы подумать, что речевой аппарат атрофируется, а голос пропадет за ненадобностью, но так даже лучше. Не стоит привыкать к разговорам, если в будущем их не намечается. И вот, он опять начал себя жалеть. Противно. Киллиана безумно раздражала собственная беспомощность: чувствуя себя дееспособным, в моменты, когда он не спал, с ним обходились так, словно ему нужна была самая заботливая сиделка. Он с содроганием и ужасом вспоминал предложенную медсестричкой утку, которую он наотрез отказался использовать, зайдя так далеко в своем споре, что девушка побежала жаловаться коллеге. Пришедшая на помощь барышня флегматично встала на сторону пациента, рассудив, что если он хочет удариться головой во второй раз, мешать подобному волеизъявлению было бы преступлением. Отвоевание права на полу самостоятельные походы в туалет (сопровождение ответственной сестры простиралось только до двери) было его маленькой победой, хотя эти прогулки и отбирали довольно много времени. В остальных случаях ему необходимо было смиренно играть роль куклы, которую обтирали влажной губкой и покрывали жирным слоем мази, остро пахнущей дегтем, заново скрывая уродливые синеватые участки кожи под бинтами. - Как Вы себя чувствуете? – Киллиан встретил вздохом дежурный вопрос, заданный скучающим тоном. Он был уверен, что его ответ не имел значения, и для доктора было важнее сделать пометку о его состоянии при обходе, чем внимать жалобам на самочувствие пациента. - Так, словно меня сегодня выпишут. Очевидно, доктор Вейл все-таки слушал его, потому что серые глаза оторвались от бумаги, на которой он уверенной рукой оставлял пометки. - Любите проявлять инициативу? - Простите, что? - Инициативу. Как сейчас, требуя выпустить вас преждевременно за хорошее поведение. - Вы взаправду только что сравнили больницу с тюрьмой? - Поработали бы тут с моё - тоже не видели бы разницы. Киллиану тяжело было понять, шутит врач или нет, и откуда у того арсенал подобных фраз - на равнодушном лице не отразилось ни тени улыбки. - Так это можно будет организовать? - Конечно, нет причин Вас здесь задерживать, если Вы подпишете согласие на выписку и отсутствие претензий к персоналу. Я выпишу Вам рецепт на лекарства. - Спасибо. - К тому же, рекомендую соблюдать постельный режим, не поднимать ничего тяжелее чашки с водой, не снимать бандаж надолго и стараться не смеяться. - Изо всех сил буду удерживаться от хохота, - уверил доктора Киллиан, уже испытав на себе, как даже глубокий вдох переходил в назойливую ноющую боль после изначального острого укола в левом боку. Не то, чтобы повязка позволяла дышать свободно и размеренно, но при ее смене он прочувствовал цену подобной неосторожности. - Отлично. Тогда я пришлю за Вашей подписью кого-нибудь после обхода. Обычно говорят «до скорой встречи», но, в моем случае, надеюсь, этого не произойдет. Киллиан растянул губы в улыбке и доктор Вейл, коротко кивнув на прощание, оставил его одного. Полученный бандаж больше походил на неудавшуюся модель корсета или орудие пытки, чем вещь из сферы ортопедии. - Мне придется в этом спать? – скептически уточнил мужчина, рассматривая широкую полосу грязно-бежевого цвета на липучке с прикрепленными к ней лямками. - Желательно, - медсестра, предусмотрительно захватившая с собой его одежду, пожевала нижнюю губу, пристально разглядывая его. – Вам помочь? В тихом голосе вибрировала жалость, и Киллиан стиснул зубы. Милосердная дева, готовая подсобить несчастному калеке. Конечно, ему требовалась помощь, но принимать ее, как подачку, было столь же унизительно, как и просить о ней. Он тут же укорил себя за подобные мысли. Не стоило так реагировать на искреннее предложение, к тому же, это была ее работа. Вероятно, он просто устал – находиться в обществе, даже без особого взаимодействия, было испытанием. Хотелось уйти, спрятаться, обрасти панцирем, чтобы укрыться от пытливых взглядов и бесцеремонных пальцев, прикасающихся к нему далеко не в приятном смысле. «Становишься циничным мизантропом», - вынес вердикт самодовольный внутренний голос, но Киллиан отмахнулся. Его мимолетная вспышка недовольства, должно быть, ясно отразилась на его лице, потому что медсестра выглядела почти напуганной, заставляя чувствовать себя виноватым. - Да, спасибо, э… - он скользнул взглядом по великоватой для нее униформе, - Келли. В общем, все было не так уж плохо, если не считать того, что из-за ширины бандажа приходилось держать спину неестественно ровно, хотя непосвященный списал бы это на горделивую осанку. Доктор Вейл оказался прав, и после подписания пары бланков никто и не думал отговаривать или препятствовать его неспешному выходу из больницы. Вернуться домой было приятно, хотя за столько дней на вещах успел осесть рыхлый полупрозрачный слой пыли. По крайней мере, ему будет чем заняться, хотя, работая у Голда, он успел пресытиться уборкой. Киллиан обреченно провел ладонью по лицу. Неужели нельзя избежать незримого присутствия ростовщика в его жизни, ненарочно проводя нить ассоциаций от самых незначительных событий. Кстати, о лице: ладонь неуютно колола отросшая борода, и прежде, чем начать прихорашивать свое жилище, следовало начать процесс облагораживания с себя. Теплый душ, который смыл бы с кожи химический запах лекарств и средства для дезинфекции полов, пропитавшие одежду и волосы, был бы идеальным решением, но необходимость расстаться с бандажом, потенциальная травма из-за непродуманно резких движений и акробатическое упражнение по завертыванию себя назад в повязку заставили его благоразумно передумать. Киллиан, насколько это было возможно, медленно склонился над раковиной, прислушиваясь к тому, как тело реагировало на нехитрое изменение положения в пространстве, и протер влажной ладонью шею, грудь, плечи – везде, куда можно было дотянуться, не испытывая дискомфорта. На удивление, стало легче. Пластик шероховатой ручки ножниц, обнимающей пальцы, довольно быстро впитал в себя тепло, в отличие от леденящего прикосновения лезвий. Резкий чиркающий звук и ломаные узоры из темных коротких волосков на белом фаянсе помогали избавиться от незнакомца в отражении, но Киллиан не спешил тянуться за бритвой, когда щетина на лице стала значительно короче. Он выглядел… жестче. Вряд ли его приняли бы за стереотипного псевдо брутального красавчика, которые зачастую напыщенно взирают на читателя с обложек малосодержательных журналов и постеров, пытающихся заставить вас купить что-то жутко пахнущее с корабликом на упаковке, но глядя на себя, Киллиан не мог отрицать, что подобное изменение было ему на пользу. Конечно, ощущение комфорта было всего лишь обманом, зыбкой иллюзией того, что его не смогут разглядеть, понять, а значит, и причинить боль, но призрачные ожидания не обязательно менее утешительны. Принимать горизонтальное положение теперь в знакомых стенах не хотелось, к тому же, он обещал Эмме заглянуть в участок после выписки. Чутье подсказывало, что она навряд ли привыкла отступать. Киллиан был почти уверен, что его ожидало напоминание от девушки на автоответчике, однако бесцветный голос робота уведомил его об отсутствии сообщений. Матушка-настоятельница, его добрая фея, взяла на себя бремя старательно и ежедневно открывать двери церкви для всех, кто искал укромное место подумать или помолиться (маловероятный исход) и прислать одну из своих послушниц исправно зажигать и менять свечи. То есть, никаких отговорок у Киллиана не было. По пути он завернул в кафе – отдавать долг, так по полной. - Ооо, - протянула длинноволосая брюнетка за стойкой, тут же заинтересовано наклонившись вперед, поставив под угрозу существование короткой тесной блузки на ее плечах. Как по волшебству оказавшийся в правой руке кислотно-алый леденец на палочке, соперничающий с такой же безумно яркой помадой, скользнул по пухлым губам, был пойман между неестественно белых зубов и медленно протолкнут глубже. Самому Фрейду стало бы неуютно от столь вызывающей игры в ассоциации, поэтому, дабы не бросать тень на почтенного психиатра, Киллиан тоже смутился. Либо он ошибся дверью, либо с владелицей заведения что-то случилось, но спрашивать эксцентричную девушку «А где бабуля?» казалось неподобающим. - Чем я могу помочь? – с придыханием спросила незнакомка, вытащив конфету изо рта после пары неспешных манипуляций, визуализировать которые не хотелось, особенно, когда леденец хрустнул под напором. Киллиан был уверен, что сейчас на девушку направлено все мужское внимание кафе, и почти жалел, что необдуманно переступил порог, мысленно прорабатывая пути к отступлению, когда она улыбнулась менее зазывно и повторила вопрос. Даже сквозь гипертрофированную сексуальность и густой шлейф соблазнительницы на этот раз в ней чувствовалась искренняя расположенность, и Киллиан не удержался от рефлекторной ответной улыбки. Он мог поклясться, что все представление было разыграно с целью сбить его с толку. – Вы, наверное, недавно у нас? Что желаете? Киллиан уставился на доску за ее спиной с рядом ровных меловых букв, перечисляющих стоимость предлагаемых напитков. Кажется, ассортимент при новой хозяйке достиг того уровня, когда вариант "просто кофе" был недостижимой роскошью в виду активизировавшегося пристрастия к итальянским названиям. - К Вам случайно не заходила Эмма Свон? - девушка немного сникла при упоминании другой особи женского пола, но деловой хватки не потеряла. - Конечно. Так Вы просто интересуетесь ее... вкусовыми предпочтениями? - густо подведенная бровь была вызывающе заломлена, и Киллиан подавил смутное желание повторить этот жест вслед за улыбкой. - Вроде того, - замялся он, пока его сканировали взглядом. - Сгодится. - Вы мне подскажете, что она обычно заказывает? Из кофе. - Ах, эти вкусы. Если она с Генри, то какао с корицей, если сама, то средний капучино без сахара, но с карамелью. - Генри? - Миллс. - Девушка поманила его пальцем, приблизившись настолько, что фруктовый запах ее волос щекотал ноздри, и доверительно прошептала: - Оказалось, что сын мера на самом деле не ее ребенок, а Эммы. Представляете? Киллиан представлял плохо, поэтому, добавив к заказу стакан теплого молока (не хотелось бы переусердствовать с кофеином, будучи напичканным таблетками) и оставив почти половину суммы как благодарность за информацию, направился к полицейскому участку. Возможно, он подхватил что-то, пока был в больнице, потому что день неожиданных собеседников на этом не заканчивался. Едва успев сделать несколько шагов по кремовому коридору участка, Киллиан был встречен еще одним из оттенков алого – выдержанным и холодным, более царственным и самобытным, чем привлекающим пустое внимание. Реджина Миллс замедлила шаг, поравнявшись с ним, и тени хитрого веселья в уголках ее губ переросли в лукавую ухмылку. -День добрый, отец Джонс. Вижу, Вам явно лучше. По крайней мере, внешне. - Я все еще на больничном, - звучало как оправдание, хотя перед Реджиной он точно не успел провиниться. - Ах вот как, - мэр скептически оглядела выцветшую фетровую рубашку и подставку с двумя бумажными стаканчиками. - Тогда в целях сохранения здоровья, настоятельно советую животных в клетке не кормить. - Что, простите? - Неважно. Всего Вам доброго. Киллиан негромко постучал, пытаясь сбалансировать подставку в руке и скользнуть по дверному косяку костяшками пальцев, чтобы дать знать о своём присутствии. На первый взгляд, в комнате никого не было, но резкое движение слева привлекло его внимание, и внутри липким холодом расползлась неприязнь. Голд действительно по-звериному осклабился, вскинувшись в сторону источника звука, но инстинктивную агрессию при виде гостя тут же сменило презрение. Мужчина задержал взгляд на его лице, и, поджав губы, отвернулся - выщербленная каменная кладка явно представляла из себя большую ценность. Не то, чтобы Киллиан особо воспылал желанием разглядывать его (не расставаться с галстуком даже за решёткой, какая нелепость), но взгляд мимо воли задержался на предмете, который Голд сжимал в руках, резко выделяющемся белизной на фоне сдержанно-мрачного облика. - Что это? - спросил отец Джонс, поставив приобретённый кофе на угол низкого стола, пододвигая стакан дальше от края, дабы случайно не смахнуть его на пол, но и стараясь не задеть неровную кипу бумаг. Навряд ли он дождется приветствия, так что и свои любезность можно было опустить. - То, что тебя не касается. Голд поспешно накрыл свою находку от чужих вопрошающих глаз полой пиджака. Вылитый сказочный Кощей, трясущийся над иглой в яйце, или дракон над сундуком с золотом, почти комичный в неуклюжей поспешности, которая так не подходила ему. Он завозился, чтобы протолкнуть предмет во внутренний карман: вещь не помещалась в не предназначенного для подобного узкую прорезь в подкладке, топорщилась и оттягивала материал, и Голд сдался, сцепив руки в замок так, чтобы лишь изогнутая золотая дужка просочилась между бережно укрывающих её ладоней. В жесте было что-то неуловимо потустороннее, застарелое отчаяние, слишком интимное для другой живой души, как если бы Киллиан просматривал за чем-то сокровенным. Он сразу как-то сгорбился, стал меньше. Игра воображения не к месту приписала склоненной фигуре скорбь. Вместо обычной угрозы ростовщик казался уставшим и несчастным, потерянным. От этого было не по себе, и Киллиан зажмурился, выталкивая противную мысль. С ним что-то не так, как с настроением, так и способностью приписывать другим несуществующие эмоции - в очередной попытке Голда отгородиться и оттолкнуть мерещится глубинный смысл. Чепуха. Следовало бы уточнить у доктора Вейля на счёт побочных эффектов препаратов - судить об их безопасности, пребывая в одиночестве в состоянии полудремы, было поспешным решением. В любом случае, поведение Голда настораживало. Если это было проявление слабости, то Киллиан к нему явно не был готов, в его мире все было намного проще, ростовщику - язвительность и власть, себе - попытки огрызаться и разбор сказанного в пустоте одиночества. - Всего лишь "тебя не касается"? Почему не "твоего ума дело"? - А, - Голд слегка развернулся к нему, кривя губы в ухмылке, в которой сверкнула золотая коронка, вторя блеску скрываемой вещицы, - ведь тогда это могло сойти за намёк, что он у тебя имеется. Так и вправду привычнее, хотя ростовщик парирует, а не атакует. Почти все в мире становится на место. - Ты настолько одинок, что прошёл через полгорода, чтобы побеседовать со мной? - Увы, не совсем так. Эмма здесь? - Естественно. Прячется под столом или в шкафу с бумагами. Прискорбно, но я плохой партнер для игры в прятки с мисс Свон. - А... а когда она будет? - Секретарша с меня еще хуже. - Тогда где Грэм? - Вот об этом нужно спросить мадам мэр. Подозреваю, что где-то рядом с ее склепом. - Расследование? - Последнее приключение. - Постой, Голд, я серьёзно. Что случилось? - Киллиан подошёл ближе, пытаясь прочесть ответ в изломах мимических морщин до того, как его догадку озвучат. - Шерифа Грэма похоронили около пяти дней назад. - Как?.. То есть он... Почему не позвали меня? - И мы снова пришли к твоим проблемам? Закономерно. Слова больно ткнулись в грудную клетку, заставляя сделать шаг назад. Соучастие, человечность - можно ли было ожидать просто и понятного от ростовщика, которого заботило лишь собственное благополучие, но он не гнушался указать другим на их грехи, пускай и случайные? Он сам хотел вернуть на поверхность знакомого Голда, а куда уж характернее, чем навязчивая идея задеть, исказить, выставить священника виноватым дураком, даже если свидетелем такой победы будет лишь её жертва? Он мог бы сказать что-нибудь подобное, выбрать любое из дюжины колких шипящих слов, покалывающих кончик языка в попытке привлечь внимание и быть произнесёнными, забыть про годами прищепляемые прошение и сострадание, и по-настоящему сделать больно другому человеку. Киллиан стиснул зубы, контролируя короткие вдохи - на этот раз сцепляться с мужчиной не стоило, только не по этому поводу. Находиться с ним в одной комнате стало резко неприятно, и хотя Голд с торжествующим видом явно не собирался втирать соль, хотелось убраться от него подальше. Эмма не могла отлучиться надолго, оставив узника без присмотра, а участок - не запертым, но время, как назло, замерло, словно ему наступили на хвост, препятствуя обычному скольжению. Возможно, лучше было бы подождать её на улице, присутствие Голда отравляло мысли, толкая сделать что-то еще не вполне оформившееся в сознании, или же просто бездействие и недосказанность давили в чужом присутствии. Спасительный звук уверенных, но неторопливый шагов, подсказывал, что день может быть не полностью испорчен, и Киллиан тряхнул головой, с надеждой и привкусом страха ожидая, пока в проеме не покажется сперва рукав все той же красной куртки, а затем и белый песок волос. - Эмма, - он надеялся, что облегчение в его голосе можно было принять за радость от встречи. - Привет, - она настороженно огляделась, явно ожидая увидеть кого-то еще. - Ее высочество соизволили оставить меня в одиночестве, - услужливо подсказал Голд, и подчеркнуто добавил: - Правда, ненадолго. - Я принес кофе. Он, скорее всего, остыл, но вкус от этого не поменялся. - Угу, - согласилась Эмма, бросив связку ключей на стол с металлическим лязгом, и, подъехав на стуле ближе к ящикам стола, завозилась с бумагами внутри. – Вот, - лист, половина которого осталась нетронутой машинным текстом, заслужил более бережного обращения и был мягко, хотя и без надобности, разглажен, прежде, чем Киллиан смог ознакомиться с содержимым. Дата, место и время аварии, безжизненные, беспристрастные слова, который никак не вязались с тем, что он помнил. - Теперь это, конечно, не особо имеет смысл, - грустно заметила Эмма, наблюдая за тем, как Киллиан быстро поставил подпись напротив своего имени внизу листа. - Может, выйдем? – предложил он. Эмма кивнула, и, со стаканом в одной руке и ключами во второй, предварительно заперев дверь в свой кабинет (странная предусмотрительность, учитывая, что до этого она была не заперта), узким коридором вывела Киллиана на задний двор. Девушка так же молча остановилась и поморщилась, отпив из стакана. Киллиан чувствовал себя неуютно, переступив с ноги на ногу; ожидалось, что он начнет разговор первым, и он знал, что следовало бы сказать – утешить ее, выслушать, не переборщить с сочувствием, превращая его в жалость, дать ей почувствовать себя лучше, более умиротворенной и спокойной, сгладить еще свежую боль после утраты знакомого, но он не мог выдавить ни слова. Красноречие или умение ладно составить хотя бы одно предложение сейчас не помешали бы, но дело было не только в этом – Киллиану казалось, что пытаясь сказать что-либо о Грэме, он действовал бы эгоистично, выполняя предписанные нормы. Он не знал шерифа, и в заготовленных фразах, которых требовали правила приличия, не было эмоциональной составляющей: чужая смерть приостанавливала стремительное движение налаженной жизни, заставляла задуматься, возможно, проникнуться моментальным сожалением к людям, чья судьба сплеталась с оборванной нитью существования почившего, но не была сопоставима с личной трагедией. Эмма не смотрела на него, и ничто в ее лице не выдавало скорби – глаза не казались воспаленными или уставшими, ровный цвет кожи не наталкивал на мысли о бессоннице. Девушка выглядела так же, как и в их встречу в больнице, и Киллиан не мог определить, было ли это связано с тем, что у бывшего шерифа не хватило времени оставить в ее душе глубокий отпечаток, или же она с несгибаемым упрямством удерживала переживания внутри. - Голд сказал мне, что случилось с Грэмом. Мои соболезнования. Внутри противно сжалось от притворства, но в каком-то смысле, как наблюдатель, отстранено он чувствовал жалость – несправедливо, что Эмме пришлось впервые в городе, а возможно, и в жизни, столкнуться со смертью. - Спасибо. - Вот так просто, ни слез, но горестных вздохов, ни потока откровений и подробностей, который сделали бы ее груз немного легче. - Так или иначе, всё… наладится, - бесцветная фраза должна была выражать уверенность, но в паузах между словами змеилось сомнение, которое сама Эмма никогда бы не высказала вслух. - Ты… хорошо его знала? Девушка еще раз глотнула кофе, а затем наконец-то развернулась к нему. - Я поцеловала его, а затем он умер у меня на руках, - почти полный стакан полетел в мусорный бак слева от двери. – Означает ли это, что мы были близко знакомы, или нет... Какое теперь это имеет значение? Киллиан автоматически хотел возразить, но ему не дали возможности. - Если у тебя есть какие-то вопросы, не касающиеся Грэма, то задавай их. Если нет, то я пойду работать. К сожалению, у отца Джонса не нашлось ни одного вопроса, не связанного с бывшим шерифом. Единственным призрачным утешением, которое облегчало совесть, было допущение, что гнев или раздражение лучше напускного равнодушия и желания казаться сильной в глазах окружающих.

***

День, когда Киллиану поневоле пришлось бы пересечься с Голдом, неумолимо приближался. С одной стороны, ему не так уже и нужно было идти к ростовщику: захотел бы тот лишить его крыши над головой, то давно бы сделал это, с другой – игнорировать вопрос денег дальше было бы недальновидно, так как малейших промах в любом случае будет использован против него. Отец Джонс старательно провел приписанные доктором дни в праздной лени, поэтому времени примириться с необходимостью визита в антикварную лавку было предостаточно. Он хотя бы сможет точно понять, как ему поступить дальше: если прежде мысль о необходимости покинуть город пугала, то после неудачной попытки это сделать самостоятельно, вряд ли идея представала в таком же непривлекательном свете. Классический презренный металл превратился в не менее порицаемую бумагу – банкноты, чеки, векселя, по-прежнему ограничивая свободу тех, кто ими не владел. Киллиану не нравилось быть зависимым от чье-либо милости, и если он не застанет Голда в расположенным к благотворительности, то разберется с последующими возникающими проблемами самостоятельно. - Голд? Дождавшись ответной реплики из глубины магазина о том, что хозяин будет с минуты на минуту, он замер перед прилавком. Ни бряцанье колокольчика над дверью, ни кажущийся покрытой сизой дымкой из-за недостатка света интерьер лавки не изменились за то время, что Киллиан не был здесь, однако, что-то все же выглядело иначе. Приглядевшись к полкам, которые он успел досконально изучить, раз за разом проводя по ним флисовой тряпкой, он понял, что привлекло его внимание. Почти в уровень с кассовым аппаратом, словно паря в воздухе, выщербленным бочком с изящно прорисованной веткой, белела чашка. Явное пополнение сумасшедше обширной коллекции безделушек, она была не единственной переменой – Киллиан с удивлением понял, что полка, на которой она располагалась, также выглядела новой. Движимый необъяснимым любопытством (среди игрушек для колыбели, ветряных мельниц и охапки мечей в подставке для зонтика, чашка была самым обыденным предметом), мужчина обошел прилавок, присев на корточки, чтобы получше разглядеть ее. Простоту и незатейливый цвет немного скрашивала позолота на ободке и выгнутой ручке, и эта деталь показалась смутно знакомой. Он где-то видел подобную чашку, даже больше, Киллиан был уверен, что он встречал именно эту чашку. Осторожно – край новой полки казался довольно острым, как если бы производитель поленился сточить его – он протянул руку, чтобы рассмотреть ее поближе, но едва его пальцы прикоснулись к гладкости прохладного фарфора, подкравшийся Голд остановил его хлестким: - Не смей! Киллиан вздрогнул, опрокинув чашку на бок, попытался отдернуть руку, но при этом задел выпирающий край полки. Нешлифованное стекло разрезало кожу на тыльной стороне ладони, и он с шипением втянул воздух, когда руку закололо, а затем горячая капля целеустремленно поползла вниз к мизинцу. Голда же, похоже, больше заботила судьба чашки, которую он неровной рукой вновь поставил на полку, не обращая внимания на красное пятно, расцветающее на безукоризненно прозрачном стекле. - Какого черта ты сюда полез? – рявкнул ростовщик, и Киллиан удивленно моргнул. Переходить на крик было вовсе не в стиле Голда, да и все произошедшее казалось дурной постановкой. – Бестолочь, - прибавил он сквозь зубы, до боли сжимая его кисть и отводя ее прочь от прилавка. Голд дернул его за собой, едва давая возможность подняться, и почти силком поволок в подсобку. - Не дергайся, - приказал он, заставив Киллиана замереть над раковиной в дальнем захламленном углу комнаты, пока ростовщик шарил внутри низкого темного шкафчика. Выудив на свет полупустую бутылку с оранжевой жидкостью, он дохромал назад к мужчине, на ходу откручивая крышку. - Что это? – спросил Киллиан, но тут же со свистом втянул воздух, когда рану защипало пуще прежнего. - Перевод продукта, - буркнул Голд, хотя, судя по уровню наполненности бутылки, объем продукта не слишком пострадал. По крайней мере, в этот день. От густого запаха крови, который только подчеркивал алкоголь, в голове поселилась приятная легкость, хотя, скорее всего, он просто перенервничал, и накрывшая тело расслабленность показалась преувеличено интенсивной. Голд потянул за треугольник бордового нагрудного платка – конечно же, это оказался полноценный кусок ткани, а не какая-то обманка – и, согнув его так, чтобы перекрестные края соприкасались, свернул его в импровизированный жгут, быстро перевязав руку и туго стянув края. - Какая неожиданная забота. Рана была не настолько глубокой, как показалось вначале – всего лишь короткая царапина над выпивающими костяшками, но обескураживающее внимание оказалась неожиданно приятным. - Забота? – Голд внезапно сжал его руку, безошибочно надавив большим пальцем как раз на место пореза. – Я всего лишь свел к минимуму беспорядок в своей лавке, а теперь пошел вон. - Что я тебе сделал? – почти жалобно поинтересовался Киллиан, мгновенно презирая себя за слабость, но даже сам тон его голоса взбесил ростовщика, на перекошенном лице которого не осталось и тени прошлого спокойствия. - Я терпеть не могу твое раздутое самомнение и то, как ты лезешь в чужую жизнь… - Что? – опешил Киллиан, оттесняемый к стене. Ответ Голда был лишен всякого смысла, и на мгновение ему показалось, что ростовщик просто спутал его с кем-то, или попросту решил выместить злобу на другого человека. - …твою развязную манеру говорить, твои шуточки, твое твердолобое упрямство… Он упер ладонь в грудь Голда, чтобы не дать ему приблизиться, но пальцы неуклюже скользнули вверх по шелку рубашки, почти поддев узел галстука. Ростовщик словно не заметил этого, вжимаясь в него, как если бы одних глухих ударов, оставляемых его словами, было недостаточно, чтобы пригвоздить Киллиана к месту. Вопреки логике, лицу стало жарко, волна тепла переместилась вниз, скручивая и сжимая живот пониже пупка в трепыхающемся предвкушении, пока Голд перечислял несуществующие изъяны. - …то, как ты водишь всех за нос, не давая им увидеть твою ущербность, как на самом деле мелочен и жалок. - Всё? – холодно спросил Киллиан, слегка сжимая пальцы. Он не мог точно бы сказать, когда ладонь самовольно переместилась и обхватили шею Голда, но теперь, подавшись в перед и ощущая скачущий пульс под пальцами, и то, как ростовщик обмяк в его захвате, Джонс почувствовал его страх, который подтверждали расширившиеся чернильные зрачки. Глупо, но никогда раньше он не мог представить, что Голд боится чего-либо – обманная броня из денег и власти делала его могущественнее без подкрепляющей репутацию силы, и сейчас Киллиан четко осознал, что, по крайней мере, физически, у него было превосходство. Стоило надавить посильнее – и он мог его сломать, и едва ли не впервые вкушая дурманящий эффект власти. - Как же я тебя ненавижу, - выплюнул Голд ему в лицо, но после ожидаемого признания губы сами сложились в зловещую улыбку. - Отлично, - подытожил Киллиан. Неприязнь, отвращение, ненависть – эмоции, сила которых ничуть не уступала симпатии, и это было именно то, что хотелось услышать. Он все еще продолжал ухмыляться, когда расстояние между их лицами сократилось. Голд не сопротивлялся, лишь коротко выдохнув, когда ищущие горячие губы прижались к его коже, и он почти чувствовал вкус триумфа, смешанный с горечью страха и безрассудства.