От лукавого

Древние напольные часы, такие ветхие, что им нашлось бы место только в замке с привидениями, мерно и приглушенно отсчитывают секунды, словно боясь потревожить хозяина лавки. Румпельштильцхен помнит, как менял боковую панель, покрывая слишком светлое дерево лаком в несколько слоев, чтобы выровнять оттенок (краски зачастую слишком вульгарны и скрывают узор), как методично и сосредоточенно разбирал, смазывал бусинами янтарного масла и вкладывал назад в пазы плоские диски шестеренок, но не может с уверенностью сказать, его ли это часы. В лабиринтах его замка, неподвижных или полных шорохов, в которых даже пламя факелов не могло отогнать непрошенных гостей, и наполняющих их вещах потеряться было легко. Вполне вероятно, что часы переместились в этот мир именно оттуда. В его убежище среди неприступных гор и так было слишком много всего. Воспоминания, как собственные, так и навязанные предыдущими поколениями Темных (к бессмертию прилагалась мука в форме сожалений о содеянном, выпущенных из раковины сознания), клубками пыли беззвучно скользили следом, жались по углам или бросались в глаза пятнышком на безупречном витраже, но никогда не оставляли его одного. Лишь однажды внутри стен из камня появилась надежда, что трепещущая, такая живая и неискушенная душа сможет разделить с ним проклятие памяти, однако загасить несмелый луч света было проще, чем его поддержать. С тех пор никто не пытался вытянуть мага из зыбкой тьмы, сотканной неверными поступками, глупостью и неудачами. В отличии от людей, вещи непостижимым образом тянулись к Румпелю даже в реальности, созданной иным проклятием. Он мог бы заполучить почти все, что желал, но и без этого пространство вокруг него обрастало безделушками и массивными предметами, которые он копил, полировал и чинил, не особо надеясь, что они пригодятся кому-либо. Так в лавке заняла свое место коллекция не наточенных мечей в подставке для зонтов, рядом же на стене очутилась балалайка, флейта и гитара, а под ними обосновался изображенный нетвердой детской рукой морской пейзаж в немного скошенной рамке, который зачастую оставался загороженным от глаз спиной ростовщика. Стальной крюк, который, по относительно свежим (в силу недавнего освобождения от созданной Реджиной личности) воспоминаниям был однажды воткнут в грудь колдуна на палубе «Веселого Роджера», нашел свое место в ящиках секретера, не иначе, как из чисто сентиментальных побуждений. Не подозревающий ни о чем подобном собственник данного инструмента, не-Крюк, пародия на самого себя, упорно продолжает вжимать его в стену. При нормальных обстоятельствах Румпель принял бы подобную агрессию за попытку унизить, сделать больнее, но изначальный натиск ослабевает, как и уходит сковывающий его страх. «Его святейшество» поддается греху без малейшего угрызения совести, разжимая ладонь и, словно извиняясь, легонько оглаживая кадык больший пальцем, пока остальные осторожно разминают напряженные мышцы шеи. То, что, даже не обладая ни одним истинным воспоминанием, его могут достаточно открыто хотеть, не предаваясь сожалениям и с минимальной дозой злого умысла, льстит. Толика притворства в этом есть, но искренности больше. Губы недо-Крюка теплые, они искусно обхватывают его собственные, вызывая предсказуемые волнующие вспышки кратковременного удовольствия в теле – физическая реакция на выработку эндорфина, ничего больше. Когда-то фальшивый ростовщик, если полагаться на поддельные воспоминания, был не прочь стать хирургом. Изучению медицины помешало собственное увечье, но, в любом случае, кромсать человеческие души, а не тела, намного интереснее. Стоит оттолкнуть его, послать ко всем чертям, пнуть побольнее, пока он все еще может это сделать – бравада отца Джонса долго не продлится. Но в то же время нет никакого желания бороться с искушением поддаться течению и позволить себе просто наблюдать за тем, как за этим поступком потянется ниточка последствий. Годы бездействия вымотали его больше, чем ожидалось, и, находясь вблизи от цели, в шаге от возможности вернуть сына, малодушно хочется скрыться от всего. Попытка оттолкнуть терпит провал, когда пальцы натыкаются на границу соприкосновения отутюженного воротника с теплой кожей, и, словно завороженный, Голд еще раз проводит по черте пальцами, отмечая, как в ответ на такое простое прикосновение Джонс выгибается. Полноценное осознание того, что кто-то настолько близко, хотя и очевидное, волной удивления и самодовольства пульсирует под лопаткой. Глупо отказываться от того, что так щедро предлагают, пускай подачке Джонса и не найдется применения. Запутавшийся Румпель-Голд-Тёмный, сквозь многочисленные маски которого почти не пробивается ничего настоящего, просто устал. Ему надоело играть шута, балансируя на грани безрассудства и самоубийства между самопровозглашенной королевой и убежденной (пускай она еще не знает об этом) приверженицей света. Он вечно кому-то должен, что-то просчитывает на шаг вперед, терзается из-за утраченных возможностей, выкручивается, юлит и, не стремясь к этому, разрешает десятки мелких проблем, не имеющих к нему никакого отношения. Плавное скольжение гладких губ позволяет отвлечься, почти не думать. Колено, которое проталкивают между его ног, противоречит терпеливому рту, обволакивающимися ласками постепенно добивающемуся ответной реакции. Он действует мягко и аккуратно, в отличии от гибкой щетины, елозящей по подбородку и недостаточно отросшей, чтобы приобрести знакомый рыжеватый окрас на кончиках. Интересно, сколько в этой робости, которая сменила грубоватый натиск зубов и кончика языка, принадлежит Крюку? Вряд ли им движет что-то большее, чем привычка или попытка доказать себе, что он нужен в ответ. Проклятие Реджины уже начало давать слабину, и эта мысль заставляет холодок пробежать по спине, а тиканье часов уже не кажется умиротворяющим. Чем ближе Румпельштильцхен к долгожданной развязке (а проклятие непременно падет), тем нетерпеливее он становится, но неумолимый бег времени предупредительным шепотом подсказывает, что теперь простора для маневра все меньше. Тик-ток, дорогуша, тик-ток. Крюк вздрагивает, словно он тоже слышит эту угрожающую фразу из прошлого, хотя его реакция, скорее, вызвана звуком проехавшего мотоцикла, который пронзает тишину лавки. Он не спешит отстраниться полностью, дыша чуть учащенно, хотя Голд представляет собой картину ледяного спокойствия, игнорируя и жалобный взгляд, и провокационное полунервное облизывание припухших губ. Игры хороши до поры, до времени, и, решительно отодвигая от себя ставшим знакомое тело, безапелляционно произносит: - Тебе пора домой.

***

Август Бут рассекает улицы Сторибрука с той непередаваемой уверенностью, которая приковывает к нему внимание жительниц всех возрастов и вкусовых предпочтений, от девчонки Лукас до ее благопристойной бабули. Внешне в нем столько же общего с Голдом, сколько у Эммы с писакой Сидни, но все же, все же… Выкроив время между пересудами и несостоявшимся судом над Белоснежкой - ах, нет, в этом мире она пока что мисс Бланшар, хотя, для знающих французский, фамилия недалеко ушла от истинного имени, - Румпельштильцхен сквозь прорехи в жалюзи пристально следит за тем, как мужчина, неотразимо улыбаясь, лихо увозит несостоявшуюся спасительницу куда-то вдаль от асфальтовых дорог. Голд убежден, что это не случайный турист, но видит ли он истину, или лишь то, что хочет замечать? Червоточина сомнения сильна – в ауре незнакомца присутствует что-то неуловимо родное, но, если размышлять рационально, набор черт говорит не в его пользу. Высокий и статный, излучающий обаяние и умеренную дерзость – мог ли его сын вырасти таким? Бэй был тихим и задумчивым мальчиком, но, несомненно, Голд гордился бы им, вырасти тот непохожим. Грубоватая линия челюсти, густая щетина, любовь к кожаным одеждам и скорости легко могут быть приобретенными чертами. Но вот глаза «Августа»… Голд видел их всего раз, застав наглеца в задней комнате своей лавки, однако секунды хватило для того, чтобы их рассмотреть. Классическая миндалевидная форма, подчеркнутая смольными ресницами, и холодный голубой цвет, переходящий в стальной возле мутно-коричневого ободка радужки. Подозрение, поначалу кажущееся смехотворным, острой болью впивается под ребра: он видел похожий цвет глаз у своего древнейшего противника. Что, если Мила была не так уж верна ему в те незапамятные времена, когда он считал их брак счастливым? В портовой деревеньке заезжие моряки вовсе не редкость, а если учесть, что она сбежала с таким же ясноглазым любителем флирта, то жестокая догадка о родстве его сына вполне обоснована. Голду становится противно от параноидальных сомнений. Похожий цвет часто встречается у младенцев, меняясь с возрастом, и, хотя прошло уже не одно столетие, Голд твердо знает, что глаза Бэя были каштановыми. Почти черными, когда отразили боль его предательства. Манеры и привычки подкорректировать легко, временно или перманентно изменить внешность тоже не составляет труда. Его, скорее, заботит то, что новоприбывший мужчина чувствует себя слишком комфортно, по-хозяйски обращаясь с местными обитателями, и, если не считать Реджину, не нашлось ни одного человека, обделившего Августа искренней улыбкой. Нельзя провести в Сторибруке больше недели, чтобы не услышать о Голде, но широкоплечий мужчина, кажется, ни капли не взбудоражен рассказами о великом и несправедливом ростовщике. Голд подумал бы, что тот в нем и вовсе не заинтересован, если бы не поймал Бута шарящим в лавке. Следует быть хладнокровным и отстраненным, но Румпель не может сдерживаться. Август Бут - не первый встречный, ищущий вдохновения и новых впечатлений в провинциальном городе, и пускай его намерения остаются загадкой, Голд не верит в совпадения. Мешанина из мыслей и подозрений, планов и надежд, одновременно будоражит старые рубцы ошибок и оставляет новыми. В какой-то момент, ворочаясь без сна, Голд понимает, что самостоятельно не способен совладать с ними. Может ли Август быть Бэйем или нет, приведет ли он его к сыну или его имя уже безжалостно стерто из книги живых? Страх, спиралью ввинчивающийся в позвоночник, вероятнее всего, просто уничтожил бы его до того, как появилась возможность узнать ответ на терзающие вопросы. В один вечер это становится невыносимым. Румпельштильцхен не знает, хочется ли ему сломать что-либо, или же он вскоре начнет вздрагивать от каждого шороха. Найти Августа и просто поговорить с ним кажется непосильной задачей, а значит, это необходимый шаг. Впервые за долгое время он четко осознает, насколько одинок. По-настоящему Голд ни с кем не говорит: для Эммы Свон есть отдельный арсенал многозначительных ухмылок и сеть намеков, Реджине Миллс достаются изящные насмешки и подтрунивание над тем, что она безуспешно пытается скрыть, для Коры существовали динамичные планы спутывания ее карт, хотя в этой игре она оказалась проворнее, для остальных же есть презрение, равнодушие или, при необходимости, безличная жестокость. Но сейчас, когда так нужно, чтобы его выслушали, обратиться не к кому. Ноги противятся даже той дюжине ступенек, которая ведет к офису психоаналитика. Арчи Хоппер самый безопасный вариант – простоватый и чрезмерно добродетельный, он никогда не откроет тайну пациента кому-либо постороннему. - У меня был сын, - сообщает ему Голд и чересчур светлые глаза мужчины удивленно расширяются, хотя он тут же берет себя в руки и не перебивает. - Я потерял его и, спустя десятилетия, снова обрел. Арчи слушает внимательно и участливо, без осуждения и лишних вопросов, и признаться ему легко. - Думаю, он хочет меня убить. Профессиональная выдержка или полная неспособность удивляться тому виной, но доктор Хоппер не настолько шокирован подобным заявлением, как ожидал Голд. В какой-то момент он тянется, пытаясь похлопать ростовщика по руке, но фамильярность непозволительна. Арчи понимает это по искривленным губам и отдергивает ладонь прежде, чем успевает притронуться к сухой коже. Он спокойно и монотонно отвечает, убеждая Голда в ошибочности его предположений, но момент утерян, и Румпель не чувствует ничего, кроме презрения. Арчи Хоппер слишком мягкий, и полное отсутствие характера и показная беспристрастность, хотя и отвлекают от мрачных мыслей, вызывают раздражение. Занудный моралист, кривится Голд, хотя Арчи продолжает вежливо улыбаться. Высказанное опасение, что Бэй – или чужак – попытается рассчитаться с Темным за все его грехи, не приносит ни малейшего облегчения. Хочется выпить, или, еще лучше, выпить и обратить кого-нибудь в безмолвного сверчка. Ни первое, ни второе не предоставляется возможным, и, опираясь на трость, Голд с усилием подымается, обрывая психотерапевта на полуслове и объявляя, что сеанс окончен. Ночной воздух прохладным осенним ветром скользит по щеке, треплет волосы и пробирается под воротник, заставляя поежиться. Остановившись, чтобы поймать конец шарфа и спрятать его под пальто, Румпельштильцхен медлит у автомобиля, но когда холод иголками покалывает кожу, садится за руль и захлопывает дверь. Толком не зная, что ему нужно, он выводит машину на средину дороги – все равно на улице ни души. Голд знает, что следовало бы сделать – пойти к Августу, выяснить, чего тот хочет, но ему нужна хоть какая-то поддержка, и ему сейчас чертовски не хочется быть в одиночестве. Когда улица начала плавно сужаться, а домики потеряли тот ухоженный вид, свойственный зданиям ближе к центру города, Румпель уже знал, куда неосознанно направлялся его кадиллак, но не сделал попытки повернуть назад. Как ни крути, ирония действительно скользила во всех хитросплетениях его поступков, и притворяться, что они не связаны, было бесполезно. Джонс открыл не сразу, но, проявив поразительную смекалку, глупых вопросов не задавал. Голду вряд ли бы удалось связно объяснить причину своего появления на пороге человека, который, пускай и не помнил этого, грезил его убийством, а сам он с не меньшим жаром и теперь согласился бы нанести недругу еще одно увечье. Псевдо-служитель церкви не сделал шаг в сторону, чтобы позволить Голду войти, но и не захлопнул дверь, молчаливо вглядываясь в лицо своего гостя, словно простого упрямства было достаточно, чтобы расшифровать подоплёку позднего визита. Это было настолько предсказуемо и знакомо, что Румпельштильцхен немного расслабился, с лихвой возвращая пристальное внимание. Играть в гляделки, когда у него не было преимущества полноценно видеть лицо противника, было неинтересно, и ростовщик подчеркнуто медленно перевел взгляд ниже. Возможно, из-за того, что Джонсу было неприятно, что его рассматривают, или же он пытался защититься от стужи осени, полноценно вступившей в свои права, священник, отгораживаясь, скрестил руки на груди, пряча подмышкой отсутствие кисти на левой руке. Босой, он наверняка покрылся гусиной кожей, но не переступал с ноги на ногу, как обычно, и держал голову прямо, готовый в любой момент ответить на вызов. - У тебя есть выпить? – деловито поинтересовался Голд, обведя стройную фигуру взглядом и вернувшись к растрепанным волосам. - Нет, - осторожно ответил Джонс. Пресные посиделки за чашкой чая, пожалуй, в своей отвратительности могли соперничать с беседой в офисе Хоппера над стаканом воды, и, вздохнув, Голд повернулся, чтобы уйти. - Эй, - окликнул его когда-то заносчивый морской волк, а теперь всего лишь безвольный простоватый мальчишка, которого даже ненавидеть не осталось сил. – Голд, ты… все хорошо? Вот до чего он опустился – ему сочувствует капитан Крюк. Помимо воли Румпель ухмыльнулся, смакуя абсурдность. Повторение уже сказанного Хопперу заняло бы слишком много времени с учетом оправданий самого себя – ведь, рассказывая о нелицеприяном, так или иначе, хочется себя отбелить. - Если хочешь, я могу собраться и мы, н-ну, сходим куда-нибудь? - Решил поощрить мой алкоголизм? Не стоит, Джонс. - Сам не зная того, он помог принять Румпелю нужное решение. Не все призраки прошлого при повторной встрече с ними настолько ужасны. – Прошу прощения, что потревожил. Лунатизм, знаешь ли. - Что? - Доброй ночи. Поворачивая ключ в замке зажигания и наслаждаясь тем, как мягко вибрирует мотор под панелью приборов, Голд чувствовал себя почти умиротворенным. Он нутром ощущал, чего ожидал от него Бэй или самозванец, и больше не мгновения не сомневался в том, где его найти. Вывернув руль вправо резче, чем требовалось, он направил кадиллак к своему загородному дому.