От лукавого

Если полагаться на память (вряд ли этой злокозненной особе стоит доверять), то давным-давно, в забытых сказках, мир был создан с помощью звука. Для всего есть имя, и, стоит лишь назвать верное слово, как оно вдохнет жизнь в требуемый объект или создаст новый. Мысль, конечно, глупая (виноваты таблетки?), но отчего-то сегодня ей кажется, что все получится. Чтобы выдавить хоть звук из потрескавшихся губ, нужно усилие над собой, и, чтобы собраться, пальцы нервно мнут посеревшую ткань туники. Опомнившись, она поспешно разглаживает ее на коленке, стирая изломы. Итак, у всего есть имя, и стоит лишь выбрать правильное, чтобы обрести себя. - Беарта… Белинда… Бренда… Имена неверные, а шелест собственного голоса заставляет волоски на коже встать дыбом, когда по спине пробегает предупреждающий холодок. Судьбу гневить не следует, и на сегодня мистические три попытки исчерпаны – если слова могут создавать что-либо, то почему бы им не заставить мир рухнуть? Капризная удача не на ее стороне, однако девушка не теряет надежды выбороть свое право на жизнь если не изворотливостью, то упрямством. Думай, ну же, думай! Ее имя когда-то было коротким, хлестким и нежным одновременно – наверняка его выбирала мама, стараясь сделать ее непохожей на других. Хотя бы в этом она преуспела. Нервному смешку, царапающему горло, не суждено вырваться на волю, поэтому в отместку он превращается в судорожный всхлип. Чтобы успокоиться, она крепко зажмуривается и прижимает к тонким векам ладони, надавливая на них, пока перед глазами не начинают хаотично мельтешить белесые искорки. Если отбросить пристрастность и поразмыслить (благо, для этого судьбой в избытке выделено и время, и желание), то сам по себе белый - не плохой цвет. У папы было много светлых рубашек, но именно белая, с мелким геометрическим узором, нравилась ей больше всего. Как жаль, что он ни разу не надевал ее после смерти мамы. Глобально, именно белизна и стояла в начале всего – это канва, на которой можно творить, простор шероховатых страниц, манящих своей нетронутостью, поскрипывающий снег под ногами, пенящаяся шапка непослушных волн и еще масса вещей, которые она не могла вспомнить. Непослушные мысли разбегаются, множатся и переплетаются, не давая шанса четко довести ни одну из них до конца. Хорошо, что сегодня нет вялого тумана сонливости. Ах, да, белый. Не несущий опасности сам по себе, в руках докторов, обтянутых латексом перчаток, их хлопковых халатах и бусинах пилюлей он превращался в цвет ее ужаса, вызывая подсознательное отторжение. Как хорошо, что теперь ее окружает цвет-близнец: тусклый, еще не антрацитовый, но уже не обманчиво-невинный белый, способный причинить столько боли. Шестнадцать шагов от узенького окошка, в котором был виден только асфальт, а пробивающийся свет походил скорее на насмешливый фальшивый глоток свободы, чем отраду, до грубой металлической двери, и еще пятнадцать шагов от стены до стены – вот и весь ее мир, блеклая серость. Смешно, что ей вздумалось создать еще что-либо в нем. Конечно же, не существует ничего, кроме грубых выемок пепельных стен, облупившейся краски на решетках двери да дымчато-бежевых волокон туники, которая, возможно, стала бы гордостью любой тюрьмы. Иногда и собственная кожа отсвечивает болезненной бескровной серостью, и тогда она поспешно подгибает под себя ноги, пряча руки за спиной, чтобы не видеть этого – стыдно и немного страшно, она еще помнит, что все было иначе. Этим навряд ли можно гордиться, когда не помнишь собственного имени (Бонни, Беатрис, Бекки… Как же называл ее папочка?), однако одно воспоминание стоит отдельно, кристально-чёткое, в отличии от других. Никаких сомнений в том, что самая важная часть в ее истории начинается с высокого человека в шляпе. Ни бессвязные образы в голове, ни убеждения санитара в обратном («Е.Хорхе» сообщает его бейджик на груди, смешно, что чужое имя так легко запомнить, наверное, это потому, что она всегда любила читать) не умаляют уверенности в том, что поворотным (выдуманным?) моментом в её жизни стала встреча господина в цилиндре и щегольском ярко-зеленом шейном платке. Существование до этого эпизода отпечаталось скомканным и отрывочным, а иногда ей кажется, что разум стер его - как художник уничтожает ластиком неумелый набросок. Но этого мужчину она помнит отчетливо. Незнакомец довольно пугливо, как если бы не знал, зачем это делает, приблизился к дверям цветочной лавки ее отца. Подобного персонажа выдумать было легко - нескладный, в одежде родом из нескольких веков назад, тонкими губами и хаотично вьющимися волосами, выбившимися из-под шляпы, он был таким же неуместным в темном магазине со спертым влажным воздухом, как и она сама. Посетитель сошел бы за воплотившуюся в жизнь иллюстрацию, но впечатление портил несуразный платок, в несколько слоев обернутый вокруг худого горла. Если бы человек не начал говорить, пожалуй, он почти слился бы с окружающим его разнообразием цветочной лавки - серо-коричневый костюм был лишь на несколько тонов светлее, чем просвечивающий шероховатый ствол монстеры за его правым плечом, а аляповатая салатовая ткань вокруг шеи вполне могла сойти за ядовитый цветок. Присмотревшись, оказалось, что пальто, с неуместными вставками из более светлой кожи, было сшито на манер фрака, хотя низ был асимметричным. Цилиндр с лоснящимся черным бочком и комично загнутыми полями походил на новый, в отличие от потертых манжет плаща. Папа наверняка принял бы незнакомца за бродягу, и выгнал бы его из лавки взашей, но ей стало интересно. Нестройный ансамбль посетителя, наткнись она на него на улице, мог бы показаться жутким, однако, виной тому кричащий шейный платок, или слегка растерянное и виноватое выражение лица в полумраке лавки, но парень не пугал ее. Существуй возможность дать себе из прошлого совет, вместо беззастенчивого глазения на пришельца, девушка за стойкой поспешила бы вежливо сообщить, что магазин закрывается, и сейчас сидела бы в своей комнате, а не в окружении недружелюбных серых камней больницы. В любом случае, мужчина разительно отличался от всего знакомого и опостывшего, он не был обыденным, и ради этого она так скоропостижно отвергла любое логическое предостережение разума, а интуиция упрямо не видела в нем опасности. Беверли, Бритни, Блэр - каким бы не было ее имя в прошлом, каким бы человеком не была она сама, девушка могла с уверенностью сказать, что, не осознавая этого, ею двигала обыкновенная гордыня. Она чувствовала, что неуловимо отличается от остальных жителей, которые не могли и не пытались сравниться с красочным миром, созданным ее воображением под влиянием книжных историй. Ей отчаянно хотелось вырваться из тесных рамок реальности, увидеть чудо, испытать его, убедиться, что пресный маршрут дом-лавка - не единственное, что будет наполнять ее дни в будущем, а плохому с ней просто не суждено произойти. Посетитель не спешил начать разговор, кивнув в знак приветствия, но и вряд ли намеревался что-то купить. Мгновение спустя собственная взволнованность показалась ей странной, а тоскливая жажда поверить в чудо - надуманной. Обыденность - это вовсе не плохо, и к ее возрасту, на который сама девушка не особо обращала внимание, но о котором непременно упоминали окружающие, следовало бы перестать витать в облаках. - Вы погрустнели, - заметил мужчина. - Вы считаете, что зеленый мне не к лицу? - встревоженно спросил он, теребя неровные края шейного платка. - Простите? О. Нет, я просто задумалась. - Вы понимаете, что, если кукситься, из-за мрачного настроения может пойти дождь. - Мне кажется, что природа устроена немного иначе, - вежливо заметила она, и незнакомец нервно дернул головой. С ним что-то было не так, и девушка опасалась сказать лишнее, чтобы не спровоцировать его. - Вы что же, эксперт в подобных вопросах? - довольно резко продолжил расспрашивать пришелец, и она отрицательно покачала головой. Ответ его явно не устроил, поэтому девушка поспешила добавить: - А Вы, наверное, ученый? Сносное объяснение излишней эксцентричности. - Естественно, меня учили то одному, то другому, хотя в душе я... - он неопределенно взмахнул рукой, позволив ей застыть в воздухе, а затем вяло опуститься вниз. - У вас не найдется воды? - К-конечно. Ей не хотелось поворачиваться к незнакомцу спиной, поэтому в подсобную пришлось пробираться боком. Лучше всего было бы запереться в ней изнутри, дверь была не такой уж хлипкой, а если набрать полицейский участок прямо сейчас, шериф успеет приехать до того, как мужчина попытается ее выбить, или, если повезет, вообще осознать, что произошло. Идея была просто отличной, если бы не опасение, что, оставшись один в лавке, незнакомец может неумышленно или по прихоти повредить что-либо. Отец, конечно, не торгует дорогими или неправдоподобно редкими экземплярами, но ущерб, тем не менее, мог оказаться значительным. Наполнив стакан водой, она парой сильных нажимов набрала на черно-белом кирпичике мобильного цифры вызова службы спасения. Девушка спрятала руку в карман зеленоватого платья, и не отпуская телефон, вернулась к чужаку. Он стоял там же, где и был, и встретил ее лучезарной улыбкой, как добрую знакомую. Едкая фальшь пропитала его губы и лицо, а веселье не достигало глаз, которые настороженно взирали на нее из-под по-женски тонких изогнутых бровей. Девушке стало не по себе, она протянула мужчине стакан и быстро ретировалась за стойку. Следовало ли спрашивать, как его зовут, или же прозвучавшее имя было бы таким же фальшивым, как и его жажда? Он едва отпил из стакана, обернулся, подыскивая для него место, а затем поставил его на пол. - Мне пора, - грустно сообщил он, но медлил, взявшись за ручку двери. - Это, конечно, не оправдание, но я не хотел. Колокольчик на двери взвигзгнул, когда ее рывком распахнули и с силой захлопнули. Девушка с облегчением опустила плечи, и стёрла номер 911 с телефона. На сердце было неспокойно, но озадаченность пройдет - ничего ужасного не случилось, пускай воображение и настаивало на том, что ничего не случилось пока. И все же, даже час спустя, комочек льда в груди не дает расслабиться. Бесполезно анализировать действия чудаков, но почему он так попрощался с ней? Мозг раз за разом прокручивает эту встречу, пока она не начинает злиться. Ей не нравится ходить по истоптанным тропкам, но сегодня рутина должна помочь восстановить спокойствие. Девушка тянется за чашкой, на дне которой плещется несколько бесцветных капель, и хмурится. Разве она сегодня мыла чашку? Впрочем, вода на дне не слишком беспокоит ее. Чай дешевый, в пакетиках - они с отцом вынуждены экономить - и оставляет на ореховой глади белесые пузырьки пены. Дома она всегда пользуется любимой зеленой кружкой, грубоватой, с детским рисунком из мелких зверушек. Белая невесомая чашка, сужающаяся к основанию, разительно отличается от предметов в доме и магазине. Возможно, это был подарок, или сама она ребенком уничтожила дорогой сервиз, оставив в живых только одного сиротливого свидетеля. Девушка чувствует суеверный трепет, прикасаясь к гладким бочкам, вобравшим в себя тепло кипятка, словно такой предмет, как чашка, может быть чем-то большим и заслуживает почтения. Вряд ли чашки испытывают одиночество, но и хорошей компании не сторонятся, а девушке хочется верить, что она - хорошая компания. Первый осторожный глоток всегда самый приятный, и она позволяет себе растянуть удовольствие, анализируя терпкое послевкусие. Однако сегодня что-то не так, чай слишком горький, и девушка машинально отпивает еще, чтобы избавиться от противного вкуса, что естественно, делает его только хуже. Скривившись, она отодвигает в сторону чашку, возвращается в подсобку, чтобы набрать воды, но это не помогает. Сердце начинает колотиться, а темп дыхания все ускоряется, хотя она не была настолько взволнована маленькой неприятностью. Она пытается успокоиться, но ей кажется, что ее словно окунули в воду: звук собственных шагов пробивается, как сквозь вату, очертания вещей плывут, а темнота, затаившаяся в доверчивых уголках глаз, полностью лишает ее зрения. Затем были события, которые смазались в памяти, и восстанавливать которые она не стремится. Больница, стерильность белого, грустный взгляд папы, вопросы, вопросы, бесконечные вопросы... Конечно, она отвечала честно - ей не было, что скрывать, и тем более, незачем было себя травить. Разговоры о прелести жизни и грехе самоубийства поначалу выслушивались, как необходимость, но затем стали едва ли не ежедневными. Девушка понимала, что рассказ о диковинно одетом человеке, который наведался в цветочный магазин, чтобы отравить дочь его владельца, не вызывает особого доверия, но упорно продолжала повторять его. Врач слушал благосклонно, затем история набила оскомину, злила его и прерывалась на полуслове, пока в один день ее не поместили в палату с оббитыми пружинящей тканью стенами, а затем, решив, что буйствовать она не начнет, перевели в эконом-вариант. Бриджит, Брианна, Бэт... Есть дни, которые она не помнит совсем, есть такие, как сегодня - довольно осознанные, когда она чувствует себя человеком, а не забившимся в угол зверьком. Возможно, таблетки, которые она перестала принимать, подмешивают в бесхитростную еду, или у нее развивается паранойя. Нельзя быть уверенной в том, что она не спит сейчас, или наоборот, не снится кому-то не слишком богатому на воображение. Ей казалось, что происходящая нелепица будет пресечена, не бывает, чтобы в Америке просто так упрятали совершенно здорового человека. У нее не было никаких отклонений поведения, если не считать то, что сочли за попытку суицида, и рассказа о незнакомце. На ее беду, никого похожего на описанного ею персонажа в городе, где все друг друга знают (или считают, что знают), не оказалось - ведь невозможно, чтобы человек нигде не работал, и никто о нем не слышал. Чем сильнее она препиралась, тем меньший вес имели ее слова, и в итоге осталось только ее упрямство против твердолобости врача. К сожалению, комплекс всезнайки и присущая эскулапу власть победили рассудительность (если он обладал ей вначале). Заступиться за нее было некому, отец, принявший сообщение о болезни дочери, не предложил ничего больше, чем сочувствие, и, как язвительно заметила невзлюбившая ее медсестра, теперь родителю хотя бы не приходилось кормить лишнего жильца. Минус провинциального города в том, что, живя тесно, про одних судачат не переставая, а на деяния других часто закрывают глаза. Барбара, Бетани, Бэсс... Она так привыкла к плотной тишине, которую изредка нарушала сама, что посторонние звуки пугают ее, заставляя вжиматься спиной в угол холодной стены, даря себе иллюзию безопасности. В этот раз все не так, и она не сразу понимает, что именно. Обычно к ней заходят раз в два дня, чтобы отвести в душ перед сном. В двери сверху прорезано окошко для наблюдения, а внизу - длинный прямоугольник, в который проталкивают поднос с едой. Будь камера похожей на тюрьму, какой ее изображают в фильмах, она могла бы общаться с соседями. Иногда ей казалось, что в здании полно людей, которых она просто не видит, что оно дышит и пульсирует дюжиной снующих докторов, в другое время она была уверена, что в каменном мешке нет никого, кроме ее одной. За окном - тонкой полоской у самого потолка, из которого пробивались скупые сероватые пучки света - было слишком рано, чтобы за ней мог кто-либо придти, тем не менее, дверь, натужно скрипнув, отворилась. Теперь вопрос, сошла ли она с ума или нет, был решен: на пороге стоял человек, в реальность существования которого оспаривалась всем и каждым. Довольно иронично, что воспоминания именно о нем тревожили ее этим утром. - Зачем? Ей казалось, что она рассмеется или закричит, но все, на что были способны голосовые связки. Он важно кивнул, словно обдумывал вопрос, но она все же уточнила: - Яд. - Мы все пешки в колоде королевы, - невпопад ответил никто иной, как ее отравитель, и поманил ее к себе. - Пойдем. Отправишься к мистеру Голду, скажешь, что тебя посадила Реджина. - Какая Реджина? Вас прислал доктор Вейл? - Ты можешь сделать, как я сказал? Голд тебе все объяснит, если захочет. Она могла бы и дальше сидеть и колебаться, стоит ли вообще доверять парню, не ждет ли ее что-либо похуже, чем эта узенькая комната за попытку бегства, но ей не позволили роскоши принять самостоятельное решение. - Абсолем тебя задери, ну же! - размашистым шагом он вторгся в ее личное пространство, но рука, приобнявшая ее за плечи, была мягкой и почти ласковой. - Давай, ты ведь смелая. Абсурдное утверждение, но инстинкт, заложенный в детстве, и проросший так глубоко, что оплел каждую косточку в ее теле, твердил, что поведение хорошей девочки всегда соответствует ожиданиям. Она позволила вывести себя из камеры, стараясь, чтобы шлепки белых тапочек не выдавали ее присутствие. В коридоре было холодно, сквозняк, ледяными щупальцами обхвативший лодыжку, заставил кожу покрыться мурашками, и, почувствовав дискомфорт своей спутницы, ей был предложен вязаный кардиган, подхваченный со стула медсестры. - А где..? - она запнулась, когда мужчина покачал головой, показывая, что вдаваться в расспросы об исчезновении медицинского персонала не стоило. Лестница, еще один коридор, большая белая дверь в конце - и они оказались с приемной больницы. - Иди, - он легонько подтолкнул ее к автоматической двери. Медсестра за стойкой не обратила на чудную парочку никакого внимания, но ее апатичностью не стоило злоупотреблять. - Дальше без меня. Ей было немного страшно, но волнение подстегивало. Шаги, сначала неуверенные и семенящие, затем ускоряющиеся, вывели ее на улицу. В снах небо всегда было ясным, а воздух - чистым, почти хрустящим морозной свежестью и наполненным бодрым гомоном снующих людей. Пейзаж, открывшийся ее глазам, был выполнен все теми же нюансами мышиного серого, пусть и не скован стенами камеры. Обыденность поджидала ее на пороге, но это было намного лучше того, что она оставляла позади. Девушка знала, где находится магазинчик Голда, как, впрочем, и любой житель города. Глупо было заявляться к чужому человеку вот так, чтобы передать слова сумасшедшего парня, из-за которого ты попала в заточение и освободилась из него, но, поддавшись течению судьбы, отступать было поздно. - Мистер Голд? - позвала она. Надпись над дверью сулила вход в обитель антиквариата и редких вещей, но интерьер подошел бы простой лавке старьевщика. Нелепые, плохо сочетающиеся вещи - от микки мауса рядом с бижутерным колье под стеклом витрины и до хрустальных лошадок для детской колыбели, висящих над высокой, по пояс, моделью мельницы - создавали впечатление того, что копились здесь годами, но так и не смогли подарить комнате ощущение уюта. Впрочем, здесь было чисто, а воздух не казался затхлым или тяжелым из-за пыли, как часто бывает в полузабытых магазинах. Она была здесь не одна, однако хозяин не спешил откликаться, заманивая ее глубже в свое логово. - Это Вы - мистер Голд? - спросила она макушку длинноволосой головы, склоненной над гроссбухом. - Дорогуша, неужели нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что в лавке Голда заправляет именно... - он осекся, когда его глаза, почти черные из-за расширившихся зрачков, замерли на ее лице. - Вы правы, простите. Мне... мне сказали Вас найти, и что Вы сможете меня защитить, - речь была неубедительной, запоздало девушка сообразила, что она до сих по не знает имени своего неожиданного союзника. - А также передать, что это Реджина меня заперла. Она переминалась с ноги на ногу, теребя растянутый краешек рукава. Сейчас ее выгонят, отмахнувшись от несвязного лепетания, но мистер Голд ее не слушал. Он медленно вышел из-за стола, тяжело ступая, словно непомерный груз давил на плечи, и подошел к ней. Он протянул к ней руку и замер, будто бы девушку окружала невидимая преграда. Пальцы мелко подрагивали, как и его губы на исказившемся лице, но она не отстранилась. Ей стало жаль этого мужчину, и, не понимая повода для волнения, все равно хотелось его утешить. Наконец, преодолев себя, он сжал ее плечо, сдавливая теплую кожу под толстым слоем пряжи и тонкого хлопка. - Это и вправду ты. Голд обнял ее так порывисто, безапелляционно потянув на себя, что из ее груди выбило воздух, заставляя почувствовать себя волной, разбившейся о скалу. Почти судорожно сжимая и разжимая пальцы, он не давал никакой возможности отстраниться, и, смущенная, она не возражала, замерев в кольце чужих рук с неудобно запрокинутой головой. Он обнимал ее, и, наверное, был бы рад простоять так вечность. Не зная, стоит ли поощрять его, девушка легонько прикоснулась к его спине, от чего мужчина вздрогнул и вжал лицо в ее спутанные волосы. - Простите, но... я Вас знаю? - он не был опасным и уж точно не походил на легкомысленного дружелюбного весельчака, обнимающего каждого посетителя. Даже будучи тихоней и не зная иных развлечений, кроме библиотеки и замены отца в цветочном магазине, она была осведомлена об отношении горожан к Голду. Возможно, она сама отчаялась настолько, что приходила к нему за сделкой, и просто забыла. - Нет, конечно нет, - опомнившись, он отпустил ее, но перестать вглядываться в ее лицо оказалось превыше его сил. Голд не прятал и увлажнившихся глаз, ни сжатых в тонкую полоску побелевших губ. Он смотрел так, словно она стала центром его вселенной, с каким-то благоговейным трепетом игнорируя ее внешний вид и стремясь рассмотреть что-то большее, чем всклокоченные волосы и припухшие веки. - Но у тебя еще будет время меня узнать. Она кивнула, почти по привычке поверив, что обещания даются, чтобы их выполнять. - Мне нужно кое-что сделать, но я не хочу оставлять тебя в лавке. Пойдешь со мной? За неимением лучшего, она кивнула. Голд - уверенный, в отутюженном костюме - без капли брезгливости или снисходительности робко обвил ее плечи рукой, скорее заботливо, чем покровительственно принуждая следовать за ним. Девушка не задавала вопросов, вопреки логике чувствуя себя в безопасности в его машине, а затем следуя за ним в глубь леса. Они удалялись от основной дороги, его нетерпение нарастало, пока стало осязаемым, и уже не она, а что-то иное всецело завладело его вниманием. Голд перестал её обнимать, выбившись вперед, сопровождая рыком каждый шаг, дающийся ему с трудом среди выпуклых переплетений корней, и она вскоре отстала. Возвращение к себе было плавным и радостным. Ей почудилось, что кто-то едва слышно шепнул ей на ухо Белль, и этого оказалось достаточно, чтобы имя подействовало как ключ, открывший доступ к воспоминаниям. Они мягко вплелись в ее сознание, не причиняя никаких неудобств шквалом обрушившихся эмоций или сумбуром красочных подробностей прежней жизни. Минуту назад она не знала, кем была, теперь же Белль ощущала свое место в мире так четко, насколько это было возможно. - Румпельштильцхен, погоди! - он замер с неестественно прямой спиной. Он не был собой - не тем колдуном, которым она его запомнила, но сомнений в его истинной личности не было. - Я вспомнила, - добавила она, зная, что это все объясняет. - Я люблю тебя. На этот раз она нуждалась в его объятиях не меньше, цепляясь за него, отгоняя страх быть еще раз разлученными, от которого сердце сжималось. Мгновение чистого, незамутненного счастья дурманило, скрашивая даже последующие слова. Румпель говорил, что теперь все будет хорошо, что они будут вместе, а магия вернется. Белль не хотелось перечить, клубящийся фиолетовый туман не тревожил ее: волшебство было неотъемлемой частью ее привычного мира, и его отсутствие создавало пустоту. Недостаточно сильную, чтобы обращать на это внимание, но немного тревожную. - Ты совсем другой, - мечтательно подметила она, неверяще чувствуя гладкую - человеческую - кожу под пальцами. Белль не знала, нравится ей перемены или нет, он просто выглядел иначе, и ей требовалось время, чтобы привыкнуть. - Ты ведь не станешь мстить Реджине, правда? - Белль, - он перехватил ее руку, не давая отвлечь себя прикосновениями. - Ты понимаешь, что она сделала, как низко она поступила с тобой, чего она нас лишила? - Знаю. Но не нужно давать прошлому столько власти над собой. Пообещай мне. Обещай, что не будешь ее искать, обещай, что не причинишь ей вред. Румпель колебался, но упрямства ей было не занимать. - Пообещай, и мы сможем быть вместе. Играя нечестно, Белль потерлась кончиком носа о его, пытаясь передать всю нежность ее идеализированных фантазий. Впрочем, она и сама верила, что, оградившись от безумств прошлого, можно быть счастливыми, что им не требовалось ничего, кроме друг друга. - Обещаю, - с надрывом выдохнул он, и грубо прижался к ее губам. Предыдущий опыт поцелуев был достаточно целомудренным - плавные, осторожные касания, трепетная пауза, когда следующее движение остается загадкой. Сейчас Румпель ничем не напоминал зажатого и оцепеневшего колдуна, которого служанка так неосмотрительно поймала врасплох. Он целовал ее напористо, жестко, так, словно упивался ее удивлением и жаждал властвовать над ней. Непривычное скольжение языка и давление его губ заставляли колени подкашиваться от сладко-стыдного волнения. Все произошло достаточно быстро, и вот уже Румпель выпрямился с видом человека, укравшего частичку сокровища, но очень собой довольного. Адреналин все еще заставлял его сердце бешено трепыхаться, а по телу повторяющейся волной пробегала легкая дрожь, то ли от резко наступившего бездействия, то ли из-за не вполне осознанного облегчения. Все налаживалось. Хотелось творить глупости, чтобы протестировать границы удачливости, не дожидаясь полного возвращения колдовского могущества, сотворить что-то безрассудное, хотелось... Импульсивность сдерживала только Белль, переминающаяся с ноги на ногу, но даже в растерянности выглядевшая безумно милой. Белль, как никогда красивая, живая и совсем рядом, так, что стоит наклониться - и можно зарыться в пушистые волосы, отливающие бронзой на кончиках. Вот только не была ли это близость очередной иллюзией? Как и все важные события в их отношениях, девушка и на этот раз приняла решение самостоятельно. - Пойдем? - предложила она с несмелой улыбкой, и Румпель отчаянно хотел верить, что усталость и растерянность на ее лице была вызвана событиями этого насыщенного дня, а необходимостью терпеть его компанию. - Куда? - машинально переспросил он, удивившись тому, как надломленно прозвучал его голос. - Домой, конечно, - Белль выразительно посмотрела на него, и, будь он наивнее, воображение дорисовало бы в глубине васильковых глаз нежность вместо настороженности. Она могла простить его, но никак не игнорировать прошлое. В другой жизни он прогнал её, теперь, воскреснув, она предлагает вернуться домой. Вместе. - Или ты не хочешь? - Да, - невпопад прошептал Румпельтильцхен и потянулся за ее рукой, обнимая холодные пальчики своей ладонью и пытаясь не сжимать их слишком крепко, чтобы не показать свою слабость. Он не был уверен, где сейчас его дом, и чего он действительно хотел, но на кого мог он положиться, если не на Белль? Она ведь знает, что лучше для него, пускай сам он и остается в неведении. Путь назад отличался по настроению. Теперь, когда ей было известно, кто он, Румпельштильцхен... стеснялся. Своего прошлого, своего внешнего вида - непредставительного костюма, настоящего лица (постаревшего лица) - и чувства беспомощности, диктуемого недостатком магии. Впрочем, последнее было поправимо. Идти было неудобно, как всегда, когда он старался скрыть свою хромоту, нога упрямо отказывалась слушаться, немея и заставляя его неловко заваливаться набок. Не думая, он продолжал держаться за Белль правой рукой, и давно позабытая трость в левой ладони была нежеланным чужаком. Девушка старательно делала вид, что все нормально, хотя каждый шаг давался ему с бoльшим трудом, словно прилагаемые усилия по капле забирали его целеустремленность. Румпелю снова стало страшно. Он испытал не тот панический ужас, который сизой мглой окутывает разум, обращая в бегство: страх неслышно подобрался сзади, протягивая мягкие лапки к сердцу и заставляя его тоскливо ныть от невидимой занозы. Куда они идут? Могла ли Белль простить его, даже после всех клятв, щедро произнесённых сегодня, но недосягаемых? Словесная храбрость требует красноречия, нужно на миг искренне поверить в то, что ей действительно подошёл бы кто-то другой, и что он действительно станет лучше, сможет совершенствоваться. Горечь несбыточных обещаний, о которых сейчас молчит Белль, призрачной преградой встала между ними. Она заслуживает лучшего, это правда, вот только в глубине души он сам до конца никогда не хотел быть этим лучшим. Ничего, она не узнает о том, что он сделает с Реджиной, и что ему ещё предстоит сделать ради спасения Бэйя. Переступив порог лавки, Румпель испытал удовлетворение. Не совсем дом, но знакомая территория, помещение, которому в его существовании было отведено более значительное место. Глаза быстро привыкли к полумраку (он машинально легким прикосновением оживил изумрудный абажур), и то, что он успели охватить, оказалось точно на тех же местах, как помнил мужчина, хотя он смотрел на это другими глазами. Впрочем, времени заново знакомиться с обстановкой у него не оказалось: пальцы с обкусанными ногтями мелькнули перед лицом и требовательно погрузились в его растрепанные космы, прямые, вместо привычных пружинистых кудрей, скорее, удерживая на месте, чем притягивая ближе. В противовес решительным движениям, секунду спустя Белль начала сомневаться, замерев, как только тёплый кончик её носа прикоснулся к его щеке. Он целовал её, а теперь ей предстояло самостоятельно понять, хочется ли ей сделать то же. Щекотное дыхание на губах нервировало Румпеля, но он замер, не смея шелохнуться в силках маленькой леди, играючи подчинившей его безо всякого кинжала. Ожидание было мучительным, но и то, что Белль не отпрянула, делало томление сладким. Наконец, не привыкнув отступать, она осторожно, не размыкая губ, прижала их к уголку его рта. Румпель резко выдохнул, стыдясь просить большего, но невесомое движение повторилось, ещё и ещё, сухие ускоряющиеся скольжения чуть шороховатых искусанных губ. - Не противно? - бесцветно осведомился низкий голос за спиной Белль, и она быстро отпрянула и развернулась, вглядываясь в темноту. Тень, отделившаяся от стены и сделавшая несколько шагов в их сторону, была смутно знакомой, но, даже разглядев приблизившееся лицо мужчины, девушка не могла вспомнить, кто он. - Ой, я что, вам помешал? - Киллиан округлил глаза и прижал пальцы к губам в притворном удивлении. - Продолжайте-продолжайте, я никуда не спешу. - Как ты сюда попал? - Румпель почти рычал, так, как если бы больше всего на свете ему хотелось вцепиться в глотку нежданного гостя, а не поддерживать беседу. - Ты совершенно не умеешь расставлять приоритеты. Какая разница, проник я сквозь боковую дверь или с главной улицы. Или, быть может, ты решил обсудить, как именно я и остальная сотня горожан очутилась в этом мире? - Румпель, о чем он говорит? - Белль переводила взгляд с одного мужчины на другого, чувствуя, как нарастает нервозность. - Кто Вы? - Только не пытайся переубедить меня, что я не произвел впечатление при нашей предыдущей встрече? Эх, память девичья, что поделать. Твое счастье, милашка, что я не против потратить время на церемонии. Капитан Киллиан Джонс, - он отвесил шутовской поклон, тем не менее, не сводя глаз с парочки у двери. - Капитан? - недоверчиво переспросила Белль, и фальшивая улыбка на темно-розовых губах стала еще шире. Он потянулся, чтобы взять девушку за руку, но она быстро отдернула ее, инстинктивно отступая за спину Румпеля. - Самый настоящий капитан, солнышко. Не дай маскарадному костюму тебя одурачить. Киллиан потянулся к колоратке, рывком вытянув белоснежную полоску из-под воротничка рубашки и смял ее в кулаке, чтобы швырнуть под ноги Голду. - Больше известный как капитан Крюк, но сейчас с этим возникли некоторые затруднения. Кстати, не подскажешь, где он? Мой крюк? - Научись разбираться со своими проблемами сам, а не заискивающе кружить вокруг меня, - снисходительно предложил Румпель, и Киллиан прищурился. - Отлично, с аксессуарами повременим. Тогда переходим к главному. - Чему именно? - Твоей смерти, - серьезно ответил Джонс. Его слова произвели эффект только на Белль, которая резко втянула воздух, с ужасом взирая на мужчину. Румпеля подобные заявления вовсе не насторожили, и, под стать Крюку, он плотоядно оскалился, выставляя на показ ряд острых неровных зубов. - Как всегда, недальновидные угрозы. Жаль, что именно напыщенная речь станет твоим последним словом. Голд подчеркнуто-плавно поднял руку и щелкнул сухими пальцами в повисшей тишине. Белль перестала дышать, но ничего не произошло, секунда размеренно перетекла во вторую, а изогнутая бровь незнакомца плавно поползла вверх. - Ты струсил и потянулся за магией, даже не попытавшись попробовать что-то другое? Я не могу сказать, что удивлен, но не думаешь, что геройское размахивание кулаками быстрее бы расположило к тебе даму? - Заткнись и не втягивай ее в это. - Что, это? Я же помочь тебе хочу. Столько веков, а ты ничему не научился. Смотри, бить нужно сюда, - Киллиан легонько постучал кончиками пальцев по скуле. - Давай, чего ты боишься? Сожми кулачок и бей. Попробуй хоть раз действовать, как мужчина, не прячась за дешевые заклинания. - Румпель, не надо! - Цыц, душечка, не лезь в то, что не понимаешь. Я бы советовал тебе убираться отсюда, пока можешь, а то скоро здесь будет ой как некрасиво. Или наоборот, оставайся, узнаешь, пару тайн из прошлого, или как чудесно твоя несостоявшаяся ящерка проводила здесь время вместе с... Голд не дал закончить мысль, перестав себя сдерживать. Ему лично не доводилось наносить удары физически, но это оказалось легче, чем он представлял, хотя тупая боль просочилась в ладонь и устремилась вверх от запястья. Он с мрачным удовлетворением созерцал, как на багровой полосе, оставленной его кольцом, выступила капля крови. - Надо же, крокодил, ты решился! - с оттенком гордости отметил Киллиан, и, словно до конца не веря в произошедшее, провел пальцами по щеке. - Так намного интереснее, правда? - рассмеялся он, рассматривая руку, подкрашенную алым, и, чтобы окончательно удостовериться в реальности, ловко слизнул пятно крови с кожи. Белль юркнула за дверь, покидая лавку. - Вот мы и одни. Теперь можно повеселиться. Он двигался действительно быстро, проворнее, чем ожидал Голд. Наклонившись, Джонс схватил основание трости и дернул ее вверх, одновременно подсекая правую ногу. Румпель, лишившийся опоры, неловко завалился вправо, с глухим стуком упав на немилосердно жесткий паркет. Он влажно выдохнул, уже чувствуя себя побежденным. Крюк, в глазах которого плескалось торжество, возвышающийся над ним, отбирал силы и веру в то, что он может сопротивляться. Он вернулся в то время, когда был никем. когда не на кого было положиться. Он просчитался, полагаясь на скорое возвращение магии, которая решила бы его проблемы. Румпель многое бы отдал за возможность отравить врага ко всем чертям всего лишь щелчком пальцев, но тщетно было надеяться на помощь колдовства. А всего неделю назад он был главным, диктуя свои условия и заставляя любого - даже чертову Реджину - прогнуться под свои желания. - Хватит скулить, - презрительно скривился Киллиан, - я даже не начал перечислять список твоих прегрешений. Конечно, если раньше помешанный на мести пират был одержим идеей его прикончить, то события в Сторибруке сделали эту жажду еще более личной. - Поправь меня, если я ошибаюсь, - Киллиан отшвырнул трость, не заботясь о том, если, приземлившись, она что-нибудь разобьет, и подошел к подставке для зонтов, - но раз уж тебе не удались фокусы с магией, то, проткнув тебя вот этим, - он извлек из подставки довольно старомодную саблю, лезвие которой, в отличие от большинства остальных, не тронула ржавчина, - как в прошлый раз, царапиной ты не отделаешься? Голд не ответил, но задышал чаще. Ему казалось, что воздух вокруг него пропитался ненавистью, но, хотя она жгла грудную клетку, сковывающий страх оказался сильнее. Вернувшееся чувство незначительности и жалости к себе мучительно нашептывало свернуться в клубочек, чтобы спрятаться, хотя другая часть, голдовская, фальшивая часть, придуманная проклятием, порывалась дать отпор, хотя могла предложить лишь хитрость. - Вставай, - приказ сопровождался носком ботинка, безжалостно придавившем пальцы к полу, пока костяшки тошнотворно не хрустнули. - Попытайся изобразить достоинство. Времени у нас немного, а я хочу насладиться каждой секундой твоего поражения.