Ailes de la Liberte

-Avril 1942- Апрель 1942-го Отмечали, конечно же, в “Ailes”: закрытый для посторонних клуб до краев наполнился торжественным ликованием об успешном завершении операции по переводу беженцев на юг. Последние из солдат вернулись этим же утром, изможденные до невозможного, но не менее счастливые. Их кровь, насытившись адреналином, гнала по организму оставшееся воодушевление подобно наркотику. Эрвин не был исполнен той же радости. Над ним нависало необъяснимым призраком предчувствие чего-то нехорошего, от чего весь вечер он был напряжен и тревожен. Ощущение, что миссия прошла слишком гладко, ложилось неприятным осадком - будто эта удача была слишком невероятной, чтобы так просто в нее поверить. Закли подтолкнул к нему бренди с другого края стола. - Ну давай, Смит. Наслаждайся, - его язык едва ковылял по английским словам, но это отнюдь не сбивало настроя его тона. В стеклах его очков отблескивали огоньки настольных свечей и потухали на фоне его широкой, обнажающей зубы улыбки. - Без тебя этого всего бы не было. - Дариус… - начал Эрвин и, желая возразить, приподнял ладонь. Под ногти и в трещины высушенной кожи въелась грязь, которую уже не смыть и не выдраить. - Я знаю, как ты любишь этот бренди. Давай, не скромничай, - Закли сунул стакан чуть ли не ему под нос; конечно, он уже не мог противиться - ударивший в ноздри терпкий запах был красноречивее всех уговоров. Он отхлебнул большой глоток насыщенного целым букетом привкусов напитка и даже облизнул губы, на что Ханджи, не сдержавшись, рассмеялась. Он взглянул на нее, вопросительно вскинув бровь. - Для тебя бренди, что молоко матери, а, Эрвин? - выдала она сквозь хохот. Петра, умостившаяся на ее коленях, тоже прыснула после этой фразы. Ее волосы завивались в небрежные кудри, губы переливались нежной розовой помадой, как лепестки поздно распустившихся бутонов. Она улыбалась и ерзала на коленях Зоэ (та не переставала качать ее, подергивая ногами туда-сюда, вверх-вниз). Даже пьяной Петра оставалась сказочно очаровательной. - Ханджи, перестань! Я провела четверо суток не слезая с лошади. Хватит с меня, я этого больше не вынесу, - звенела она, тут же заливаясь новым приступом смеха, смыкая руки крепче вокруг шеи Ханджи в попытках ее угомонить. Девушки хихикали, будто исключительно друг дружке, и их лица были так близки, что порой они сталкивались носами. Скрываясь за ширмой рыжих волос и сигаретного смога, они были отрезаны от остального мира. Только Закли поглядывал за эту ширму, и взгляд его был наполнен отвращением. Эрвин мимовольно ощущал этот взгляд на собственной шкуре, от чего кожу покалывали мурашки - нет, это было больше похоже на каких-нибудь диких муравьев, - и поперек горла становился густой сухой ком. Над общим бормотанием, как из рупора, прозвучал вскрик Шейдиса: - Baiser! Все четверо, а вместе с ними и проходивший мимо Гюнтер, встрепенулись и мигом обернулись к нему, взглянуть, что стряслось. Тот с многострадальным видом плавил глазами опрокинутый стакан, из которого степенно вытекало питье, и придерживал свою руку за запястье. Поняв, в чем дело, Ханджи вновь звонко рассмеялась. - Кейс, я же говорила, от этой руки еще минимум неделю толку не будет. Сло-ма-на. Видимо, миссия прошла не так уж безупречно. - Как же меня это бесит, - пробурчал он, отчаянно пытаясь шевелить пальцами в наложенной Ханджи шине. Из-за спины Гюнтера показался Оруо, чей душок самодовольства перебивал запах алкоголя. - Так может, на коне нужно было как следует держаться? Шейдис смерил его сердитым взглядом, многочисленные морщинки на его лбу покрылись испариной, а вена на виске до того набухла, что вот-вот лопнула бы. Причем со стороны это выглядело довольно комично, и Эрвину пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтоб не дать губам расплыться в улыбке. Пострадавший отвернулся от них и уставился на свой стакан, что, возвращенный в вертикальное положение, снова был наполнен до краев шипящими пузырьками. - Он шуганулся. Я уж ничего поделать не мог, нужно было прикрыть девчушку. - Нет, ну тогда ты неплохо справился, да. Ее рука-то была целехонька, когда я помогал ей подняться. Гюнтер с упреком покосился на товарища, но тут заговорила Петра; она хмурилась, глядя Оруо в глаза. - Прекрати быть занозой, дай по-человечески отдохнуть. Внимание всех собравшихся оказалось приковано к ним. Оруо поежился под давлением всех взглядов и, метнув взор к теребящему распухшую руку Шейдису, стыдливо отвел его к полу. - На самом деле ты здорово управился, Шейдис. Так скакать со сломанной рукой… Впечатляюще. Удовлетворившись такой развязкой, Петра вернулась к шушуканью с Ханджи. Эрвин невольно наблюдал за ними, попивая бренди. За их столик чуть позже подсели новоприбывшие и тут же втянулись в обсуждение об изменении расписания работы клуба: открываться четыре ночи в неделю вместо трех. Зоэ перспектива видеть Петру чаще привела в восторг, и она клятвенно обещала не пропустить ни одно из предстоящих шоу. Чтобы закрепить свое обещание, она поцеловала девушку в щеку, приобняв крепче, и назвала мягким шепотом у уха своей colombe. Луи - тот самый, что выступал вместе с Риваем, - и Эрд образовали на сцене эскпромтный дуэт пианино с трубой, их гармонии разносились по всему залу воздушными тактами. Столики, расположенные в центре, ближе к сцене, убрали - освободили место для танцпола, чем многие из посетителей пренебрегать не стали. Мелодии, тягучие и чувственные, постепенно перетекали в откровенно эротичные, пока их истому не разорвали динамичные джазовые нотки, и пол задрожал под ногами поспевающих за ритмом танцоров. Перестав вникать в обсуждение за столом, Эрвин устремил все внимание туда и, заметив прижатых друг к другу Майка и Нанабу, открыто улыбнулся. Майк держал Нану за руку, чуть наклонив к ней голову: глаза в глаза, смотрел на нее так, будто в жизни ничего ценнее у него не было. Они ни на мгновение не нарушали трепетного зрительного контакта, и двадцать других пар вокруг просто-напросто стирались бесследно с лица их собственной маленькой планеты. Музыка нарастала, накрывала танцоров куполом чувств, так что даже сердце Эрвина встрепенулось от невидимой мощи черно-белых клавиш. Те двое тоже поддались колдовству крещендо: глаза Майка вспыхнули иным огнем; он притянул девушку вплотную за талию, зарылся пальцами в ее опрятную мальчишескую стрижку и, слегка приподняв над паркетом, поцеловал в приоткрытые губы. Они застыли, пропуская течение мелодии через себя, но больше не подчиняясь ему. Эрвин мимовольно задумался о Ривае. Безусловно, танцор из него неподражаемый; может, он даже согласился бы быть ведомым, если учесть его наклонности. Эрвин не был в этом уверен, но все равно позволил себе помечтать. Точенный изгиб талии - скульптурное изящество во плоти, чуткое ко всем касаниям его рук. Ривай припадает к его груди, едва приподнявшись на носках, смотрит на него пробирающим до дрожи взглядом, безмолвно требуя: прижми меня крепче, наклонись ближе. Целует развязно, не сдерживаясь, не подстраиваясь под ритм музыки, что тускнеет и тускнеет, пока вовсе не угасает где-то совсем далеко от них двоих. И они снова остаются одни. Отпрянув, смотрят друг другу в глаза и, быть может, улыбаются. - А я говорила, что так будет, - непрошеный женский голос заставил его дернуться от неожиданности, почти проливая бренди, и разогнал его седьмое небо. Стараясь выглядеть как ни в чем не бывало, Эрвин взглянул на Ханджи - когда она говорила на английском таким заговорщическим тоном, то, несомненно, обращалась именно к нему. - Нана по нему уже вечность с ума сходит! - Она тебе об этом говорила? - переспросил Эрвин, чуть удивившись. Нанаба была одной из самых скрытных его знакомых, и так распространяться о своей личной жизни, а тем более - чувствах было не совсем в ее духе. - Ну-у, да. По-своему, конечно, но все же. Из того, что я поняла, она влюблена в него еще с тех пор, как мы только с ними познакомились, - Зоэ метнула взгляд к танцполу и заметила, что там их уже нет - Нана вела Майка за руку в закулисье, ежесекундно оглядываясь к нему и одаряя улыбкой. Смит утвердительно кивнул, тоже провожая их взором. - Из своих наблюдений добавлю, - заговорила девушка снова, - что Майк все это время чувствовал то же, - и потом, засмеявшись, вернула внимание к Петре. - Командор, - окликнули его с настолько разительным акцентом, что даже Ханджи обернулась взглянуть, кто это. Сам Эрвин еще не полностью свыкся с этим званием и не всегда реагировал сразу. Недалеко от них стоял Фарлан. Он выглядел изнуренным и пьяным до жути, но на ногах стоял твердо, даже не качаясь, с трезвым, присутствующим взглядом. - Я подумал, может, сейчас обсудить то, что вы хотели. По поводу меня, там… Если вы, конечно… - он покосился на Ханджи, целующую в щеку Петру, после - на Закли, и вновь посмотрел на Смита. - Если я не занят? Пустяки, Фарлан, я совершенно свободен, - ответил тот, поднимаясь с места вместе со стаканом в руке. Они прошлись к угловым столикам и устроились за одним из таких. Оба закурили. Фарлан долго затянулся и, втянув щеки, задержал дым в легких. - Так что вы хотели узнать? - поинтересовался он на выдохе. Эрвин отпил бренди, помедлив. - Хочу знать о тех временах, когда ты работал на Лутреля. Изабель упоминала о вашем… сотрудничестве, когда рассказывала о себе, но я хотел бы уточнить. Как ты с ним связался? Так и наткнулся на Изабель и Ривая? Брови Фарлана поползли вверх - значит, какая-то из догадок оказалась верной. - А это что, так важно? - Пьер Лутрель возглавляет гестапо, - для того, чтоб не ломать язык, Смит продолжил изъясняться на английском. - Знай врага своего, как самого себя. Не поняв ни слова из приведенной Эрвином цитаты, паренек выглядел скорее растерянным, чем убежденным, и тому пришлось перевести ее на родной ему язык. Исковерканная, она прозвучала не так эффектно, но Фарлан уловил суть и согласно кивнул, впрочем, равнодушный к столь искрометному применению старой пословицы. Он все теребил в руках зажигалку, вертя ее между пальцев снова и снова. Нервничал - кажется, с непривычки изливаться о своем темном прошлом. Несмотря на пробудившееся сочувствие, Смит все же не отступал от разговора, подталкивая того к ответу нетерпеливым движением головы. - Я вырос… в детском доме, - начал Фарлан свой рассказ. Он говорил неторопливо, собирая историю по кускам - хотя хотелось уже поскорее ее закончить, - чтобы Эрвин успевал улавливать суть в его и без того заплетающихся речах. - Иззи стала мне настоящей сестрой. Она жила в соседнем крыле, для девочек. Когда мы были помладше, то постоянно бегали друг к другу втихаря поболтать и поиграть. И меня, и ее оставили на пороге детдома младенцами. И мы притворялись, что в самом деле друг другу родные, что наши дурацкие родители - одни и те же люди. Такие детские глупости. Он оторвал взгляд от пола и скользнул к центру зала, где танцевала Изабель. С ней кружился Дот, который, запыхавшись и раскрасневшись, из последних сил старался не отставать от нее. Как бы туго ему ни давались эти попытки, он все же смеялся; Изабель тоже заливалась, чуть не валясь от смеха на пол, - видела, что это ее пытки танцами довели бедного Пиксиса до такого состояния. - В четырнадцать нас выставили на улицу за то, что мы крали еду. - Это очень жестоко. Вам было, куда идти? Фарлан пожал плечами. - Нет. Они нашли все наши заначки - в основном, продукты, которые долго не портились. Мы прятали их под половицей, у Изабель под кроватью. Еду и немного денег. А еще я тырил у поваров с кухни фото с голыми девушками. Наверно, когда заметили, это и стало последней каплей. Несмотря на общую скверность повести, оба коротко посмеялись над этим. Эрвин откашлялся. - И вы остались на улице одни? - Ага. Жизнь тогда стала паршивой, - мажорность его тона перечила его же словам. - Но после четырнадцати лет зависимости от всех и вся мы наконец могли делать все, что только пожелаем. Мы наслаждались каждым мгновением этой свободы. Сразу же отыскали себе скромное пристанище - небольшой заброшенный вагон близ железной дороги. Изо дня в день мы бегали в город и крали все, что попадется под руки. Изабель, кстати, - настоящий мастер, вы с нее глаз не спускайте. У меня получалось похуже, но, в общем, мы были достаточно хороши, чтобы нас стали замечать в определенных кругах. В шайке Лутреля, к примеру. - И, как я понимаю, они не очень обрадовались внезапному пополнению в их нише, - подметил Смит и, облокотившись, затянулся забытой сигаретой. Фарлан свою докурил до фильтра. - Не совсем так. Они были… ошарашены. Звали к себе, говорили, что им пригодятся наши навыки, обещали деньги, много денег. Кроме того, что сделка была лучше некуда, мы согласились еще и потому, что отказ точно не обернулся бы для нас ничем хорошим. И вот среди всей толкучки подчиненных Лутреля был Ривай. Он держался позади толпы, всегда в тени. Весь такой таинственный и важный. Наверное, неспроста. С появлением в рассказе Ривая Эрвин оживился. - Так что, он занимал место главаря? Ривай? А потом бежал из подполья с Лутрелем? Фарлан насупился, заметив проявившуюся в его голосе несдержанность. - Нет. Не совсем. Он никогда не уточнял свое положение. Хотя с Пьером у него были близкие отношения… Ночами они исчезали вместе черт знает куда. Он пользовался поблажками, которые рядовым разбойникам и не снились. Но, в целом, работал он, как все: и крал, и дрался, в таком духе. Он мало говорил о себе, почти никогда. Думаю, ему больше нравилось наблюдать. Для меня и Иззи Ривай всегда оставался загадкой. - Это почему? Фарлан, в который раз пожав плечами, стряхнул пепел и почесал затылок. - У него нет фамилии. Говорит, что у его матери - тоже. Думаю, это потому, что она была незамужней проституткой, как и ее мать. Умерла, когда ему стукнуло тринадцать. А когда мы познакомились, было ему шестнадцать. Он тогда рассказал, что Лутрель приметил его на улице, как и нас. Мы переселились в его убогую квартирку недалеко от той же железной дороги по распоряжению Пьера. Было не так уж и плохо. Денег хватало, а Ривай стал мне не менее родным, чем Иззи. Он сделал последнюю затяжку и затушил окурок о дно пепельницы. - Все шло хорошо. Пока Изабель не исполнилось шестнадцать. Эрвин нахмурился. - А что произошло тогда? - Лутрель собрался торговать ее телом. Собрался… и сделал, - парень мгновенно стал каким-то отрешенным, словно замкнулся по какому-то щелчку. Уставился на огонек зажигалки, которую теребил в руке. Тот то появлялся, то исчезал. Появлялся. Исчезал. - Она противилась, говорила "нет", но человеку вроде него так просто не откажешь. К этому времени Ривай научил нас драться. И Пьер, кстати, тоже. И знаешь что? На одной из тренировок Изабель даже вырубила его. Завалила парой ударов, - сухой смех. - Но Ривай строго предостерег больше эти приемы на Пьере не использовать. Сказал, что однажды попытался так сделать. Что как только мы попробуем подобное вычудить - мы трупы. Недолгая немая пауза напрягала Эрвина. Он прокручивал услышанное в уме, как на зависшем патифоне. Пытался додуматься, что именно имел в виду Ривай. Как ему самому удалось избежать подобной участи, если он покушался на Лутреля? Если действительно покушался, а иначе интерпретировать его слова было сложно. Нанаба говорила о том, что Ривай стал шлюхой ради собственной безопасности, а не ради денег. Тогда вывод напрашивается один, и он всплывал в мыслях графичным эпизодом Ривая в постели с Лутрелем. Искупающего свою вину близостью, наслаждением плоти - единственным, что могло бы увести тропу его судьбы от жестокой смерти. Эрвину стало тошно. Кожу на ладонях щемило от того, как сильно впивались в тыльную сторону ногти. Его переполняла ярость. Жажда прикончить Лутреля как можно скорее пульсировала в груди с вновь подпитаной динамичностью. Ему не пришлось просить Фарлана не прерывать свой рассказ. - В конце концов Ривай выкупил нашу свободу. Без понятия, каким образом, но он вытащил нас из той дыры в целости и сохранности. Лутрель нас больше не донимал. Ривай устроился сюда на работу, а потом пристроил Иззи и меня. Вот и все. Пожалуй, нам с Из лучше не знать, как ему это удалось. Я не спрашивал и не хочу. А чтобы и Изабель не стала, я сказал ей, что он заплатил буквально, деньгами, которые долгое время откладывал на черный день. Парень все дергал злополучную зажигалку. Огонек мерцал в его глазах: мгновенно появлялся, угасал. В этом освещении, в свете короткой повести, на его лицо легла тень, и оно на неуловимый миг переменилось под стать воспоминаниям. Смех Изабель, достигший их с танцпола, отогнал эту тень. Фарлан мотнул головой в ту сторону и ласково улыбнулся, переняв ее радость. И тогда стало ясно, что ему было плевать на темные страницы прошлого, на грязные недомолвки, таившие правду об их “освобождении”. Для него, как и для Ривая, не было ничего важнее этой девчушки - луча света в окружавшем их мраке. - Есть еще что-то, что мне… следовало бы знать? О Лутреле, - Смит попытался вернуть внимание к себе как можно деликатнее. Миндальные глаза напротив снова встретились с его, прищуренные, застланные раздумьем. - Не недооценивайте ни его, ни его размахи. Его нужно остановить как можно скорее и запереть в тюрьме, а лучше - в психушке. Он творил такое, что здоровому человеку в голову не придет. Его неспроста прозвали Безумным Пьеро. Эрвину не терпелось выбраться из шума, поразмыслить над историей Фарлана. Поблагодарив его кивком головы, он выудил еще одну сигарету из портсигара в кармане и прошел к выходу. В тиши дворика думать стало бы легче. Но по пути его перехватил Майк, не дав даже дойти до двери. Растрепанный, с размазанной вокруг рта красной помадой, он весь сиял, счастливый как никогда раньше, и практически трясся от переполнявших его чувств. Эрвин постарался не зацикливаться на помаде, которая небрежно обводила его широкую улыбку. - Эрвин, - пролепетал он, растягивая слова. - Сблизи она так душиста, Эрвин, она пахнет цветами лаванды. Это просто невероятно! Его мечтательный поток перебили: - Эрвин! - на плечо командора опустилась рука Ханджи. - Discours! Давай, с тебя речь! Бегом на сцену! Майк, будто опомнившись, присоединился. Скоро почти все в зале голосили: - Да, речь! Речь! Discours! Выкрики заглушили музыку, ритмичное “Discours! Discours!” нарастало, обретая торжественный пафос. У Эрвина не оставалось выбора. Качая головой, отмахиваясь с любезной улыбкой, он все же пробирался к сцене, чтоб предстать перед целой толпой, разразившейся ободрительными аплодисментами и восклицаниями. Они звали его héros. Спасителем. Гением. Командором. Стены вокруг них, вокруг него самого словно сужались, давяще ограничивая пространство зала. Он немного помедлил, став на первую ступеньку, пока Ханджи не толкнула его вперед, вынудив, наконец, взобраться на сцену. Луи и Эрд уже разошлись и присоединились к публике. Он остался один лицом к лицу со всеми собравшимися на празднество людьми. И хотя это сулило нервотрепку и дикое волнение, Смит вдруг осознал, что ничего подобного не чувствует. Напротив, уверенность, подпитываемая всеобщим вниманием, разрасталась в нем, становясь опорой. Он поднял руку в просьбе передать слово ему, проводя взглядом по залу, от одного лица к другому. Ханджи, покачиваясь на пятках, что-то нашептывала Петре, Майк прижимал к себе Нану, не в силах сдерживаться ни на мгновение. Изабель с неизменно мерцающей, несмотря на нелегкую судьбу, улыбкой смешила Фарлана, который, заливаясь, тыкал ее локтем, чтобы прекратила. Шейдис по-прежнему тер поврежденную руку, Закли задумчиво почесывал бороду. Гюнтер, Эрд и Дот взирали на него с подобострастным благоговением на лицах, и Оруо еле сдерживал улыбку за натянутой маской недовольства. И за всеми ними, у самой стены, он увидел Ривая. Изогнув тонкие, подведенные черным брови, он смерял окружающих безразличным взором и молча внимал происходящему. Его присутствие придало Эрвину бóльшую уверенность, хотя в животе волной отдалось щекочущее волнение. Ривай чуть задрал подбородок, скрестил руки на груди и, приняв обычный скучающий вид, поднял глаза на Эрвина. Как бы он ни пытался выглядеть незаинтересованным, факт оставался фактом: он никуда не уходил и вместе со всеми ждал слов Смита. Этого было достаточно, чтобы, наконец, собраться и заговорить. - Друзья мои, - оторвавшись от Ривая, начал Эрвин c поставленной четкостью, чтобы ни одна осечка не сбила его французскую речь. - Для меня ваше доверие - огромная честь. Я горд быть вашим предводителем, горд видеть в вас своих единомышленников. Сильных, непоколебимых, идущих к общей цели. Вы не побоялись восстать из могил, в которых вас хотело зарыть общество. В ваших глазах - огонь противостояния. И вместе с ним горит надежда. Вы продолжаете верить, продолжаете бороться в мире, который отрекся от вас, за то, что еще стоит борьбы. По залу прошло еле слышное бормотание. Ривай не менялся в лице. - Но не каждая операция будет успешной. Не всегда мы будем обходиться без потерь, не все будут возвращаться невредимыми. Победа требует жертв, с борьбой приходят утраты. Ради мира мы ставим на кон себя. Свою жизнь, свое здоровье, свой здравый смысл. Даже своих близких. Такова цена свободы, таков удел смелых. Но я верю в то, что справедливость на нашей стороне. И я сделаю все, что потребуется, чтобы привести всех нас к свободе, даже если для этого придется встретить свою погибель. Он прижал ладонь к сердцу, что колотилось в груди. - Это - моя клятва. Всем своим существом я предан сопротивлению. Ваш подвиг, ваши сила и храбрость не канут в небытие. Вместе мы станем свирепой угрозой, воплощением кошмаров для нацистов. Молчание. Ривай продолжал смотреть в упор. На таком расстоянии его взгляд оставался нечитаемым, но Эрвин чувствовал его зной; он обладал такой мощью, какой не было ни у кого в толпе. Сам он старался не сосредотачиваться надолго лишь на нем, отдать должное каждому, кто удостоил его столь чутким вниманием. Тишину прервал одинокий хлопок, который тут же оказался подхвачен все большим и большим числом собравшихся, и вскоре зал окатила волна бурных, не стихающих аплодисментов. В мыслях Эрвина зародилось сомнение: действительно ли они выслушали его, прониклись его речами, или же просто хлопали из-за возбужденной атмосферы и бунтовского духа. Но он отбросил сомнения прочь. Он был убежден, что его слова достигли публики, не растворились в воздухе, а впитались в их сознание. И тогда любые колебания, утратив всякий смысл, отпали сами по себе. Ханджи присвистнула. Над головами поднялись бокалы. Зазвучала песня, в один миг, как по мановению руки невидимого дирижера, - первые строки Марсельезы. Под аккомпанемент ее акапельных переливов он сошел со сцены, пожимая на ходу руки и кивая в ответ на односложные оклики, и невзначай проследил за тем, как Ривай скользнул во мглу. Укоряя себя за то, что даже в момент единства с соратниками он не мог не отвлечься на него, Смит, бормоча под нос строки из песни, двинулся к выходу. Ведомый любопытством, он шел вслед за Риваем. Все веселье меркло на фоне вызванных историей Фарлана эмоций. В пустом закулисье было чисто и тихо - ни единого следа шоу, что обычно врывалось сюда сквозь стену жаром тел и клубами парфюмов. Дверь гримерной Ривая, всегда мигавшая ему звездой в конце коридора, была закрыта. Проплыв подобно призраку вдоль узкого прохода, Эрвин постучался, и в ответ донеслось негромкое разрешение войти. На английском. Ривай ждал его. Он стоял, прильнув к трюмо. Его поза, поддельно безупречная, подтверждала догадку. Его встрепанные волосы не были уложены, а небрежно спадали на глаза, щеки вновь горели естественным цветом от стоящей в зале густой духоты, а не пудры. Одет он был не вычурно, просто, помимо того же театрально заправленного в жилет галстука и закатанных ровными складками рукавов. - Какая воодушевляющая речь, Эрвин, - протянул он. Его акцент звучал иначе, что-то в нем было не так. - Даже я тронут. Эрвин, наконец, ступил за порог комнаты и закрыл за собой дверь. Она щелкнула, и щелчок отразился эхом от стен коридора. Он подходил ближе к Риваю, и, как по инерции, с каждым его шагом навстречу тот выпрямлялся, меняя свою поставленную позу. Но его взгляд - сверкающая под угольными веками сталь - оставался неизменным. - Благодарю, Ривай. Мне нужно поговорить с тобой. И я надеюсь, что ты не станешь делать поспешных выводов из моего любопытства. Хотя просить об этом лишено смысла, ведь ты постоян-… Его заткнула пара рук, вцепившихся в ворот его рубашки и притянувшая его вперед с необычайной силой. Ривай держал его мертвой хваткой, не давая шанса подумать о том, как выбраться, - все мысли путались в голове, бессмысленные и бессвязные. Их губы почти ничего не разделяло. Глаза Ривая цвета пасмурного неба действовали гипнотизирующе. Его горячее дыхание обдало лицо Эрвина, окончательно застлав туманной пеленой его рассудок. Ривай ждал, ждал хоть чего-то. Трясущиеся от возбуждения руки легли на его талию. Чувствуя его, точенного, разгоряченного и податливого, Эрвин стиснул ладони, исполненный вожделения держать его крепче. Этого Ривай и ждал - зеленого сигнала, чтоб притянуть его ближе и впиться губами в его губы. Дрожь прошла по его телу колкими электрическими разрядами, вспыхивающими искрами по коже, когда их губы соприкоснулись. Эрвин хмыкнул от неожиданности, пораженный их мягкостью, плавностью. Ривай целовал его неторопливо, упиваясь каждым движением, - в них было что-то совершенно неземное, как и в нем самом. От этого Эрвин еще более жадно отвечал на поцелуй, зарывшись пальцами в шелк его волос, сжимая их, будто боялся, что Ривай вот-вот выскользнет из его объятий, исчезнет. Ривай стал целовать развязнее, облизывая и засасывая его губы, давая ему прикусывать свои, распухшие. Глотал его томные вздохи, отдавая свой стон. Никогда в жизни Эрвин не был так страстен и напорист, настойчив в своих ласках. Их тела были прижаты так тесно, что он даже боялся сделать больно, если усилит хватку, но не мог больше мыслить ясно, думать о чем-либо кроме губ Ривая и изгибов его тела. Не колеблясь, Эрвин опустил руки на его бедра и, подхватив его на долю секунды, опустил на тумбу трюмо так, чтобы их лица были на одном уровне. Руки блуждали по его телу сквозь тонкую ткань рубашки, поднимались к его шее и, пробежав кончиками пальцев по коротким волосам на затылке, сжимались в кулаки. Не отрывая губ от Эрвина, Ривай оставлял поцелуи по линии его челюсти, опускался по подбородку к шее. Тот подался бедрами вперед, устроившись между его ногами. Они оба низко приглушенно простонали, и Ривай, обхватив его ногами за пояс, приковал его к себе, почувствовав твердый, теснящийся в брюках член. Ладони Эрвина снова легли на его бедра. Осязая утонченные рельефы ног, он скользнул от бедер к талии и, приобняв его одной рукой, вновь запустил другую в его волосы. Перебирал их, цепляя, несильно подергивая, и подставлял шею влажным теплым поцелуям, тянувшимся узорами кончика языка. Эрвин впился пальцами в спину Ривая, и тот вздрогнул, изогнувшись. Гибкие мышцы его спины оказались на удивление крепкими, не уступавшими по тонусу мускулам Смита. Он зажмурился и, не силясь больше сдерживаться, издал томный протяжный стон. Дыхание Ривая защекотало чувствительную шею у уха; по коже прошли мурашки, когда губы прильнули к мочке уха, а цепкие пальцы в волосах заставили откинуть голову. Эрвин напрягся всем телом, прижимаясь пахом к его бедру, поддаваясь одолевающим его животным побуждениям. - Эрвин, - бездыханный французский акцент, тяжелый, как их сбивчивое сердцебиение. Укус за ухом, неясный вздох. Его ногти врезались в талию Ривая, глаза широко распахнулись, сразу же встретившись с отражением в зеркале: тело Ривая, ставшее почти единым целым с его, взлохмаченные волосы, разгоряченная кожа; губы Эрвина, приоткрытые, влажные и припухшие, на шее - раскаленные следы поцелуев. Он встретил собственный взгляд и будто очнулся. Пробудившийся рассудок ошпарил его беспрерывным потоком удручающих вопросов: почему он здесь, в гримерке наедине с Риваем. Что вообще забыл в этом проклятом клубе. Почему так отчаянно цепляется за облегающий талию жилет. Почему прижимается членом к стояку Ривая, ощутимому сквозь тонкую ткань его брюк. Пелена, затмившая его рассудок, стала расплываться, голова прояснялась. И когда туман бесповоротно отступил, его мысли уже занимал не Ривай, а страх, страх и отвращение, от которых выворачивало наизнанку. Все тело онемело от волн остервенения, что накатывали на него одна за одной все сильнее. Он ухватился за остатки самоконтроля, постепенно возвращаясь на твердую землю, обретая опору, что избавит рассудок от губительных искушений. Эрвин ненамеренно, действуя по импульсу, оттолкнул Ривая слишком грубо. Тот, ударившись спиной о зеркало, не удержал равновесия и почти упал. Он взглянул на Эрвина сперва растеряно, но потом его взгляд затвердел, блеснул искрой обиды. Они сверлили друг друга взглядами мгновение, что тянулось слишком долго, их шумное дыхание наполняло комнату отголосками минувшей близости, но они теперь были чересчур на взводе, чтоб откровенничать о своих чувствах. О резкой нехватке того, чьи прикосновения плавились на коже секунды назад. Эрвин сжал челюсти так плотно, что заболели зубы. Ногти у кутикулы ныли от того, с какой силой он стиснул кулаки, кожу саднило. Но скоро его дыхание пришло в норму. И он больше не нуждался в опоре - собранный, стоял твердо на своей сырой земле. Разве ему не полагаются аплодисменты теперь? - Эрвин? - только и успел выдавить Ривай, прежде чем тот выскочил за дверь и потом из черного входа - во двор. Он летел по Монмартру, и его шаг был таким стремительным, словно сам Дьявол гнался за ним.