Goner

      Все это так неправильно. Вот я, вот листья фикуса, вот белый потолок и Крис у меня в ногах. И я почему-то совсем не боюсь, что могу умереть. Как будто мне совсем не важен исход. Ничего вообще не важно. Только легкий страх покалывает где-то в районе сердца, когда я думаю, что теряю связь со своей человеческой жизнью. Еще час назад для меня были важны мелочи вроде футболки, свидания, новостей, а теперь без разницы. Я чувствую себя статичным, неподвижным и неподвластным суете человеческого мира объектом. Могут пройти годы, столетия, люди будут сновать мимо меня, а я не сдвинусь с этого места. Может быть, и не будет уже ни листьев фикуса, ни белого потолка, ни Криса, а я все еще буду здесь лежать.       Если бы я сказал, что время застыло для меня, это было бы ошибкой. Для меня само время перестало существовать. Есть только я и больше ничего. Мир кажется таким простым и незатейливым, когда ты умираешь. Суета, проблемы, радость и горе — все кажется таким бессмысленным и несущественным. Даже собственная смерть.       — Крис, — тихо позвал я, — вот скажи мне, как умирающий умирающему…       — Я не собираюсь умирать, — тут же опроверг мои слова Крис.       — И, тем не менее, ты здесь, а твое тело там, — я легонько пнул его ногой, чтобы показать, что вступать в дискуссию о своих планах на будущее не собираюсь, — не придирайся к словам. Лучше скажи мне…       Я помолчал, раздумывая, стоит ли мне задавать этот вопрос. Важности в нем не было, он вполне мог остаться без ответа. Вот только мне почему-то хотелось знать, что думает об этом Крис, потому что сам я даже и не знаю, какие у меня мысли на этот счет.       — Что сказать? — не услышав вопроса, переспросил Крис.       — Ты боишься смерти? — немного сдавленно выдавил я, сжимаясь всем своим существом. Прозвучало это жутковато, словно бы я специально нагнетал атмосферу.       Я даже не поднял головы, чтобы посмотреть на Криса, потому что это было не так важно, пожалуй. Однако я услышал, как он поерзал на сидении, удобнее устраиваясь, закинул ногу на ногу и тяжело, даже как-то задумчиво, вздохнул. Я заметил, что когда людям задаешь сложные вопросы, они всегда так реагируют. Сначала удобно устроятся, сложив руки вместе, потом посмотрят прямо перед собой, с секунду помолчат, долго что-то высматривая, а потом глубоко вдохнут, и шумно, продолжительно выдохнут. Это, наверное, приводит мысли в порядок. Именно по этому вздоху можно понять, что был задан серьезный вопрос, и ответ на него будет тяжелым и не менее серьезным. Меня всегда пугали такие моменты. Страшно от того, какие слова могут прозвучать после этого вздоха. Или не прозвучать. И от этого еще страшнее. Недосказанность всегда повисает в воздухе, становится почти осязаемой и разрывает изнутри, когда вдыхаешь её вместе с воздухом.       Лухан долгое время сидел на старой табуретке и бессмысленным взглядом пялился в окно. Небо было ярко-голубым, пушистые облака принимали причудливые формы. Деревья под окнами во всю зеленели. Птицы, путаясь в листве, щебетали без умолку. Отличный день, но Лухан будто этого и не замечал. Словно бы стена общежития разделяла два мира: в одном все было отлично, а в другом был Лухан и его 33 несчастья. Ему не было плохо, у него ничего не болело. Просто внутри было пусто и тоскливо, а он даже не мог понять, почему так. Все вроде бы было хорошо, но неуловимое неприятное чувство никак не хотело отпускать. Просто Лухан застыл в пространстве и времени или же перестал существовать вовсе.       Одна из створок двойной двери на кухню всегда была открыта, вторая же стабильно закрыта и не открывалась еще с тех бородатых времен, когда дверь установили, и именно в эту закрытую створку, так же стабильно Минсок влетал плечом, не вписавшись в поворот. Створка возмущенно затрещала, громогласно оповещая весь этаж о том, что уважаемый Ким Минсок пришел на кухню. Но и этого Лухан будто не заметил.       Минсок не сразу обратил внимание на то, что на кухне кто-то есть. Он по привычке выругался, гневно посмотрел на дверь, которая, видимо, сама была виновата в том, что здесь стоит и героически встречает грудью плечо юноши, а после прошел к шкафу, чтобы достать оттуда свою чашку и набрать воды из-под крана. Исин постоянно ругал Минсока за то, что он пьет эту ужасную воду из-под крана, и всегда, разражался гневной речью о том, что в двух шагах стоит холодильник, где в полулитровых бутылках покоится чистейшая, прохладная вода. Чунмён осуждающе вздыхал и качал головой. Чондэ предлагал хлебать чашками воду из унитаза. Лухан стабильно шутил уже не смешную шутку о том, что десять чашек проточной воды убивают лошадь, а Минсок, скотина живучая, ему нужно чашек двадцать и лучше бы с цианидом. А Минсок…       Минсок всегда думал, что слишком много всего в этом мире может его убить, но проточная вода в этот список не входит.       Ким повернулся к окну, поднося чашку к губам, и уже сделал глоток, но увидел Лухана и выплюнул воду обратно. Затем вылил содержимое чашки в раковину и демонстративно поставил её на стол. Не хотел он слушать в триста двадцать пятый раз шутку, которую знает наизусть. Он и так прокручивает её в голове каждый раз, когда пьет воду из-под крана.       — Лухан? — Минсок прошел к холодильнику, чтобы достать оттуда бутылку воды, но напрягся, когда сосед не среагировал на свое имя. — Что ты здесь делаешь?       Минсок выпрямился, держа в одной руке бутылку, а второй удерживая дверь холодильника, которую не закрыл, ожидая ответа.       — Я тебя везде искал, — продолжил Ким, но уже не так бойко, как до этого, — я думал, что ты только и ждешь, чтобы узнать, как все прошло. Думал, ты не упустишь шанса меня подколоть, узнав, что я опять облажался.       Минсок закрыл дверцу, направляясь к соседу, а в это время морально готовился к тому, что сейчас ему предложат сменить ориентацию или завести сорок кошек. Но Лухан молчал.       — Эй, — тихо и очень мягко проговорил Ким, оказываясь рядом с парнем, — что с тобой?       Он немного наклонился, чтобы посмотреть на Лухана. Тот даже не посмотрел в его сторону. Минсок долго изучал его застывшее лицо, хмурил брови, после чего все же подвинул к себе ближайший стул и уселся на него.       — Ну, ты чего? — повторил свою попытку Минсок. — Что-то случилось?       Лухан вдруг опустил глаза на сложенные руки, зажатые между ног, и отрицательно мотнул головой.       — Просто скажи мне, если что-то не так, — юноша аккуратно обхватил чужое запястье пальцами, желая поддержать друга, — ты же знаешь, я…       — Все так, — оборвал его Лухан коротким ответом, кинув быстрый взгляд на чужую руку на своем запястье. Его голос звучал тихо и спокойно. Не было в нем привычных интонаций. Этот голос был Минсоку не знаком.       — Тогда чего ты приуныл?       — Да ничего, — мотнул головой Лухан, и нервно дернул всеми конечностями, заставляя Минсока отдернуть свою руку. — Просто встал сегодня утром и чего-то приуныл.       — Точно? — Ким прищурился, заглядывая в глаза соседа, и внимательно стал выискивать там доказательства того, что Лухан не врет. Доказательств не было.       Лухан вдруг резко повернулся, долго смотря на Минсока, словно бы в первый раз видел. Он тщательно изучал его лицо, каждую его черту. Потом глубоко вдохнул и продолжительно выдохнул, меняясь в лице. Уголки губ Лухана дрогнули, изображая слабую, еле заметную улыбку. Черты лица стали вдруг мягче и взгляд изменился.       — Точно, — проговорил он еле слышно, но уверенно.       Минсок нахмурился. Он слышал фальшь в голосе, видел её в лице. Знал, что Лухан просто не хотел чего-то говорить. Расспрашивать его дальше не было смысла, потому что своим «точно», он провел черту, дальше которой идти было бессмысленно. Дальше только «ничего», «я же сказал, что все в порядке».       Ким ощущал тяжесть от несказанных слов. Он был уверен, что Лухан хотел что-то сказать, но почему-то передумал. Наверное, он был просто не готов это сказать, возможно, еще не время, а может быть, просто духу не хватило.       — Ну, — Минсок поджимая губы, растянул их в фальшивой согласной улыбке, — не грусти, а то писька не будет расти.       Лухан в считанные секунды вернулся к своему прежнему состоянию. Он скептически вскинул бровь, недовольно скривил губы, после чего шумно выдохнул через рот и отвернулся, резко вставая с табуретки.       — Господи, Ким Минсок, — сквозь зубы процедил Лухан, — почему из всех возможных фраз в этом мире, ты выбрал именно эту? Будь проклят тот, кто научил составлять тебя буквы в слова, а слова в предложения. Нет нигде спасения от твоей глупости. Даже приуныть без неё нельзя.       — Да что такого я…       — Просто иди и прихлопни себе голову дверью. Бесишь! — вскрикнул парень и вышел из кухни, оставляя там Минсока одного.       Ненавижу это.       Если есть, что сказать, лучше говорите, чтобы я знал, что с этим делать дальше. Потому что, возможно, второго шанса не будет. Мир не станет ждать, когда вы прекратите свои душевные терзания и наберетесь сил, чтобы, наконец, сказать все вслух. Научитесь уже отвечать на вопросы сразу, прямо и искренне.       — М-м-м, боюсь, — вдруг выдавил Крис, и я поднялся, чтобы бросить быстрый взгляд на него. Он был сосредоточен и, кажется, нервничал, судя по тому, как усиленно он тер указательный палец правой руки.       — Это все потому, что ты действительно можешь умереть, — с состраданием выдохнул я, и откинулся назад, сильнее запрокидывая голову в листьях фикуса. — Люди, как правило, не боятся того, чего с ними может не случиться.       — Её все боятся, а те, кто говорят, что не боятся, просто еще не сталкивались с ней, — сдавленно произнес Крис, заставляя меня напрячься и задуматься, — любой испугается, находясь в сантиметре от смерти. Ты ведь… — он замолчал на мгновение, чтобы принять удобное положение, наверно потому что этот разговор его нервировал, — тоже боишься?       И я понял, что не надо было спрашивать. Крис всеми силами старается не думать о том, что может умереть. Ему наверняка страшно, потому что в этот раз он может просто не выкарабкаться.       — Не знаю, я не чувствую страха, — проговорил я, и тут же почувствовал укол совести из-за этих слов, — наверное, это потому, что я все еще не могу поверить в случившееся.       — Или потому, что смерть тебе не грозит, — натянуто улыбнулся Крис.       А тебе грозит….       Хотел сказать я, но промолчал. Я чувствую преимущество над ним, как будто мы два студента, которые не подготовились к экзамену, только мне свезло списать и сдать, а ему нет. Возможно, где-то в глубине души я знаю, что он умрет, но отчаянно хочу верить, что мы оба очнемся в своих палатах живыми и здоровыми.       — В любом случае, сейчас самое время испугаться и переосмыслить свою жизнь, понять, где ошибся, о чем ты в эту минуту жалеешь больше всего, — продолжал Крис, перебирая пальцами воздух, — когда ты придешь в сознание, то поймешь, что все самое страшное позади, и жизнь для тебя станет легкой. Она действительно оказывается не такой сложной, как на первый взгляд могло показаться. Ты поймешь, что все, о чем ты раньше переживал — сущие пустяки. В этом мире нет нерешаемых проблем. Все эти рамки, в которые тебя загоняли, правила, осуждение общества, все, что заставляло тебя поступить именно так, а не иначе, упуская свой лучший шанс, действительно фигня. Ты просто откроешь глаза и осознаешь, что нет ничего страшнее, чем встретить смерть в сожалении из-за упущенных возможностей, несделанных дел, несказанных слов. Поэтому, как только выберешься из больницы, просто подойди к девушке, которая всегда тебе нравилась, но с которой ты почему-то боялся заговорить, считая себя ничтожеством, и пригласи её на свидание. Скажи ей, что ты чувствуешь на самом деле. И знаешь… просто, проживи яркую жизнь, о которой не будешь сожалеть в минуты, когда придется встретиться со смертью.       Я резко подскочил, усаживаясь на сидении, чтобы почти в упор посмотреть на Криса. Эти его слова меня так поразили, хотя в них не было ничего нового или необычного. Просто… какое-то странное чувство горечи внутри появилось от них.       Я долго всматривался в лицо Криса, хмуря брови. И в этот момент, мне стало казаться, что все, что со мной происходит, всего лишь сон. Все это показалось мне настолько нереальным…       Крис, что это значит? Твои слова меня пугают, но я не могу найти этому причину. Ты ведь… боже, просто, знаешь, ничего не говори больше. Мне будет тяжело, если ты произнесешь это вслух. То, из-за чего ты так нервничаешь. То, почему ты все это говоришь. Все с самого начала не так, как в прошлые разы, да? Ты так отчаянно стараешься делать вид, что не замечаешь этого. Что не чувствуешь…       — Давай так, — выдохнул я вдруг, хотя не хотел ничего говорить, — мы больше не скажем об этом ни слова, сделаем вид, что ты ничего не говорил. Завтра утром мы оба откроем глаза, и поймем, что все наши страхи были сущим пустяком…       — Ты…       — Заткнись, понятно? — грубо прервал его я. — Я даже знать не хочу, что ты можешь допускать возможность, что это твой конец.       — Минсок, — Крис горько усмехнулся, поворачиваясь ко мне. И я, кажется, увидел боль в его глазах. Мне ведь не показалось?       — Нет, — как-то жалобно пробормотал я, — замолчи. Никакого конца для тебя. Для нас. Не буду тебя слушать.       И я закрыл уши ладонями, потому что Крис начал открывать рот, чтобы что-то сказать. Не хочу. Хватит. Почему я начинаю думать о том, что будет со мной дальше? Когда я думаю о своей смерти, мне становится страшно. Когда я представляю пустоту, когда понимаю, что меня больше не будет в этом мире. Все это крутится в моей голове, мне становится от этого страшно. Мне страшно знать, что я могу вдруг перестать существовать. Или этот мир вдруг перестанет существовать для меня.       Что это такое? Мне действительно очень страшно…       Будто бы на меня вдруг обрушилось осознание того, что со мной происходит. Меня уже не существует… Вдруг это действительно конец, просто Крис мне об этом не сказал. Вдруг он знал…       — Минсок! — Крис коснулся моих рук, его голос звучал взволновано, но лица его я не видел. Не хочу смотреть.       Я просто стискиваю зубы, мои глаза непроизвольно расширяются. Я… дрожу?       В комнате царил полумрак. Верхний свет был отключен, но горела настольная лампа, прикрепленная к изголовью кровати. Минсок пытался дочитать последние страницы книги. Ему не хотелось откладывать её за десять страниц до конца. Лухан лежал на соседней кровати и смотрел в потолок. Он почему-то не мог заснуть. То ли от своих мыслей и впечатлений за день, то ли из-за света, который все равно был ярким для этой маленькой комнаты.       — Минсок, — тихо позвал он, нарушая тишину, — ты когда-нибудь думал о том, что будет с тобой после смерти?       — Что? — Минсок перевел сосредоточенный взгляд со страниц книги на слабо освещенную фигуру соседа.       — Ты прекрасно слышал, что я сказал, хватит прикидываться дурачком, — раздраженно проговорил Лухан, — повторять я не намерен.       — Я просто удивился, чего это ты вдруг о таких вещах заговорил, — Минсок устало стянул с себя очки и потер переносицу, прикрывая глаза, — что-то случилось? Ты смертельно болен?       — Нет, я просто спросил, — рявкнул Лухан и завозился, отворачиваясь к стене, — забудь, как с тобой можно о чем-то серьезно поговорить, когда ты начинаешь вести себя как идиот.       — К чему ты вообще завел этот разговор? Что-то случилось?       — Нет, я просто подумал…       Лухан замолчал на середине фразы и долго смотрел в стену, раздумывая, стоит ли ему говорить дальше. Он никогда не поднимал серьезные темы, и, несмотря на то, что с Минсоком они знали друг друга уже не первый год, это все равно было сложно.       — … это страшно, не находишь? Просто тебя вдруг не станет…       — И что?       — И все. Нет тебя. Мир есть, а тебя в нем нет. Это… неправильно как-то. А другие люди живут себе, даже не зная, что ты был, а теперь тебя нет. И будто и не было вовсе. Я не хочу так.       — Знаешь, — Минсок поежился, — меня немного пугают такие разговоры. Для человека, который с нетерпением ждет моей смерти и каждый день о ней напоминает, ты слишком сентиментален в этом вопросе.       Минсок как-то странно усмехнулся, откладывая книгу. Лухан долго молчал, и Киму уже показалось, что больше тот ничего не скажет, но сосед вдруг заговорил.       — Я никогда не хотел, чтобы ты умер…       И эти слова прозвучали как признание. Было в них что-то интимно-искреннее. Как будто Лухан говорил о том, что существование Минсока для него имеет значение. Как будто Минсок какой-то особенный для него человек. Эти слова разливались в груди чем-то сладким, вязким, с горьким отрезвляющим послевкусием. Никто ведь не хочет, чтобы люди рядом с ними умирали.       — Кончай с этим, — фальшиво-весело попытался отмахнуться Минсок, сводя на нет атмосферу, которая повисла в комнате из-за этих разговоров, — что с тобой? Ты в последнее время такой странный, меня это действительно начинает волновать. Это ведь…       Минсок запнулся. Он почему-то только сейчас подумал об этом. Лухан ведет себя странно с тех самых пор, как они поругались. Они действительно тогда позволили себе лишнего в порыве гнева, особенно Минсок, но он никогда не думал, что его слова могут настолько сильно вдруг задеть Лухана. К тому же, он считал, что все как-то само собой завершилось, когда они помирились. Как бы вернулось к началу, вся злоба и все обиды аннулировались.       — Я наговорил тебе тогда много всякого, и если ты все еще из-за этого загоняешься, то…       — Не из-за этого! — послышался упрямый ответ. Лухан даже не дал Минсоку договорить.       — Тогда в чем дело?       — Тадаши…       — Ха? Тадаши? — не понял Минсок, и вопросительно вскинул бровь.       — До сих пор не могу поверить в его смерть, — вздохнул Лухан. — Она была такой… глупой? Я имею в виду, зачем он туда сунулся? Он ведь мне действительно понравился…       — Лухан, — выдохнул Минсок, поджимая губы, — ты в своем уме? Серьезно? Это же всего лишь мультик. Нечего переживать из-за этого. Боже… я правда думал, что случилось что-то серьезное!       Минсок осторожно отложил очки на стул рядом с кроватью и потянулся к выключателю.       — Вместо того чтобы думать о смерти, лучше подумай о том, что будешь делать после окончания нашей шараги, меня мысли о смерти пугают меньше, чем мысли о моем будущем, — Ким внимательно посмотрел на спину соседа, замирая на какое-то время, чтобы дать возможность ответить, но ответа не последовало. — Нечего пугаться смерти, которая еще неизвестно, когда с тобой случится. Главное знай, что в ближайшем будущем ты не умрешь, я этого не позволю, понятно? Ладно, давай спать. Спокойной ночи.       Минсок щелкнул выключатель, погружая комнату в кромешную темноту, в которой непривыкшие глаза не могли различать даже слабые очертания объектов. Ким долго возился в кровати, пока не устроился, и блаженно прикрыл ноющее глаза.       — Минсок…       — М-м-м?       — Давай купим еще одно растение в горшочке и назовем его Тадаши…       — Тебе станет от этого лучше?       — Наверно.       — Завтра сходим и купим. Напомни только.       — Хорошо. Спокойной ночи.       Больно. В груди больно. Разве я могу чувствовать боль? Я весь неосознанно напрягаюсь от макушки до пяток, но это делает только хуже.       — Минсок? — Крис был испуган не меньше меня сейчас. — Что с тобой?       — Больно, — только и смог выдавить я, потому что было ощущение, что в меня, как в какой-то целлофановый пакет залили цемент.       Мне было почему-то трудно говорить, дышать и даже шевелиться. Я чувствовал невероятное напряжение в своих руках, будто бы не по моей воле в них напряглась каждая мышца. Грудь сдавливало изнутри. Я не знаю, что со мной случилось, но мне действительно страшно.       Вынужденный по непонятным причинам воевать с собственным телом, я вцепился непослушными дрожащими пальцами в футболку на своей груди. Его футболку. Смешно.       — Что со… мной? — испуганно выдавил я, проводя пальцами по груди Криса. Я старался уцепиться за него, я был в отчаянии. Кажется, я уже не мог управлять своим телом. Все, что я чувствовал, это тяжесть и боль, которые растекались от самого сердца. Легкость, которая была мгновение назад, растворилась, будто и не было её. Мне казалось, будто я стал весить в сто или тысячу раз больше, чем должен.       — Тише, Минсок, тише, — Крис постарался притянуть меня к себе, чтобы обнять, но мне было сложно контролировать свое тело, а ему с ним управиться. Я просто дрожал и старался заставить свои конечности делать то, что я хочу, но это было бесполезно.       — Что со мной? — истерично вскрикнул я, больно вцепляясь пальцами в ткань на его груди и царапая ногтями кожу.       — Дыши, Минсок, просто дыши и попытайся расслабиться, не делай хуже, — шептал он, прижимаясь губами к моей макушке. В его голосе слышались непролитые слезы, и я начинал понимать, что это только начало чего-то ужасного.       — Что со мной, Крис?! — закричал я, чувствуя, как от страха и боли, мои глаза начинают слезиться. Ему не надо это говорить, потому что я и сам понимаю, кажется, что происходит со мной.       — Ты… — я вскинул голову, а он заглянул мне в глаза, боясь произнести эту роковую фразу, — умираешь.       Нет. Нет, это ведь шутка, да? Это всего лишь что-то вроде легкой турбулентности, это совсем не значит, что я умру.       — Почему? — только и смог выдавить я. — Ты же сказал, что я…       — Мне жаль, — Крис снова притянул меня к себе, заставляя вытянуть ноги и немного расслабиться.       Кажется, у меня ноги отнимаются. Крис держит меня за руку. Я чувствую невероятную усталость, мне трудно держать глаза открытыми. От нервного напряжения тело быстро теряет силы. Такое чувство, что меня на кусочки покрошил комбайн. Какой-то очень глупый конец.       Мне все еще страшно, но это скорее паника. Не та, которая заставляет тебя сновать из угла в угол, бросаться на стены или просто бежать сломя голову, а та, которая вдруг перекрывает доступ кислорода и еле сжимает сердце сладкой тягучей болью.       Я не знаю, сколько прошло времени, я просто лежал на руках у Криса, чувствуя, как боль пульсирует во мне. Каждый раз, когда мне казалось, что она начинала отступать, она накатывала с новой силой.       До сих пор не могу поверить, что это конец. Этого ведь не может быть. Я перескакиваю с мысли на мысль, забываю о том, что сейчас со мной происходит, и мне становится легче, но потом я снова вспоминаю, что умираю, и мне опять становится страшно.       Глаза ноют, но мне кажется, что если я закрою их, то больше не смогу открыть. Никогда.       — Ты только не засыпай, — сказал Крис, видя, как я еле борюсь со сном, — чем ты дольше в сознании, тем лучше.       — Чем лучше?       — Как только ты перестанешь бодрствовать, твое тело перестанет сопротивляться, и ты умрешь, так что как бы тебе не было трудно, как бы ни хотелось закрыть глаза, просто держи их открытыми. Пока ты здесь, тебя могут спасти, понятно? Это называется бороться.       — Я представлял себе это иначе…       — Как?       — Выгрызать право на жизнь из горла смерти, — проговорил я, бессмысленно пялясь в сторону двери. Я все еще жду.       — Стоически терпеть адскую боль ради того, чтобы вернуться в мир полный боли — это и называется бороться, — Крис гладил меня по спине, и мне казалось, что несмотря на то, что мы знакомы всего пару часов, этот парень мне ближе, чем Лухан.       — Значит, если я закрою глаза, то перестану существовать?       — Как сгусток энергии — нет, как человек — да, — вдруг сказал он, — пока ты чувствуешь эту боль, ты связан со своим телом, но стоит закрыть глаза, боль уйдет и связь оборвется, так что… не смей, слышишь? Не смей закрывать глаза, иначе ты никогда не проснешься от этого кошмара!       — Я больше не могу, Крис, — я вцепился в его ногу, — эта боль не такая сильная, чтобы быть не в состоянии её терпеть, но слишком утомительная, чтобы долго ей сопротивляться.       — Давай я отнесу тебя наверх, — предложил Крис, начиная подниматься.       — НЕТ! — вскрикнул я. — Сиди здесь. Я никуда не пойду. Я хочу дождаться его. Это ведь может быть последний раз, когда я увижу его, так что я буду ждать здесь.       — Неужели это так важно?       — Ты даже не представляешь насколько, — я немного приподнялся, удобнее укладываясь на ногах Криса, кажется, мое тело больше не сводят судороги. — Ты же сам сказал, что я должен осознать свои ошибки перед смертью, чтобы потом все исправить. Я осознал. Как мне теперь умирать? Я сожалею о многом…       — Как бы не сложилась твоя судьба, Минсок, знаешь, ты бы все равно о чем-нибудь да жалел перед смертью.       — Я… просто, знаешь, я действительно не могу умереть, — я выдохнул, — мы ведь так и не купили его.       — Кого?       — Тадаши…       — Кого?       — Растение в горшочке, которое он хотел назвать Тадаши, — мне кажется, что сейчас это прозвучало невероятно глупо, Крис должно быть думает, что мы идиоты, — он говорил, что это может избавить его от депрессии. Если бы я знал, что все так кончится, я бы обязательно купил ему Тадаши. Теперь-то одного растения в горшочке будет мало, чтобы откупиться, он наверняка захочет станцевать на моей могиле. Уже представляю, что он скажет: «Ким Минсок, ты готов пойти на все, только для того, чтобы не выполнять обещание, гляди, ты даже умер, чтобы мне Тадаши не покупать». Смех, да и только.       — Похоже, вы очень близки, — я услышал мягкий смех Криса, и мне стало так тепло от этого. — Он просто обязан прийти…       — Мне бы хотелось верить в это, но сейчас-то я понимаю, что меня никогда не было рядом с ним, когда я был ему нужен. Не стоит ожидать от него, что он будет со мной, когда мне плохо. Мы… не такие друзья.       — Ты думаешь о нем перед смертью, — тихо проговорил Крис, — именно о нем, а не о ком-то другом, разве это ничего не значит?       — Это значит, что мне жаль, что он не мог быть со мной искренним, не мог довериться мне. Я сожалею, что не смог стать для него настоящим другом.       Наверно поэтому Лухан постоянно злился на меня. Теперь я понимаю, почему он считает меня идиотом. Я нахожу тысячу причин, чтобы не быть рядом, когда ему нужен. Даже неудивительно, что я никогда не воспринимал его всерьез. Он никогда по-настоящему не обнажал свою душу передо мной. Он вел себя как придурок, клоун, истерик. Он мог плакать или смеяться. Мог кричать, осуждать меня, мог шутить. Но… мне кажется, я никогда не видел его настоящим. Искренним. Он всегда казался мне прямым как рельса, простым и незатейливым. Я всегда думал, что знаю его, однако… оборачиваясь назад, я понимаю, что было очень много, слишком много моментов, когда сквозь его маску беззаботного идиота прорывалось его настоящее лицо. А я этого просто не видел, или старательно игнорировал. В конечном итоге, я всегда боялся, что он может оказаться сложнее, чем представал перед глазами окружающих. Он ведь тоже боялся, что его не поймут. Иначе бы не стал скрываться.       — Эй, ты чего здесь сидишь? — Минсок почти случайно оказался на балконе, которым, как правило, никто не пользовался, кроме Чанёля или Бэкхёна, потому что курящих на этаже как таковых не было, да и чтобы открыть балконную дверь, нужно было опустить задвижку, которая находилась слишком высоко.       Тому, что Лухан сейчас преспокойно сидит в полнейшем одиночестве на балконе, он был обязан, вероятно, неизменному Чанёлю, который по своей глупости, а, может быть, потому что снова нянькался с пьяным Бэкхёном, забыл закрыть дверь. В обычные дни на балкон выходили только по особой нужде, во время же пьянок на этаже, дверь балкона редко закрывалась. Все потому что у Чанёля была привычка курить, когда он выпивает. Некурящий в обычной жизни, он просто сходил с ума, если под его рукой не было сигарет, когда он пьет. Это маниакальное навязчивое желание бралось неизвестно откуда и неизвестно куда пропадало. Все прекрасно знали об этой привычке, и никто особо не был против, но курить в помещении запрещали строго-настрого. Даже по дружбе. Поэтому Чанёлю приходилось постоянно бегать на балкон, и если поначалу он педантично отодвигал штору и всегда плотно закрывал дверь, защелкивая задвижку сверху на старой двери, то уже к концу веселья дай бог просто прикрывал её. К тому же, к тому времени уже изрядно поддатому Бэкхёну постоянно нужно было дышать свежим воздухом и промедление могло грозить не очень приятными последствиями. Чанёль всегда считал, что лучше, чтобы Бэкхёна стошнило с балкона пятого этажа, чем на пол рядом с балконной дверью.       Лухан, сидя на стуле, который Чанёль предусмотрительно вынес еще в самом начале вечеринки, повернул голову на Минсока, смотря абсолютно пустым взглядом на своего соседа, но дело было совсем не в алкоголе.       — Я просто сижу, — Лухан говорил отчетливо, но из-за алкоголя все равно прожевывал некоторые буквы, произнося их не так четко, как обычно. — Проветриваюсь. У вас там слишком жарко и шумно.       Минсок хотел спросить давно ли Лухан сидит здесь, потому что уже несколько часов он не видел его. А, может быть, просто не обращал на него внимания.       — Ты Чанёля не видел?       — Он вышел в туалет, — спокойно произнес Лухан, отворачиваясь, и откинулся на спинку стула, устраивая правую руку на перила так, чтобы кисть немного свешивалась вниз.       — Ты что… — Минсок заметил между пальцами соседа тлеющую сигарету, — куришь?       — Нет, — мотнул головой юноша, не сводя завороженных глаз с розовеющего закатом горизонта, — Чанёль дал подержать.       И словно бы в доказательство, он невозмутимо поднес руку к лицу, губами обхватывая сигаретный фильтр, и втянул дым, даже не закашлявшись.       Минсок вскинул бровь, но сказать ничего не успел, потому что его бесцеремонно отодвинули.       — Ты чего, тоже к нам? — Чанёль спокойно вышел на балкон. — Заходи тогда и прикрой за собой дверь, чтобы на этаж дым не тянул.       — Нет, — мотнул головой Минсок, — я просто хотел сказать, что надо бы уложить Бэкхёна, пока он по второму кругу не пошел…       — Пусть делает, что хочет, — оборвал Кима Чанёль, — я ему не сиделка. Если он не может контролировать себя, когда выпивает, то это не мои проблемы.       — Я знаю, — выдохнул Минсок, — но что я могу сделать, если он только тебя слушает.       Чанёль тяжело вздохнул, ловя понимающий взгляд Лухана, после чего вытащил из кармана пачку, и, зубами вытянув из неё сигарету, прикурил.       Лухан прищурил глаза и как бы невзначай двинул бровями в сторону Кима, посылая Паку какой-то неуловимый знак, что заставило Чанёля опереться на карниз, и устало откинуть голову назад, выдыхая в темнеющее небо дым.       — Ладно, — внезапно согласился парень, — я пойду и уложу его. Дай только перекурить.       — Хорошо, — согласился Минсок, и отшатнулся назад в коридор, прикрывая за собой дверь, при этом не сводя пристального взгляда с Лухана, который тихо что-то сказал Чанёлю, но что именно, Ким уже не услышал.       Может ли быть так, что они знали тебя лучше, чем я? Мне иногда казалось, что у тебя с ними есть какая-то общая тайна, в которую я не посвящен. Всегда этот понимающий взгляд Чанёля, дружеские похлопывания по плечу от Исина, заботливо открытая Чунмёном дверь в свою комнату и этот смиренный взгляд, мол, заходи, я все понимаю. Замолкающий на полуслове Бэкхён, еле уловимые вздохи Кенсу, когда он закрывал за мной дверь. Внимательные взгляды Чонина, безмолвное осуждение Сехуна, когда в комнате вдруг повисала тишина, и он отрывался от своего телефона, чтобы посмотреть на меня, как будто я полный идиот. Даже Тао говорил какие-то странные вещи, когда я был, казалось бы, прав, он все равно вставал на сторону Лухана. Только Чондэ ничего из этого не делал. Он просто слабо улыбался, ободряюще обнимал меня за плечи, а потом быстро переводил разговор, тут же отворачиваясь от меня.       Я никогда раньше не придавал этому значения, но сейчас мне кажется, что я сознательно старался все это не замечать, чтобы не усложнять свой мир. В конце концов, я единственный идиот.       Мне так жаль, Лухан. Правда, жаль. Если бы я только мог все это исправить. Если бы я только мог вернуться назад и все исправить. Или хотя бы попросить прощения у тебя за все, что наговорил тебе. Ты никогда не показывал того, что мои слова тебя задевают, но я прекрасно знаю, что говорил тебе вещи, которые просто не могли быть проигнорированы. Я делал тебе больно. Я критиковал тебя. Я заставил тебя думать над каждым своим шагом, заставил тебя бояться сказать или сделать что-то не так. И всегда делал вид, что ничего не произошло. Я просто не хотел чувствовать себя виноватым. Не хотел брать на себя ответственность за твою боль.       Сейчас, больше всего на свете, я хочу вернуться назад. Хочу остаться с тобой. Хочу стать для тебя самым близким человеком, которому ты сможешь рассказать все, что у тебя на душе. Все, что ты никогда и никому не говорил. Я думал только о себе, только о своих проблемах, постоянно говорил о них и очень обижался, когда ты не считался с ними, но… это я тот, кто не замечал того, что творится в твоей душе.       Если это конец, то почему он такой? Почему я не могу сказать тебе, как сожалею. Я не хочу уходить, зная, что ты думаешь, будто я не считаюсь с твоими чувствами. Мне всегда было интересно, что ты думаешь обо мне, что ты чувствуешь ко мне. Так эгоистично было ждать, что ты будешь оплакивать мою смерть. Одна часть меня говорит, что я не стою того, чтобы ты приходил ко мне, но другая ждет, что ты, наконец, появишься. Что хотя бы так я смогу попросить у тебя прощения. Жаль, что ты не узнаешь, как я сожалею.       — Он ведь не придет, — еле выдавил я, ком подступил к горлу.       — Я уверен, что он появится, — Крис мягко улыбнулся, чтобы успокоить меня, но он и сам в это не верил.       Нет. И это было бы правильно. Я просто надеюсь, что ему станет легче. Без меня. Это будет лучше, чем переживать из-за того, что меня нет. Усложнять ему жизнь даже после смерти — это так в моем стиле. Эти мысли даже заставляют меня улыбнуться.       Мне тяжело. Я уже готов сдаться. Всего лишь твое появление могло бы придать мне сил, заставить бороться. Это бы значило, что мне есть ради чего держаться.       — Я, правда, не могу больше, — я заскулил, утыкаясь в ноги Криса. Мне хочется плакать, хочется кричать. Мне больно, черт возьми. Но я не знаю, больно ли мне потому, что я умираю или потому, что рядом нет тебя, Лухан.       — Еще немного, — попросил меня Крис, держа за руку, — продержись еще немного.       За спиной Криса на скамейку сел какой-то парень, что-то с интересом разглядывая в своем телефоне. И мне вдруг так захотелось на него закричать. Придурок, ты весь такой спокойный, смотришь новости в своем телефоне, смеешься над чем-то и даже понятия не имеешь о том, что я сейчас здесь и там, наверху в операционной борюсь за жизнь. Я умираю, ты, ублюдок! Убирайся отсюда! Ты бесишь меня потому, что ты жив, но, даю голову на отсечение, сейчас ты строчишь кому-то сообщение о том, какая дерьмовая у тебя жизнь. Давай махнемся местами? Давай ты поймешь, что сейчас ты счастлив!       — Говори со мной, — попросил Крис, чувствуя, как я напрягаюсь от злости и стискиваю зубы, — ты ведь можешь?       — Могу, — процедил я сквозь зубы.       — Не обращай на него внимания, — Крис видимо понял, что со мной не так. — Он не должен тебя волновать сейчас. Подумай о чем-нибудь хорошем. О еде, которую готовит твоя мама.       — Я давно уже не ел её стряпню, не помню её вкуса, — мотнул головой я, мне даже думать не хотелось об этом, слишком сложно вспоминать давно забытый вкус её еды. — Я в общаге уже несколько лет живу.       — Ах да, с Луханом, так?       — Ага.       — Тогда, может быть, расскажешь мне что-нибудь о нем?       — Он идиот, истерик, китаец, — затараторил я, — бесит меня, не приходит, когда он так нужен.       — Погоди, погоди, — остановил меня Крис, — давай лучше что-нибудь другое. Может быть, забавные истории? Если вы с ним живете, у вас должно быть много таких.       Не хочу. Не хочу много говорить. Крис, мне больно. Я тут, вообще-то, умираю. Почему я должен тебе рассказывать всякие там истории?       — Не могу, мне тяжело…       — Постарайся уже отвлечься от своей боли, — назидательно сказал Крис, — тебе нужно отвлечься. Одна коротенькая история будет в самый раз. Я понимаю, что тебе сложно, но если ты будешь молчать, будет хуже.       — Ладно, слушай, — я задумался на какое-то время, избирая самую короткую историю, — с нами на этаже живет Сехун, он младше на 4 года. Редкостная задница, но история не об этом. В общем, однажды, эти двое, он и Лухан, поспорили, кто большей популярностью у девушек пользуется. Спорили, спорили, так ни к чему и не пришли. Придумали решить спор пикапом. Но Исин был против, чтобы они играли с чувствами девушек, поэтому запретил им таким образом решать спор. И тут Чондэ посоветовал им симулятор. Мол, проще решить, кто выиграл, и чувства девушек не затронет, но Лухан… этот придурок.       Минсок услышал нечеловеческий вой на весь этаж, который доносился из-за двери его с Луханом комнаты. И почему-то Минсок этому даже не удивился.       — Что с тобой случилось? Опять ручкой себе в глаз ткнул? — спросил Ким, распахивая дверь в свою комнату.       Ответом ему было утихающее завывание, и Лухан, стекающий со своей кровати на пол, прямо в лужу своих слез.       — Что на этот раз?       — Намикава-сэмпай! — простонал Лухан, извиваясь на полу червем.       — Кто?       — Намикава-сэмпай! — с еще большим трагизмом простонал китаец и не глядя ткнул пальцем в горящий экран своего ноутбука.       Минсок подошел к кровати, чтобы посмотреть, в чем же дело. На экране ноутбука сверкала статичная картинка, на которой был изображен улыбающийся парень, а внизу, на полупрозрачном поле розового цвета, был выведен текст: «что ж, это были веселые три года моей жизни, спасибо тебе за них, надеюсь, у вас с Микой-чан все будет хорошо».       — Кто такая Мико-чан?       — Моя псевдо-девушка, — хныкал Лухан, прижимая руки к лицу. — Мы с ней типа теперь вместе.       — Ну и чего ты ревешь, раз вместе?       — Потому что Намикава-сэмпа-а-а-ай! Он самый лучший. Все время мне помогал, вступался за меня в драках, бонусы мне всякие накидывал, а я взял и променял его на моэ-профурсетку! Что я за человек такой? Я достиг самого дна!       — По-моему, ты совсем сбрендил с этими играми, — Минсок хлопнул крышкой ноутбука, — зачем вообще Сехун тебя втянул в это?       — Намикава-сэмпай! — Лухан вдруг подскочил с пола, воинственно вскидывая вверх руку, сжатую в кулак. — Я буду всегда помнить твою доброту, ты сделал так много для меня. Ты показал мне, что такое настоящая дружба и я…       — Да-да, — закивал Минсок, — будешь дорожить каждой минутой, проведенной с Намикавой-сэмпаем, которую сохранишь в своей памяти. А теперь возвращайся в наш бренный мир и пошли есть.       — Нет, не сейчас, — воспротивился Лухан и тут же кинулся к своему компьютеру.       — Это почему еще?       — Хочу заказать себе футболку «Лухан и Намикава-сэмпай друзья навеки»! К черту эту профурсетку, мне нужен только Намикава-сэмпай…       — Господи, ну что ж тебе неймется-то? — тяжело выдохнул Минсок. — Чтоб ты себя крышкой ноутбука насмерть прищемил…       — Что?       — Говорю, чтобы никакого стаффа с Намикавой-сэмпаем в нашей комнате не было, — назидательно заявил Ким и, увидев согласный кивок расстроенного Лухана, вышел из комнаты.       — В общем, он потом еще долго рыдал из-за Намикавы-семпая, — устало выдохнул я, вспоминая все эти истерики, — чуть что, сразу его вспоминает. Вот, например, забыл я купить ему что-то вкусное, когда в магазин ходил, так он будет меня буравить взглядом, а потом обиженно выдаст: «А Намикава-семпай бы не забыл».       — Боже, — сквозь смех проговорил Крис, — моэ-профурсетка! Как он вообще до всего этого дошел?       — Это еще что, он пытался динамить всех девушек в игре ради семпая, но кто-то все равно на него западал и у него случалась истерика, потому что он слишком прекрасен, девушки сами вешаются на него и это причиняет семпаю боль.       Крис больше не мог сдерживать смех, он бил рукой по скамейке, откидывался назад. У него даже слезы на глазах выступали. Он все порывался что-то сказать, но не мог, поэтому я просто ждал, когда он успокоится. У Криса заразительный смех. Я не смог не улыбнуться, когда он смеялся. Сама история не была такой смешной, как Крис, который над ней смеялся.       — Удивительный человек, — наконец успокоившись вздохнул он. — Других слов не подобрать. Если у вас так постоянно, ты бы мог написать книгу о жизни с ним. Уверен, она бы стала бестселлером.       — Мог бы, если бы не умирал! — вскрикнул я. — И да, ты прав, он действительно удивительный. Я просто иногда поражаюсь ему. К примеру, где-то полгода назад…       — Напомни мне, почему я должен это делать? — Лухан стоял посреди комнаты в одной руке с телефоном, в другой со шваброй, которую ему вручили, как только он переступил порог комнаты.       — Потому что ты тоже тут живешь, — назидательно напомнил Минсок, — так что ты пока тут начинай шерудить шваброй по полу, а я сейчас подойду.       — Стой! — вскрикнул Лухан, не желая оставаться наедине с ведром и шваброй. — Куда ты? Решил скинуть на меня это грязное дело и сбежать?       — Я только вынесу мусор, который выгреб из нашей комнаты, — Минсок ободряюще похлопал Лухана по плечу. — В конце концов, я тот, кто сделал всю грязную работу. Так что, будь сильным, Лухан, и просто повози шваброй по полу. Поверь мне, грязевые монстры тебя не съедят. Я разобрался с ними.       Лухан жалостливо смотрел на Минсока, и выражение лица у него было такое, словно он сейчас расплачется как маленькая девочка, поэтому Киму ничего не оставалось, кроме как вскинуть вверх руку с поднятым большим пальцем и, зловеще сверкнув глазами, добавить:       — У тебя все получится Лухан. Я в тебя верю.       И Минсок, подхватив два больших мусорных пакета, вышел из комнаты и пропал примерно на час. Просто, по пути назад он встретил сначала Исина, с которым перебросился парой фраз, затем Кенсу, который шел в магазин и любезно поинтересовался, нужно ли Минсоку там что-то, уже у самой двери он наткнулся на Тао и был вынужден выслушивать о какой-то очередной очень крутой ерунде, которая впечатлила ну очень впечатлительного китайца. На все это ушел целый час и, если честно, Минсок уже через десять минут разговора с Тао боязливо поглядывал на дверь своей комнаты. Не то чтобы он очень волновался, ведь Лухан не маленький, а в том, чтобы помыть в комнате пол нет ничего сложного, но вот уже последние двадцать минут из-за двери слышатся неприятные шлепки, какая-то возня и что-то отдаленно похожее на голос из ада, который призывает дьявола.       Когда Тао, наконец, закончил свой рассказ, который Минсок пропустил мимо ушей, потому что происходящее в комнате его занимало больше, они распрощались, и Ким со всех ног рванул к своей двери. И, если честно, когда он её открыл, он ожидал чего угодно, но не этого.       — A penny for your thoughts but a dollar for your insides, — пел Лухан, использую швабру как микрофон, словно он был рок-звезда, но выглядело это так, словно он хотел с ней поцеловаться, — Or a fortune for your disaster! Ааааааааааа! I'm just a painter and I'm drawing a blank!       Он разбежался и проехался на носках по еще влажному полу, таща за собой швабру. Потом остановился, наклоняясь вместе со своим импровизированным микрофоном в бок и, блаженно прикрыв глаза, продолжил подпевать музыке в своих наушниках, коверкая английские слова, которые не успевал пропеть.       — We only want to sing you to sleep! — он стал покачиваться из стороны в сторону в такт музыке, но уже через мгновение это стало похоже на конвульсии, — In your bedroom speakers, whoa! We — он вдруг резко развернулся и заметил удивленно замершего на пороге Минсока, но при этом ни одна мышца на его лице не дрогнула, и он продолжил петь, — need umbrellas on the inside!       Пропуская последнюю фразу, он кинулся к Минсоку, с ноги захлопывая дверь и оказываясь рядом. Он закинул свободную руку на плечо соседа, притягивая его ближе, чтобы они могли петь в швабру вместе и резко, неожиданно для Минсока, скорее прокричал, нежели пропел:       — They say, — его дыхание немного сбилось, видимо от того, что он уже не первую песню скачет по комнате, поэтому он сделал глубокий вдох и, все же слегка задыхаясь, стоически продолжил петь, — quitters never win! But we walk the plank on a sinking ship! Чего ты не поешь? There's a world outside of my front door! That gets off on being down! Оооооооо!       Минсок за это время не проронил ни звука, смотря на Лухана с выражением «что ты творишь, идиот?». Понимая, что ему не подпевают, Лухан замолчал и посмотрел на Минсока, с выражением типа «и что это сейчас было?».       — А ты чего не поешь? — поинтересовался китаец и почти ткнул ручкой швабры в губы Кима, от чего тот отстранил голову, морщась. — Ну, же. Корбен, детка, весь мир ждет, чтобы ты подпел! — парадирую Руби Рода из Пятого элемента, отвратительным голосом произнес Лухан, пафосно кривя губы.       — Эм, — с интонацией Корбена выдавил Минсок в ручку швабры, — в следующий раз.       — Да ну тебя, — хмыкнул Лухан и снова убежал на середину комнаты, продолжать свой сольный концерт. — We only want to sing you to sleep! In your bedroom speakers, whoa! We need umbrellas on the inside! Get us right! They say, — прокричал он, переходя на этой фразе почти на ультразвук, — quitters never win! But we walk the plank on a sinking ship! There's a world outside of my front door! That gets off on being down! — он сделал глубокий вдох, прежде чем повторить припев еще раз, самозабвенно выплясывая как шаман, вокруг швабры. — There's a world outside of my front door! That gets off on being down!       На последней строчке он вдруг выпрямился и стал прогибаться в спине назад, завершая всю эту феерию финальным «о-о-о-о», да так и остался в таком положении, опираясь на швабру. Минсок какое-то время постоял, ожидая, когда же рок-звезда, наконец, превратится в прежнего Лухана, но чуда почему-то не происходило, и Ким не нашел ничего лучше, чем начать лениво аплодировать.       Это подействовало. Лухан выпрямился, гордо вскинул вверх голову, ловя аплодисменты, а после начал кланяться, повторяя «спасибо, спасибо». Но и этого ему показалось мало. Когда Минсок стал хлопать интенсивнее, Лухан откинул швабру и закричал:       — Спасибо, Токио Доум! Вы самая лучшая публика! Вы супер! Спасибо! — и он вскинул обе руки вверх, после чего стал поочередно их сгибать, посылая воздушные поцелуи незримым поклонникам.       — Отличное выступление, — закивал Минсок, — готовь трусы для мелочи, будешь вертеть попой и бренчать.       — Фу! — с отвращением выдохнул Лухан. — Я знал, что ты извращенец, но чтобы так…       Он спокойно поднял швабру, затем прошелся до ведра, которое подхватил в другую руку, и направился в сторону двери. Минсок учтиво открыл перед ним входную дверь.       — Проходите, ваше звездейшество! — Ким немного склонился, когда Лухан королевской походкой прошествовал к нему.       Китаец смерил Минсока презрительным взглядом, после чего подошел близко-близко, так, что их лица разделяли какие-то жалкие несколько сантиметров.       — Фу! — с еще большим презрением выдавил он, и вышел из комнаты.       — Ну как хочешь, — пожал плечами Минсок, — мое дело предложить.       И он картинно толкнул одними лишь пальцами дверь, заставляя её закрыться.       — Корбен, детка, — Крис сполз по скамейке, — надо ж было до такого додуматься! Он просто нечто!       — Хотел бы я вас познакомить, — выдохнул я, все еще надеясь где-то в глубине души, что мне это удастся.       — Я бы тоже не отказался с ним познакомиться, — кивнул Крис.       — Жаль только, что это…       — Прекрати, — оборвал меня Крис, — если ты только и будешь делать, что думать о том, что умрешь, так обязательно и случится. Тебе все еще очень больно?       — Да, больно, но уже не так сильно, — подтвердил я, — возможно, я просто привык к этому, потому и не замечаю. У меня, кажется, ноги отнялись.       — Хочешь попробовать встать?       — Хочу, чтобы Лухан поскорее пришел, — я чуть не закрыл глаза, забываясь на секунду, но тут же получил отрезвляющий шлепок по спине.       — Даже не вздумай!       Где же ты, Лухан? Может быть, ты даже не знаешь, что я сейчас в больнице. И все ждешь моего возвращения. Может быть, именно сегодня никто не стал смотреть новости. Именно сегодня у всех появились другие дела, ведь они даже помыслить не могли, что со мной могло случиться что-то подобное. Такое может случиться с любым, но случилось именно со мной. Тогда ты точно не придешь, не узнаешь, как я сожалею, как хочу видеть тебя снова. Все эти воспоминания заставляют меня больше всего на свете желать вернуться в прошлое. Мы тогда были так счастливы. Мы оба. Просто как обычно не замечали этого. Нам просто не было с чем сравнивать, иначе бы мы знали, что тогда было наше лучшее время. А теперь есть с чем сравнить. И вот именно об этом я жалею больше всего. О том, что показал тебе, что могу быть с тобой жесток. О том, что только ты можешь заставить меня быть таким. И самое ужасное, только ты причина того, что у меня сносит крышу. Я никогда не думал, что могу сделать что-то подобное. Насилие не в моей природе. Меня совсем иначе воспитали. Но тогда, я почему-то об этом забыл.       — Сколько? — прорычал Минсок не своим голосом, вдавливая Лухана в стену. — Сколько еще ты, ублюдок, будешь все портить? Зачем ты вообще лезешь? Тебе по приколу мне гадить?       — Ты совсем с катушек слетел? — раздраженно вскрикнул Лухан, стараясь расцепить пальцы на своей футболке. — Отпусти, ты мне её растянешь. Тебе что, сперма в голову ударила? Иди тогда и передерни, может быть, подобреешь.       — Как же ты бесишь меня, — Ким потянул соседа сначала на себя, а потом с силой толкнул в стену, от чего Лухан ударился затылком, прикрыл глаза и сдавленно застонал от боли, — так и хочется вмазать по твоему смазливому лицу.       — Хватит уже корчить из себя хулигана, — выдохнул парень, — не срывайся на мне, потому что жизнь у тебя дерьмо.       — И чья в этом вина? Моя? — Минсок был просто вне себя, он захлебывался негодованием. — Знаешь, я терпел, я, правда, терпел, стоически переносил всю жопу, которая, благодаря тебе, перманентно со мной приключается, но это была последняя капля.       — Да что ты так из-за какой-то глупости завелся, — Лухан приподнялся на носках, чтобы сжатые в кулак руки не упирались ему в лицо.       — Глупость, — усмехнулся Минсок, — глупость, конечно, чего это я! — он с новой силой прижал Лухана к стене, оказываясь непозволительно близко. — Я чуть свои внутренности не отблевал, а ты говоришь глупость! Ты думаешь, они пару раз меня пнули и на этом успокоились? Да они меня травить теперь еще хрен знает сколько будут, и никто им слова поперек не скажет. И все из-за того, что у тебя язык без костей! Думаешь, спас свою задницу? В следующий раз, богом клянусь, ты рядом со мной кровью блевать будешь!       — Да пожалуйста, если это тебе душу облегчит!       — Может быть, хоть тогда думать станешь, кому и что ты говоришь! Лучше бы из своего Китая не вылезал, меньше бы потерь было. Вали обратно, будь добр, избавь нас от проблем.       — И свалю, за милую душу, подальше от тебя…       — И знаешь, я не буду против, — с гадкой усмешкой выдавил Минсок, — останавливать тебя не стану. В конце концов, единственная причина, по которой мы все еще живем вместе в том, что свободных комнат в нашей общаге нет, а меняться со мной никто не собирается. Ты такое дно, что с тобой кроме меня никто жить не хочет.       — Ну, спасибо, дружище, — прошипел сквозь зубы Лухан, отталкивая от себя Минсока, — я всегда знал, что ты питаешь ко мне особую любовь.       Парень спокойно прошел на середину комнаты и остановился, о чем-то размышляя. Его руки непроизвольно сжались в кулак, а потом он вдруг резко развернулся, чтобы посмотреть на Миснока.       — Знаешь, ты действительно идиот, — только и смог сказать он, потому что в его голове было очень много мыслей, но собрать их во что-то связное не получалось, — я ведь… для тебя это сделал. Я же как лучше хотел, кто знал, что все так выйдет…       — Что ты для меня сделал? Изгадил молодость? Да с тех пор, как я с тобой познакомился, у меня все через жопу!       — У тебя всегда все через жопу, я в этом не виноват!       — Вот именно, ты никогда не виноват. Ни в чем не виноват. Виноваты всегда другие. Меня бесит это твое самолюбование, эта эгоистичность, которая заставляет тебя думать, что ты снизошел до людей, а они этого почему-то не оценили. Ты невыносим. Ты постоянно оскорбляешь меня, унижаешь, заставляешь чувствовать себя дерьмом, но даже не обращаешь на это внимание. Ты с маниакальным упорством давишь на самые больные места. Я устал от тебя, Лухан. Почему я должен терпеть твои выходки, смиренно принимать все, что ты творишь, только потому, что ты это ты? Почему ты никогда не думаешь о моих чувствах? Мне все это осточертело, знаешь что, с меня хватит. Даже сейчас ты строишь из себя жертву, хотя я единственный, кто постоянно страдает!       Лухан поджал губы, часто моргая. Он перевел взгляд с Минсока на пол и попытался сохранить невозмутимое выражение лица, но у него это все равно не вышло.       — Все потому, что ты придурок, — еле выдавил он. Заметно было, как вместе с губами дрожал и его голос, каждое слово давалось ему с трудом, — все потому что это ты постоянно ноешь о своих проблемах, а я устал слушать. У меня ведь тоже жизнь не шоколадный торт. Я знаю, что бываю грубым, знаю, что бываю эгоистичным, но это просто я. И если для тебя это проблема, то почему ты не сказал об этом раньше? Ты бы мог просто сказать мне «хватит, меня это задевает», и я бы перестал. Но ты никогда не говорил, потому что тебе нравится. Ты гребанный мазохист, который просто упивается тем, что он в очередной раз жертва. Тебе это нравится, Минсок. Ты любишь страдать и бравируешь этим. Я бедный несчастный Ким Минсок, иди и пожалей меня. Но фишка в том, что ты не единственный в этом мире, кто страдает. Никто не обязан бежать к тебе по первому зову. Это ты не понимаешь. Я всего лишь делаю то, что ты так сильно любишь — делаю тебе больно. Не надо кусать руку, которая тебя кормит.       Минсок в несколько шагов преодолел расстояние, которое разделяло его и соседа. Он даже не заметил, не успел подумать, а рука уже с размаха ударила Лухана прямо в скулу. Лухан потерял равновесие и с грохотом упал на пол, инстинктивно отставляя назад руки. Он так и не повернул голову, чтобы посмотреть на Минсока. Он демонстративно смотрел в сторону, выставляя на обозрение соседа место, куда тот его ударил. Молчание и безразличие на лице Лухана только сильнее разозлило Кима. Он подскочил к Лухану, вцепляясь в его футболку, и рывком потянул на себя, отрывая тело от пола. В этот момент Минсок чувствовал в себе такую невероятную силу и жгучее желание её применить, что не мог ни о чем думать. Все мысли в его голове были лишь о том, что он хочет ударить еще раз, и еще, хочет сделать ему больно, очень больно. Он хочет бить и бить, не стесняясь, не жалея, как полчаса назад били его. Хотелось отыграться за все: за обиду, за боль. Он был зол, чертовски зол, как никогда раньше. И он не знал, что ему с этим делать.       Лухан повернул голову, но все равно безразлично смотрел куда-то вниз, на показавшиеся из-за ворота ключицы Минсока. Челка упала Лухану на глаза, и Киму так захотелось схватить своего соседа за волосы, что он с трудом мог подавить в себе это желание. Он никогда не думал, что в нем может быть такая жажда насилия.       — Ублюдок, — сквозь зубы прошипел Минсок, — что ты городишь? Ты специально нарываешься, да?       — Похоже, я действительно разозлил тебя, Минсок, — усмехаясь произнес Лухан, — возможно, то, что я сказал не такая уж и чушь.       Минсок злобно поджал губы и тряхнул Лухана, заставляя его поднять голову и посмотреть в глаза.       — Хочешь меня ударить? — он немного склонил голову на бок, томно смотря на Минсока. — Знаешь, правду говорят, в тихом омуте черти водятся. Ты, наверное, и сам никогда не думал о том, что в тебе есть склонность к насилию и агрессии. Скажи мне, — Лухан немного подался вперед, чтобы оказаться неприлично близко к Киму, — тебе это нравится? Меня вот это забавляет…       Минсок распахнул глаза, отшатываясь назад. Ему как гвоздем по стеклу были эти слова. Они резали слух.       — Забавляет? — выплюнул он. — Ты больной ублюдок!       Слова раздражали. Он не знал, что сейчас творится в его голове или в голове Лухана, он был зол, каждое слово выводило его из душевого равновесия. Но от этих было совсем противно. Так неестественно было слышать что-то подобное от Лухана. И так неестественно было это желание избить его, но рука сама замахивалась и снова наносила удар.       — Тебе от этого становится легче? — спросил Лухан злобно. — Думаешь, что-то изменится от того, что ты изобьешь меня? Ты жалок, Минсок. Я думал, что тебе хватит ума не опускаться до насилия, как те придурки. Вдруг девушки, как собаки, чувствуют это, поэтому не хотят с тобой связываться.       И снова удар.       — И ты все равно продолжаешь, — выдавил из себя Минсок, — горбатого могила исправит. Тебе самому-то от себя не противно?       — Не так сильно, как сейчас от тебя, — Лухан протянул руку вверх, что-то нащупывая на столе, и будто случайно смахнул Зоро, — упс, вот незадача.       — Да ты смеешься! Серьезно?       — Вполне, — пожал плечами Лухан.       Минсок схватил Лухана за волосы и оттянул его голову назад, чтобы заглянуть в глаза.       — Меня раздражает даже то, как ты на меня смотришь сейчас, — прошипел он. — Знаешь, сейчас я тебя действительно ненавижу.       — Все потому что я тебя сейчас очень презираю за то, что ты опустился до такого, — с вызовом заявил Лухан. — Мы, на самом деле, не очень-то отличаемся друг от друга. Может быть, ты этого не осознаешь, но чувствуешь. Поэтому тебя это так бесит. Потому что я такой, каким бы ты хотел быть, но никогда не будешь. Ты что же, Минсок, завидуешь мне?       Ухмылку, появившуюся на лице Лухана, Минсок стер одним прицельным ударом. Голова откинулась назад, больно ударяясь о ящик стола.       — Точно, завидуешь, — Лухан с трудом повернулся на бок, опираясь на руку и пытаясь встать, — иначе чего бы тебе меня так мутузить. В конце концов, в отличие от некоторых, у меня нет проблем с собой и окружающим миром. И с девушками.       Минсок выпрямился и прицельно ударил Лухана в живот с ноги. Парень отлетел на спину, ударяясь об пол, и схватился рукой за живот.       — Да господи, — сдавленно простонал он, — когда же тебе надоест. Сколько мне еще подставлять тебе щеку, пока ты не выпустишь пар.       Минсок оказался сверху, прижимая Лухана к полу. Он уже занес руку для нового удара, но почему-то помедлил. В его голове в этот момент что-то щелкнуло. Лухан совсем не сопротивлялся. Он просто покорно давал себя избить. Разве люди обычно не пытаются дать сдачи или что-то в этом роде?       — Может быть, если я умру, тебе станет легче, — с какой-то горечью произнес Лухан, и немного отвернул голову, чтобы спрятать взгляд, в котором была боль. И это была не физическая боль.       Удар, потом еще удар, и еще один. Это наверняка было больно. Но он даже слова не сказал. Просто стискивал зубы и терпел.       — Если ты хочешь умереть, то я…       — Не хочу, — резко сказал он, — это страшно. Но… тебе ведь полегчает, да? — ком встал поперек горла, меняя голос, все поплыло перед глазами от подступающих слез или от бесконечных ударов. — Если ты меня так ненавидишь, то тебе точно должно полегчать. В конце концов, я тот, кто портит тебе жизнь.       — Заткнись…       — Я просто повторяю твои слова…       — Я сказал тебе заткнуться! — закричал Минсок, что есть мочи и снова ударил Лухана.       Тот отвернул голову, сдавленно закашлявшись, и сплюнул кровь на чистый пол. Лухан ждал, что последует новый удар, поэтому напрягся, но удара не последовало.       Минсок тяжело дышал. Он все еще был зол, но сейчас в его голове туман вдруг начал рассеиваться. Его стало отпускать. Он смотрел на лежащего под ним Лухана, лицо которого было измазано кровью. Нос разбит, на лице уже появляются очертания синяков, а он просто смотрит на Минсока из-под полуприкрытых век и, кажется, улыбается.       — Что с тобой? — произнес насмешливо Лухан. — Ты устал меня избивать?       — Чему ты ухмыляешься?       — Тебе.       — Ты, правда, больной, — выдавил Минсок, не сводя завороженного взгляда с лица Лухана.       — Возможно, — еле заметно пожал плечами китаец, — хорошо, что ты это понял. Это избавляет от многих проблем. Знаешь, — улыбка Лухана стала шире, — у тебя хороший удар.       Он сдавленно засмеялся, но тут же поморщился от боли. Кровь стала подсыхать, и становилось неприятно шевелить губами, потому что появлялось такое чувство, будто кожа натягивается и может в любой момент порваться.       — В конце концов, я заслужил это, да? Ты, наверное, прав. Я действительно даже не задумываюсь о том, что порчу тебе жизнь. Я хочу, чтобы ты понял, я не делаю этого специально. Я просто веду себя как обычно, но тебя это задевает. Так что дело не в чем-то определенном, а в том, какой я есть. У меня нет к тебе какого-то предубеждения, Минсок. Я не хочу портить тебе жизнь, просто так само выходит. И если причина во мне, то тебе стоит от меня избавиться, ведь так обычно поступают со всем, что доставляет дискомфорт.       — Предлагаешь мне тебя убить?       — Нет, — хмыкнул Лухан, — чтобы ты потом обвинил меня в том, что тебя обвиняют в моей смерти? Вот еще.       Лухан протянул подрагивающую руку, чтобы коснуться лица Минсока, успокаивающе поглаживая щеку большим пальцем. Ким прикрыл глаза, ловя это приятное ощущение. Руки Лухана были теплыми.       — Я просто хочу сказать, что я не умею выражать чувства так, как это делаешь ты, поэтому ты не понимаешь. Но ты мне нравишься, Минсок, именно поэтому я никогда не хотел, чтобы тебе было больно или чтобы ты чувствовал дискомфорт из-за меня. Но само мое существование рядом с тобой уже для тебя трудно, поэтому… потерпи немного. Скоро все закончится.       — Что закончится? Почему ты говоришь так, будто смертельно болен?       — Я уеду в Китай, как ты этого хочешь, — Лухан улыбнулся очень нежно, — так что просто потерпи.       Минсок почувствовал, как его накрывает новая волна. Он никогда не испытывал ничего подобного. В его голове все перемешалось. Он потерялся. Еще пару минут назад он кричал о том, чтобы Лухан убирался как можно дальше, заполз в свой Китай и не вылезал оттуда, но когда Лухан сам сказал, что собирается уехать, Минсок понял, что совершенно этого не хочет. Одно дело посылать далеко сгоряча, другое дело действительно уезжать. И это было не все, было еще что-то. Минсок это чувствовал, но описать не мог. Словно бы суть ускользала от него каждый раз, когда он пытается схватить её за хвост.       Он хотел Лухана. Просто сейчас и рядом с собой. Ему нравилась эта беспомощность китайца. Будь он кем-то другим, не Ким Минсоком, он бы часто избивал Лухана, просто потому что это неповторимое чувство власти над парнем опьяняет. Стоит ударить его один раз и уже невозможно остановиться. Это дарит облегчение.       Каждым своим словом и действием Лухан путает мысли Минсока. Минсок что-то хочет сказать, но не может найти слов, он что-то чувствует, но не может понять что. В его голове множество разных бессмысленных, как ему кажется, фраз и желаний. И это его пугает.       Минсок просто растерялся. Он стиснул зубы. Его накрыла паника от того, что он не знает, что происходит с ним. Он знает только одно, во всем виноват Лухан.       Ким до побелевших костяшек вцепился в футболку Лухана, приподнимая его над полом. Он отчаянно боролся с собой. Ему хотелось снова ударить, потому что чудилось, будто это снова облегчит ему душу, но сейчас он понимал, что это неправильно.       Лухан усмехнулся. Он видел напряженное лицо Минсока. Тот сводил брови к переносице, стискивал зубы, щурил глаза и, кажется, был готов расплакаться, потому что здравый смысл в нем сейчас отчаянно боролся с желаниями.       Он прекрасно понимал, что не должен продолжать, что сейчас самое время остановиться. Он был испуган, что жаждет насилия, ведь никогда до этого он даже помыслить не мог о том, чтобы сделать кому-то больно.       — Хватит уже, — будто бы решил прервать терзания Минсока Лухан, — давай, бей. Знаю же, что хочешь.       Минсок сглотнул, медля. Его глаза помутнели, смотря сквозь Лухана. Это пугало, потому что было чувство, словно своим согласием Лухан сломал последний сдерживающий барьер. Китаец лишь успел подумать, что зря это сказал, потому что его могут и убить ненароком, ведь он понятия не имеет, на что Минсок способен сейчас. Однако он быстро отогнал эти мысли, внутренне напрягаясь, готовый к новым ударам, и прикрывая глаза.       Это было как взрыв. Мне действительно тогда снесло башню. Я не отдавал себе отчет в том, что говорил или делал. Мой мозг отключился. Ты должен был дать мне сдачи, Лухан. Если бы ты пару раз ударил меня, я бы, возможно, успокоился. И, возможно, только возможно, не чувствовал бы себя таким виноватым за тот случай, как сейчас. Я словно избил ребенка из-за сосательной конфеты.       Просто тогда, в тот момент, когда я бил тебя, это было не из-за злобы или ненависти к тебе, я злился и ненавидел себя, потому что мне стало страшно. Страшно, потому что во мне было это неправильное, отвратительное животное желание, на уровне инстинктов, просто припечатать тебя к стене и поцеловать. И это было действительно пугающе. Настолько, что я не мог осознать это, мысль об этом разрушала меня и взрывала мой мозг. Поэтому я не нашел ничего лучше, чем ударить тебя. Я бил тебя, а казалось, будто целовал. Это действительно сводит с ума. Я какой-то неправильный. Сумасшедший. Меня нужно закрыть в комнате с мягкими стенами и белым потолком. Белым потолком как этот.       Бог знает, что бы я с тобой сделал, если бы меня не оттащили. Возможно, мертв бы был именно ты, а не я.       В дверь коротко постучали. Когда ответа не последовала, в дверь послышался повторный стук.       — Эй, что у вас там…       Услышав, что в комнате что-то упало, человек с другой стороны резко повернул ручку и дернул дверь на себя.       — Что за шум, а дра… — Чондэ замер на пороге комнаты, оборвав фразу на полуслове, из-за его плеча выглядывал Бэкхён, — …ка есть, — только и смог сказать Ким, пребывая в некоторой растерянности от увиденного.       Бэкхён, похоже, смог оценить ситуацию быстрее своего друга, однако спокойствие сохранить не смог.       — Боже мой! — почти взвизгнул он. — Наших бьют! Кто-нибудь! На помощь! Чанёль!       Минсок сидел сверху, прижимая и без того несопротивляющееся тело к полу. Все лицо Лухана было в крови, он смотрел из-под полуприкрытых век на Кима, который притянул его к себе за футболку.       Чондэ, услышав визг Бэкхёна, вырвался из прострации и ринулся в комнату, чтобы оттащить Минсока. Тот брыкался и сопротивлялся, что-то рычал сквозь зубы, но уже без особого энтузиазма, скорее просто по инерции.       — Что тут происходит? — Чанёль возник в дверях спустя мгновение.       Бэкхён, закрывающий рот рукой, с широко распахнутыми глазами ткнул на развернувшееся действо.       — Да прекрати ты вырываться! — кричал Чондэ, стараясь утихомирить Минсока. Тот червем извивался в его руках и рвался к Лухану. — Я сказал, хватит!       Минсок с силой ударил локтем в скулу Чондэ, чтобы тот перестал его держать, но от этого только разозлил его.       — Ты, блять, ничего не попутал? — злобно прорычал Ким и отбросил Минсока в сторону, но тот вписался в кровать спиной. — У тебя совсем башню сорвало?       — Иди в жопу, — выплюнул Ким, болезненно морщась от удара в спину. — Вас это не касается. Что вы вообще сюда приперлись?       Лухан безвольно лежал на полу, не в силах пошевелиться. Он со слабой улыбкой наблюдал за тем, что происходит в комнате из-под пушистых ресниц. Его выражение лица было слишком умиротворенным для человека, которого только что избили.       — Ради спасательной операции, — презрительно кинул Чондэ. — Чанёль! — парень ткнул в сторону лежащего на полу Лухана.       Паку не надо было объяснять, что нужно сделать. Он безропотно подошел к Лухану, протягивая к нему руки, чтобы поднять.       — Я сам, — отмахнулся Лухан и с трудом заставил себя развернуться и встать на колени, упираясь в пол дрожащими руками. Он уцепился руками за край стола, ему стоило огромных усилий выпрямить хотя бы одну ногу, но встать на неё он так и не смог.       Чанёль вовремя подхватил его, перекидывая дрожащую руку Лухана через свою шею, чтобы тот мог опереться. Это было не очень удобно, потому что Пак был выше, поэтому ему приходилось немного приседать, чтобы Лухан мог спокойно стоять, а не висеть на нем мартышкой.       — Давай осторожно, — проговорил Чанёль и медленно развернулся в сторону двери, чтобы они могли выйти. Лухан, еле переступая с ноги на ногу, развернулся вслед за Чанёлем, с сожалением провожая очередной разбитый горшок и Зоро, валяющегося в куче земли.       — Надеюсь, нам не придется запирать тебя, — Чондэ задумчиво потер скулу, провожая взглядом Чанёля, который почти вынес Лухана на себе из комнаты, — и нам не придется баррикадировать дверь. Хорошенько подумай о своем поведении, пока мы не вернем Лухана.       — Можешь забрать его себе на совсем!       — Ким Минсок! Встань в угол и не выходи оттуда, пока я тебе не разрешу!       — Да пошел ты…       — Надеюсь, что тебе хватит ума осознать, что ты немного перешел все мыслимые и немыслимые границы. Уж не знаю, что у вас тут произошло, но почему-то на сто про уверен, что для всего этого бедлама не было причин.       — Ты ничего не знаешь, Джон Сноу, — хмыкнул Минсок.       — Я знаю, что нужно иметь веские причины, чтобы избить своего друга до состояния разорванного помидора. Таковых у тебя нет и быть не могло…       — Еще скажи, что ты никогда не хотел ему сам вмазать.       — Хотел, — без тени сомнения согласился Чондэ, — но в этом-то и есть разница. Я ему так и не вмазал.       — Зря, это довольно весело, — мотнул головой парень. — Он даже не сопротивлялся.       — Из-за своей обиды и злости ты говоришь отвратительные вещи, Минсок, — Чондэ отвернулся, — это разочаровывает меня. И как бы я не убеждал себя, что это не ты говоришь, мне все равно противно. В любом случае, надеюсь, что к тому времени, как Лухан вернется, ты раскаешься в содеянном. Разговор окончен. Отдыхай.       И Чондэ вышел вслед за Чанёлем и Луханом, которые все еще стояли в коридоре, в то время как Бэкхён носился вокруг них, что-то тараторя.       — Ты в порядке, Лухан? — он обхватил парня за щеки, чтобы поднять его лицо и осмотреть радиус поражения, Лухан болезненно застонал. — Не в порядке. Прости. Я позову Исина. Погоди, я сейчас…       Минсок, виновато опустил взгляд на свои руки со сбитыми костяшками. Все это было так неправильно. Его уже стало отпускать, поэтому он чувствовал укол совести и совершенно не представлял, что будет у них с Луханом дальше. После такого просто ничего не могло быть.       Дверь за Чондэ тихо закрылась.       Это должен был быть конец. Мне смешно от такого сравнения, но Чондэ однажды правду сказал, для нас это должно было быть равносильно удару лопатой по червю. Мы были вместе все это время, мы были неотделимы друг от друга. Когда говорили Лухан, тут же добавляли Минсок. Когда говорили Минсок, обязательно добавляли Лухан. Нас невозможно было представить отдельно друг от друга. Мы были комплектом. Если куда-то звали одного, то второй шел с ним по умолчанию.       А после того случая, как-то сам собой встал вопрос — что будет дальше? Никто этого не знал, даже не мог предположить. В их головах не укладывалось, что между нами могло случиться что-то подобное. Они ни на секунду не допускали, что мы можем просто разойтись. И я никогда не допускал.       Лухан, почему мы просто не можем быть вместе? Почему постоянно что-то мешает нам? Даже когда у нас все вроде бы хорошо, обязательно найдется что-то, что будет мешать нам.       Я хочу, чтобы однажды, возможно в следующей жизни, у меня была возможность снова встретить тебя. Только чтобы я был другим, не тем Ким Минсоком, который делал тебе больно. Я хочу быть тем Ким Минсоком, который никогда не допустит ошибок, которые совершил в этой жизни. А ты просто будь Луханом, таким, каким я тебя всегда буду помнить, таким, каким всегда буду любить. Пожалуйста, не меняйся, чтобы я мог тебя узнать. Я уверен, что мы должны быть вместе несмотря ни на что, не важно кем мы будем друг другу. Да, я много раз думал, что нам просто не судьба быть вместе, ведь еще ни одному человеку не требовалось столько сил, чтобы удержать связь с другим человеком. А мы каждый день, словно по лезвию бритвы ходили, все старались удержаться, но постоянно оступались. И знаешь, я думаю в этом и есть наша судьба. Потому что, в конце концов, сколько бы раз мы ни были на грани, наши дороги не разошлись вплоть до этого момента. И я надеюсь, что даже смерть не станет препятствием, и мы снова увидимся.       Чондэ вернулся спустя несколько часов. Он даже не посмотрел на Минсока, который, по всей видимости, не сдвинулся с его ухода ни на сантиметр. Минсок прибывал в прострации, разглядывая свои руки, только костяшки были небрежно заклеены пластырем, а рядом валялась его открытая сумка, в которой царил непривычный хаос.       — Сегодня я сплю здесь, — пояснил свое появление Чондэ, кидая на кровать Лухана свою сумку. — Совет этажа постановил, что вам с Луханом стоит немного друг от друга отдохнуть.       — Совет этажа это кто? — без особого интереса уточнил Минсок, только для того, чтобы поддержать разговор.       — Это все, кто живут на этаже исключая тебя и Лухана, — уточнил Чондэ и спокойно рухнул на чужую кровать.       — И что, он так просто взял и разрешил тебе спать на его кровати?       — Его никто не спрашивал, — мотнул головой Ким.       — Он убьет тебя… — выдохнул Минсок, и упал на бок, вытягивая ноги.       — Не думаю, он ведь не протестовал против моего пребывания здесь.       — Он, наверняка, решил, что ты поспишь на полу, — Ким несколько раз дернул ногой, после чего перевел взгляд на непривычно серьезного и сосредоточенного Чондэ, — мне постелить тебе коврик у двери?       — Не паясничай, — бросил юноша, — и перестань делать вид, будто это была рядовая ссора.       — А разве нет?       — Для вас — нет, — отрезал Чондэ, — я понять не могу, что вы оба строите сейчас из себя. Что ты, что Лухан.       — А что мы строим? — Минсок попытался сделать вид, что ему не интересно, как ко всему произошедшему отнесся Лухан, и что все это время происходило у него в соседней комнате.       — Господи, — выдохнул Ким, — два сапога пара.       Он замолчал, и Минсоку показалось, что на этом разговор окончен, но Чондэ просто не мог найти подходящих слов. Он знал и видел больше чем эти двое, впрочем, так же как и другие жители этажа, вот только донести свое понимание никак не мог.       Чондэ поставил на кровать ногу, сгибая её в колене, чтоб облокотится на неё. Он какое-то время разглядывал свои пальцы отсутствующим взглядом, после чего вскинул голову и долго, очень пристально посмотрел на Минсока.       — Знаешь, — тихо начало он, и в его голосе не было ни злости, ни раздражения и даже обычных для него сарказма и насмешки тоже не было, — люди бывают разные и поступают они тоже по-разному. Если человек не выражает свои чувства так, как это привык делать ты, это еще не значит, что он не чувствует того же.       Минсок виновато опустил голову. Он понимал, о чем говорит Чондэ, и автоматически проецировал каждое слово на их отношения с Луханом.       — Ты говоришь, что он эгоист, думает только о себе, но ведь это ты его просишь делать то, что хочешь ты, и говорить тоже только то, что хочешь ты, — Ким говорил мягко с поучительно-заботливой интонацией, при этом внимательно следя за реакцией Минсока. — Он тебе никогда не диктовал модель поведения. Что не говори, а Лухан есть Лухан, и ты есть ты. Нельзя просто взять человека и переделать его под себя. Это тебе не подделки из пластилина лепить. Либо ты принимаешь его со всеми его заскоками, либо не трогаешь вовсе. Это ведь так просто, как таблица умножения, но все равно не многие понимают.       — Я понимаю, и нет ничего плохого в том, что он такой, какой он есть, но ты же знаешь, иногда он просто переходит всякие границы…       — И ты, конечно же, ему об этом говоришь, — с какой-то вопросительной интонацией произнес это Чондэ.       — Нет, — осторожно сказал Минсок, интуитивно улавливая направление разговора.       — Тогда откуда ж ему знать, что тебя что-то не устраивает, если ты об этом не говоришь? — Чондэ с тяжелым вздохом откинулся на стену, поворачивая голову, чтобы посмотреть на запертую дверь. — Мы, к сожалению, или к счастью, не умеем читать мысли друг друга, поэтому иногда нужно говорить, чего ты хочешь или что чувствуешь, чтобы окружающие тебя люди поняли. Лухан никогда не говорит прямо о том, что думает или чувствует. Он этого просто не умеет.       — Да ладно, только и слышно каждый день, что он думает о каждом из нас и о том, что мы делаем…       — Вот только он никогда не дает прямых ответов на четкие вопросы, — Чондэ заметил, что Минсок непонимающе хмурится, поэтому принялся пояснять: — вот спроси ты у него, что он думает о яблоках. Он ведь никогда не скажет «они вкусные» или «говняшка невероятная», он ответит «то же, что и о бананах», и хуй проссышь, что это значит, если ты не знаешь, что он думает о бананах.       — Он их любит, — ответил Минсок.       — Кого?       — Бананы, — уточнил Ким, — он любит бананы.       — Ну, это ты знаешь, что он их любит, а есть те, кто не знают, но если они спросят его о бананах, он снова уйдет от прямого ответа. И с людьми так же. Если ты спросишь, например, у Сехуна, нравишься ли ты ему, он ответит коротко «да» или «нет». Чанёль… впрочем, ему все нравятся, так что он просто будет перечислять все твои хорошие качества. Кенсу будет перечислять плохие, только в зависимости от своего отношения в начале добавит либо «потому что», либо «несмотря на». А спроси ты это у Лухана, он посмотрит на тебя как на пришибленного, а потом свернет с темы каким-нибудь глупым вопросом типа: «тебя сегодня ножкой кровати по голове не било?».       — Ну да, есть у него такое бесячее свойство, — подтвердил Минсок, утыкаясь лицом в подушку.       — Так что не все, что он говорит, он действительно имеет в виду, нечего на него злиться из-за этого и кидаться с кулаками, — заявил Чондэ, — если ты все понял — моргни два раза.       Минсок поднял глаза на Кима и дважды моргнул, подтверждая, что понял, что ему пытались вдолбить в голову.       — И учти, я слежу за тобой, — Чондэ указал двумя пальцами на свои глаза, а потом ткнул ими в сторону Минсока, — и не думай, что я забыл о том, что ты заехал мне в челюсть.       — Прости, — парень уткнулся в подушку, чтобы не засмеяться на всю комнату, — сильно болит?       — Твоими стараниями, — оскалился Чондэ, — в любом случае, с этого дня на этаже введен запрет на драки. Если хотите убить друг друга, валите куда-нибудь подальше, где можно легко спрятать тело. А с завтрашнего дня еще запретим Бэкхёну пить.       — Почему с завтрашнего?       — Да сегодня уже поздно запрещать, он приложился к бутылке, — вздохнул Чондэ, — они ж там на трезвую голову не могут тебе кости перемывать.       — Они мне там кости перемывают? — от возмущения и негодования Минсок даже подскочил на кровати, распахивая в недоумении рот.       — Ага, — подтвердил Ким, — ну, знаешь… Лухан плачет, а Чанёль с Бэкхёном, как подружки девушки, которую только что бросил парень, поминают тебя добрым словом.       — И каким словом?       — Да всяким, — пожал плечами Чондэ, — я не запоминал, но если тебе это принципиально, могу пойти спросить.       — Да не надо уж, я сам, — воинственно поднялся Минсок, разминая плечи.       — Так, спокойно герой, без сцен у фонтана…       — Да какие сцены, я просто, — Минсок выразительно двинул бровями, указывая на стену перед собой, которая разделяла его и комнату Чондэ, — ну, знаешь…       Он в несколько больших шагов добрался до стены и с силой ударил в неё кулаком, словно в дверь, ровно три раза.       — Лухан! — громогласно возопил он. — Ты полудурок, слышишь меня?!       — Сам ты это слово! — послышался незамедлительный ответ из-за стены. — Дебила кусок!       Минсок не смог сдержать улыбки, когда услышал такой привычный обиженно-возмущенный голос Лухана. Он сам не заметил, как с его губ вместе со смехом слетело громкое:       — Я люблю тебя!       — И я тебя, критин, харэ орать, ночь на дворе!       — Ну, вот и помирились, — заключил Чондэ, выдыхая и падая на кровать, под заливистый смех Минсока.       Мне всегда казалось, что это слишком просто. Наши отношения всегда были слишком простые. Мне кажется, у нас было неоправданно много бессмысленных страхов, касающихся друг друга. Мы настолько сильно тянулись друг к другу, что нам не нужно было просить прощения, мы прощали сразу. Нам хватало лишь сделать шаг навстречу, чтобы показать, что мы друг в друге нуждаемся. Ты был настолько нужен мне, что я был готов просить у тебя прощения на коленях, но ты никогда не просил этого. Я знал, что не могу даже допустить, чтобы мы вдруг стали сами по себе. Я буду стараться изо всех сил, чтобы связь между нами не разорвалась, не важно, что произойдет.       Мы два больных ублюдка, Лухан. Это не нормально так цепляться за людей, прощать им все. Мы не настолько близки, чтобы быть друг для друга целым миром. Но почему, скажи мне, почему сейчас мне больше ничего не нужно, кроме тебя?       Мне кажется, что все мои внутренности выворачивают наизнанку. Меня мутит от боли. Голова идет кругом. Я чувствую, как мой мир сходит с ума. Это невыносимо. Цепляться, держаться, стараться не пропасть. Мне это надоело. Хочу покоя. Хочу, чтобы боль в груди прекратилась.       Она становится сильнее. Я начинаю глотать воздух ртом, вдыхая через раз, хотя я не нуждаюсь в том, чтобы дышать, я все равно это делаю. Я все еще связан со своим телом, наверно именно поэтому чувствую боль во внутренних органах, которых у меня нет, поэтому дышу и не могу проходить сквозь предметы. Я все еще человек.       Мой левый бок горит. До этого не было такого. Теперь я чувствую боль каждый раз, когда шевелюсь, но все еще могу шевелиться. Мое тело в полном порядке, если не считать адской боли. Сердце вдруг стало болеть, словно бы вот-вот разорвется. Это была новая волна отступившей агонии.       Я снова вцепился в руку Криса, напрягаясь всем телом, ожидая, когда волна, наконец, схлынет. Я интуитивно чувствовал, что на счету каждая секунда, но я понятия не имел, что произойдет, когда истечет время.       Крис хлопал меня по спине, будто отсчитывая секунды. С каждым его ударом, боль стягивала мои внутренности в тугой узел, заставляя напрягаться все сильнее и сильнее.       — Сейчас самый болезненный момент, но он быстро закончится, — я не сразу заметил, что Крис начал говорить, потому что не слышал и не видел ничего, что происходило вокруг меня, я думал только о том, как же мне больно.       — Ты мне прям… — еле выдавил я, — жизнь этим облегчил.       — Как только боль прекратится, у тебя будет минута, может быть чуть меньше, — продолжил Крис, совершенно игнорируя мою желчь.       — Минута на что?       — Если ты молча меня послушаешь, то узнаешь! — не выдержал вдруг он. — Связь с телом немного ослабеет, поэтому ты не будешь привязан к одному месту и сможешь оказаться где угодно, если сильно захочешь. Это действует по принципу натянутой резинки, через минуту тебя отбросит обратно к телу.       — И как мне переместиться?       — Да как все перемещаются, — пожал плечами Крис, — думай о месте, куда хочешь переместиться. Представь его во всех подробностях. Только будь осторожен, от того, с какого ракурса ты воспроизводишь это место в памяти, зависит то, в каком месте ты окажешься. Если будешь думать о своем доме с высоты птичьего полета, то так и окажешься над ним, а потом минуту будешь растекаться по крыше.       — Значит, мне нужно просто представить?       — Это не так просто, как кажется, особенно с открытыми глазами. Тебе нужно хорошенько сосредоточиться и не отвлекаться, иначе это может привести к плачевным последствиям. Хорошо, что ты все равно вернешься к своему телу, я буду ждать тебя у него.       — Эм, — выдавил я, — хорошо.       Я уставился в белоснежные, сверкающие чистотой плитки пола, стараясь сосредоточиться и не отвлекаться ни на что другое. Это оказалось слишком сложно. Боль просто выводила меня из себя. Я мог думать только о том, что она есть. Она выталкивала любые мысли из головы, оставляя только повторяющееся «хватит», которые я шептал как мантру. Крис прав, это оказалось самым сложным. Мне хотелось закрыть глаза, чтобы суметь представить образ комнаты, но их нельзя было закрывать.       Комната просто не хотела всплывать в моей памяти. Как бы я ни старался, открытые глаза только мешали мне. Я заскулил от безысходности.       Лухан, я не знаю, где именно ты находишься. Мне нет смысла возвращаться в комнату, если тебя там нет. Вообще мне без разницы, где я должен оказаться, главное, чтобы рядом с тобой. Для меня твое присутствие рядом принципиально.       В этом нет никакого смысла. Ты не увидишь меня, но зато я смогу с тобой попрощаться. Сказать тебе то, что хотел сказать.       Мне просто надо это сделать. Я трачу силы на что-то столь бессмысленное, но кожей чувствую, что это нужно мне.       Лухан.       Я бы еще раз хотел увидеть твою улыбку. Ты давно не улыбался. В этом виноват только я. И в том, что ты уже давно не позволяешь себе дерьмовые шутки. Ведешь себя очень тихо. Ты стал другим. И в этом только моя вина.       Во всем, что происходит с нами только моя вина.       Я больше не чувствую боли. Она резко оборвалась, словно бы кто-то опустил рубильник. Я еле успеваю подумать о том, что не должен этого делать, прежде чем почти закрываю глаза. Свет еле проникает сквозь пушистые ресницы моих полузакрытых век и лицо Лухана вдруг так ярко возникает перед глазами, что я пугаюсь и резко распахиваю глаза.       Голова идет кругом, чувство, будто меня вывернуло наизнанку и встряхнуло. Я обнаруживаю себя в дверях собственной комнаты, твердо стоящим на ногах.       Лухан сидит на своей кровати, привычно уткнувшись в телефон и с кем-то увлеченно переписывается. Я смотрю на него какое-то время, гадая, в курсе ли он о том, что со мной произошло, но мне вдруг становится без разницы. И правда, Лухан, какая разница. У меня в этот момент такая жалкая улыбка, потому что я пытаюсь себя убедить, что мне нет дела до лухановского безразличия. Бессмысленно врать самому себе.       Я чувствую, что ноги дрожат, меня пугает возможность, что я могу не устоять, поэтому я пытаюсь облокотиться на дверь, но, видимо не рассчитав, я не чувствую опоры спиной там, где она должна быть, поэтому пытаюсь ухватиться за что-то, боясь упасть. Рука мажет по стене, и я влетаю в деревянную дверь спиной. Это не столько больно, сколько неожиданно. Если бы мое сердце было на месте, оно бы пропустило пару ударов.       Всем знакомо это чувство, когда поскальзываешься, нога пропускает ступеньку или ты просто не чувствуешь под собой опоры, которая должна там быть. Сердце останавливается на несколько секунд, сдавленное легкой острой болью, а потом ускоряет свой бег. Со мной было то же самое, только мне казалось, что мое сердце вдруг совсем перестало биться. Словно бы я не ступеньку пропустил, а полетел в пропасть. И все не потому что дверь оказалась от меня дальше, чем я думал, а потому что когда я ударился об неё спиной, Лухан вдруг повернул голову и внимательно посмотрел прямо на меня.       Я растерялся. Я знал, что он просто не может видеть меня, я был не готов к тому, что он увидит меня. Крис мне не говорил об этом. Он не мог упустить такую важную деталь.       Возможно, Лухан просто смотрит на дверь. Наверное, ему послышалось что-то из коридора. Он слишком долго смотрит прямо на меня, чтобы я мог поверить в то, что он меня не видит. Но это ведь просто невозможно.       — А ты быстро вернулся, — как-то очень обыденно сказал Лухан, тут же снова поворачиваясь к экрану своего телефона, — тебя опять продинамили? Ты же говорил, что в этот раз сто процентная удача…       Все это было так обычно. И в то же время мне показалось, будто бы я уже несколько лет жду этого момента. Я скучал по такому привычному и домашнему Лухану. Я хотел, чтобы он встретил меня какой-нибудь дурацкой фразой. Все это было таким родным, и на секунду мне показалось, что все, что было со мной до этого, всего лишь страшный сон. Только Лухан и эта комната сейчас были для меня реальны. Но я чувствовал, что время мое заканчивается. Я не хотел уходить. У меня была возможность, которую я так ждал, я мог попрощаться с Луханом, но я не хотел.       — Лухан…       И вдруг я разрыдался, с трудом договорив его имя. Как идиот. Потому что эта комната, Лухан, весь этот этаж… я не хочу оставлять это. Пожалуйста, не просите меня уходить. Я не могу оставить все. Не сейчас.       Я сполз по двери, ероша волосы и размазывая слезы по лицу. И если Лухан сначала не придал моему странному появлению значения, то сейчас был озадачен, даже испуган. Он подполз к краю своей кровати, широко распахнутыми глазами смотря на меня, задыхающегося от слез.       — Минсок, — он наступил коленом на свой драгоценный телефон, но даже не заметил этого, — что с тобой? Что-то случилось? У тебя что-то болит?       — Прости, — это все, что я мог выдавить сквозь свои рыдания. — Прости меня, пожалуйста.       — За что простить? Что ты сделал? Минсок, отвечай на мои вопросы! — Лухан стал осторожно спускаться с кровати. Он боялся кинуться ко мне, потому что понятия не имел, что со мной происходит. Его ставило в тупик такое мое поведение. Ведь я обычно не рыдал просто потому, что ткнул себе ручкой в глаз.       — Я испортил твою футболку…       — Ха? Пффф, так ты из-за какой-то футболки? — Лухан присел рядом со мной, заглядывая мне в глаза. — Минсок, ты не на шутку меня напугал. Я думал, что случилось что-то серьезное.       — Это твоя любимая, — я тщательно прятал в ладони половину лица, чтобы заглушать всхлипы.       — Всего лишь футболка, — махнул рукой Лухан, — я куплю новую, главное, что с тобой все в полном порядке. С тобой же все в порядке?       Я вдруг шмыгнул носом и стал вытирать лицо лухановской футболкой, что была на мне. Она же все равно испорчена, какой смысл ей дорожить.       — Я не приду сегодня ночевать, прости, — я резко перевел тему, чтобы не отвечать на вопрос о моем состоянии, я был к нему не готов.       — Хорошо, а когда вернешься? Утром? Мне не закрывать дверь на ночь?       — Нет, — мотнул головой я, — запри. Я больше не вернусь.       — Что? — Лухан замер, внимательно посмотрел на меня и натянуто улыбнулся, считая, что я шучу. — Что за шутки? Не смешно, Минсок. Я уже испугался.       — Я не шучу, — я посмотрел на Лухана, откидывая голову на дверь, и мягко улыбнулся, — я умираю, Лухан.       — Вот это совсем не смешно, — оборвал меня Лухан, даже не дав собраться с силами, чтобы сказать что-то еще, — не шути так. Если хочешь меня напугать, лучше влезь в окно в простыне, но не шути так.       — Я не шучу, — я протянул руку, чтобы погладить по волосам Лухана, но так и не смог коснуться его, — видишь, не шучу.       — Что? Нет, это точно очередная твоя тупая шут…       — Помолчи, у меня не так много времени, — грубо оборвал его я, — хочу прощения попросить. За все. Не буду объяснять за что именно, это долго слишком. Прости, что так и не купили тебе Тадаши. У меня в столе, в тетради по философии, лежит немного денег, ты можешь потратить их на что угодно. Хоть на Тадаши. И присмотри за Зоро, хорошо? Не обижай его.       Я почувствовал, что меня вдавливает в дверь. Будто бы что-то тянуло меня назад. Я понял, что время заканчивается, мне стало тяжело дышать.       — Мои родители и сестра, поддержи их, пожалуйста, — быстро заговорил я, стараясь успеть.       — Стой, что… где ты? Что с тобой случилось? Минсок…       Лухан протянул ко мне руки, чтобы схватить меня, он видимо понял, что меня что-то утягивает, но его руки мазнули воздух.       — Прощай, — я хотел закончить на этом, но понял, что есть вещь, которую я хочу сказать Лухану больше всего сейчас, больше, чем что-либо еще, ради неё я пришел, — Лухан, я…       Меня с силой дернуло назад, сквозь дверь. Я испугался и по инерции вытянул вперед руки, чтобы схватиться за Лухана, но было поздно. Дыхание вдруг перехватило, и я оказался в полной темноте.       … люблю тебя.       Но он уже не услышал этого.