дурацкий я

Открываю глаза, когда Феличиано с разбегу прыгает на мою кровать. — Зачем ты поругался с мамой? — спрашивает он, стягивая с меня одеяло. — Я не ругался, — натягиваю одеяло обратно по самые уши. — Сколько время? — Почти обед, — Феличиано вскакивает с кровати. — Ладно, умывайся, а потом иди извиняться перед мамой. И так всегда. Почему я должен извиняться, если ничего не сделал? Когда мы ругаемся с мамой, все встают на её сторону, обвиняя меня во всём, в чём только можно обвинять. Конечно, даже в случае апокалипсиса найдут толику моей причастности. Удивительно, но факт: никто никогда не извинялся передо мной, даже если виноват. Почему мир так несправедлив? Почему в Африке голодают дети? Почему где-то кто-то плачет? Это, конечно же, Ловино Варгас где-нибудь как-нибудь сделал что-нибудь не так. Спускаюсь вниз, уже отошедший от сна и готовый совершать великие дела. К примеру, опустошать холодильник и смотреть некачественные сериалы. Всё семейство собирается за обедом, когда я вхожу на кухню. — Садись, — Феличиано вскакивает с места и отодвигает мой стул. Он ужасно любезен. Это подкупает и раздражает одновременно. Я вздыхаю и накладываю в свою тарелку греческого салата. Гадость, но ничего больше мама не приготовила. Вообще, она редко готовит. Чаще это делает папа, но летом что-то случалось с нашей милой мамой: она будто просыпалась от тревожного зимнего сна, преображалась внешне, начинала заботиться обо мне даже. Но последнее было очень редким явлением, происходившим раз в месяц во время выдачи карманных денег. Она спрашивала о моей успеваемости в школе, я отвечал, что всё хорошо. На самом деле она почти и не знала меня. Не знала ничего о моих увлечениях и вкусах. Это убивало. Хотя я не увлекаюсь ничем необычным, что отличало бы меня от массы подростков, которые населяют континент: смотрю всякие сопливые фильмы, мечтаю много путешествовать, слушаю панк-музыку, иногда рисую, а ещё почитываю глубокомысленные книги, делая вывод, что моя жизнь — дерьмо. Я не отличаюсь. Я не хочу отличаться. Это больно. — Ловино, — мама откладывает вилку, — ты не приберёшься в саду? — Не приберусь, — жую противные оливки. — Зачем? Мы же уедем через месяц. Мама качает головой и хмурит брови. — Почему ты такой несносный? — я вижу, что она злится. — Неужели так сложно сделать то, что я говорю? — Может, и несложно, но бессмысленно, — доедаю остатки салата и наливаю в кружку морс. — Почему ты мне перечишь? — мама снова берет в руки вилку и сжимает её аккуратными длинными пальцами. — Я не перечу, а высказываю свою точку зрения, — пью короткими глотками вишневый напиток. — Это смертельно? — Ты еще мал для неё. Пока ты живешь в моем доме, ты должен делать… — Это дом дедушки, — перебиваю её, отставляя кружку. — Ловино! — мамин мелодичный голос срывает на крик. Тут и не выдерживает Феличиано, он вскакивает с места, ударяя ладонями по столешнице: — Я сам приберусь, — он улыбается. — Мама, не переживай. Пожалуйста, не надо ругаться. Я встаю из-за стола, бросая на маму полный презрения взгляд. Уже на полпути к своей комнате слышу её голос: — Неудивительно, что с ним никто не хочет общаться. Вот мне всё равно. Я громко хлопаю дверью и включаю ноутбук. Мне всё равно. Пусть думает, что хочет! Если она этого добивается, то я уйду. Прямо сейчас! Раскрываю сумку, кидаю туда первую попавшуюся одежду, кеды, несколько книг. После вырываю из какой-то тетради листок. Надо написать записку. Передо мной чистый лист. Что писать? Что? Прошу во всём винить мою маму, которая во всём винила меня? Или писать о том, что порядок в дедушкином саду — не смысл моей жизни? Как же я ненавижу свою жизнь. Как же я ненавижу себя. Почему я не могу быть нормальным? Почему я такой? Почему я не могу быть, как Феличиано? Я замечаю мокрые некрасивые прозрачные кляксы на чистом листке в клеточку. Ну вот, заляпал записку слезами. Телефон под подушкой вибрирует. Звонит Антонио, я, переведя дыхание, принимаю вызов: — Привет, — его голос такой весёлый, что я невольно начинаю плакать сильнее. — Как дела? Я зажимаю рот рукой, чтобы он не услышал моих всхлипываний. — Я в саду убираюсь, — продолжает тот, даже не сделав паузу. — Точнее в своём природном уголке, это что-то вроде места для экспериментов. А ты что делаешь? Если тебе скучно, то приходи. — Я приду, — произношу более-менее спокойным голосом. Сбрасываю вызов. Наспех вытерев слёзы, отбросив недозаписку, зачем-то взяв с собой фотоаппарат, я пулей вылетаю из дома, по пути сообщая, что пошёл гулять. Я негромко хлопаю соседской калиткой. Пройдя несколько метров вглубь сада, я оказываюсь в сказке. Правда. Дедушкин сад красив, но не так, как этот. Я восхищенно осматриваю высокие деревья яблони, черешни, сливы и абрикосов, аккуратные кустарники, кусты цветущего шиповника, бутоны ярко-красных маков, скромные белёсые ромашки и яркие цветы, название которых мне неизвестны. Я присаживаюсь на одно колено и снимаю склонившийся кровавый бутон мака. Потом я делаю снимки причудливых деревьев, ветви которых царапают небесную гладь, милых ярко-красных божиих коровок, сидячих на свежей, слегка подмятой траве. — Не знал, что ты фотографируешь, — Антонио присаживается рядом со мной, когда я пытаюсь сфотографировать ещё одну коровку, на этот раз жёлтую. — Это так, — я замираю, когда вижу его соломенную милую шляпу, — на любителя. Каждый может. Перевожу камеру на соседа и мигом нажимаю на нужную кнопку. Антонио улыбается, вертя мотыгу в руках: — Ты будешь здесь или поможешь мне? — Не помогу, но здесь не останусь, — навожу камеру на красиво изогнутую вишню. Антонио приводит меня в самый угол сада. Он на севере. Я вижу аккуратные грядки помидоров. — Говорю же, — Антонио поправляет шляпу, — эксперименты. Я фотографирую и грядки. Симпатично. А Антонио надевает мне на голову такую же соломенную шляпу, как и у него. — Заработаешь солнечный удар, и твои родители подадут на меня в суд. Я фыркаю и снимаю белую стену поместья, украшенную синими вьюнками. Антонио поливает помидоры, пока я делаю ещё несколько снимков. — Почему ты плакал? — спрашивает неожиданно он. Я едва удерживаю камеру в руках: — Тебя это не касается. Чёрт. Я снова нахамил. Теперь он вправе выгнать меня из сада, назвать дураком и больше никогда не предлагать провести время вместе. И да, мама права: я несносный. — Слишком личное? — Антонио заканчивает с поливкой. — Не то чтобы, — сам не замечаю, как пелена слёз закрывает обзор. Смахиваю её свободной рукой. — Прости, — Антонио кладет руку мне на предплечье. — Я не хотел тебя обидеть. Ты только… Я кладу руку поверх ладони Антонио. Он серьёзно думал, что обидел меня? Я убираю его руку со своего предплечья и хмурюсь. Зачем он извинился? Тупой придурок. — Накорми меня чем-нибудь, — говорю недовольным голосом. — И тогда прощу. Антонио смеётся. — Я обычный, — неожиданно говорю. — Но почему у меня такое чувство, будто я не такой, как все? — В каком ключе? — спрашивает Антонио, мы проходим на уже знакомую кухню. — В плохом, — произношу я, забираясь с ногами на стул, — я ужасный человек. — В мире есть люди, которые ужаснее тебя, — говорит Антонио, что-то нарезая. — А меня не волнуют другие люди, зачем мне знать об ужасности других, когда ужасен я? — Ты не ужасен. С чего ты вообще такое вообразил? — О! Когда все поголовно вокруг твердят тебе, что ты ничтожество, которое ни с кем не найдет общий язык, то всё-таки невольно перенимаешь их точку зрения, — сержусь и смотрю в спину Антонио. — Я говорю тебе, что ты не ужасный, — он подходит ко мне и снимает с моей головы шляпу. — Галилео Галилею тоже никто не верил, но он оказался прав. То же и в твоём случае. — Я не Галилео Галилей, — хмурусь, когда Антонио снова отходит к тумбе и начинает что-то готовить, — и не создан для чего-то великого. — Ты не знаешь своих возможностей, — Антонио на миг прекращает всякие действия. — Не говори о том, чего не знаешь. — То же я могу и посоветовать тебе. Не говори, что я хороший! Я живу с собой уже семнадцать лет, ты знаешь меня три неполных дня. — Это не мешает сделать мне соответствующие выводы. Антонио ставит передо мной тарелку с фруктовым салатом. Я сержусь на него, но ем. Салат, кстати, очень вкусный. Не та гадость, которую я жевал за обедом. Я беру в руки камеру и фотографирую Антонио, который тоже жует только что приготовленный шедевр кулинарии. — Ладно, — я выхватываю из-под носа Антонио тарелку. — Я вымою посуду. Сложив в раковину тарелки и столовые приборы, я открываю кран. Холодная вода мигом обжигает руки. — Однажды, — говорит Антонио, — когда я был маленьким, на моих глазах убили человека. И после этого случая я впал в глубокую апатию, которая продолжалась больше полугода. Я мог днями не разговаривать и не есть. Я будто прозрел. Весь мир стал в одно мгновение грязным. Но потом… я принял, наверное. Я не знаю, как справился со своей депрессией, но я понял, что мир — это не ярко-розовые облака. И сегодня ты напомнил мне об этом. И ты… Ловино, ты не ужасный. Мир вокруг — да, ты — нет. Я тем временем покончил с посудой и теперь стою, оперившись поясницей о высокую деревянную тумбочку. — У ужасности, — я скрещиваю руки, — размытые границы. Антонио встает со стула и быстро подходит ко мне. Я чувствую его дыхание на своих щеках. Очень неуютно. — Пойми, — Антонио приближается ко мне, — ты не такой плохой. Я сильнее вжимаюсь в тумбочку. С каждым словом он всё ближе и ближе. — Ты не идеальный, — совсем близко. Я чувствую, как перехватывает дыхание. — Вбей в свою пустую голову, что быть неидеальным не значит быть плохим, — говорит он, а после отстраняется. Я чувствую, как подкосились ноги. Антонио умеет пугать при желании. Я действительно успел подумать, что он швырнёт меня об стену. Я бы на его месте так и сделал. — Тебе-то просто говорить, — щурюсь. Давай, Ловино, выбеси его полностью. — Мистер Совершенство. — Дебил, — обречённо произносит Антонио, а после я оказываюсь на мраморном полу, прижатый лицом сильной рукой к холодной поверхности. — Ещё раз ты называешь себя плохим — я веду тебя к психиатру. — Пошел ты! — вырываюсь. — Отпусти меня! Немедленно! Я буду кричать! Твоя тётя убьет тебя! — Она уехала в центр, — добродушно произносит Антонио, вжимая моё лицо в пол. — Никто не помешает мне выбить из тебя дурь. — Пусти! — начинаю задыхаться. — Пусти! Я всё расскажу родителям! Тебя засудят! Чёртов ублюдок! — Не хочу! — но Антонио ослабляет давление на мою больную голову. — Всем на тебя наплевать. — С чего ты взял? — пытаюсь перевернуться с живота на спину, но ничего не получается. — Ты хотел выброситься с окна, ты приходишь по первому зову малознакомого человека, ты… Антонио не договаривает. Мне титаническими усилиями удается перевернуться на спину. Я вижу, как горят ярко-зелёные глаза Антонио, как кривятся его губы. Кажется, у него жар, потому что его ладонь на моём виске очень горячая. — Отпусти меня, — говорю, пытаясь убрать его руку. — Тупой придурок. На самом деле мне уже не страшно. Пусть делает всё, что захочет. Он прав — все плевали на меня. — Но мне на тебя не наплевать, — говорит Антонио, и я вижу, как лицо его преображается. Он опускает руку. — Уходи, — шепчет он. Я хватаю камеру и сломя голову несусь домой. В саду я встречаю Феличиано. Он дёргает сорняки и поёт какую-то песенку. Увидев меня, он кричит: — О, ты уже пришел от Антонио, — он подходит ко мне и трясёт мою ладонь. — Надеюсь, он тебя успокоил. У меня дрожат губы, я не знаю, что ответить. А потом до меня доходит. Откуда Феличиано мог знать, что я у Антонио? — Это ты сказал ему, что я поругался с мамой? — губы всё ещё дрожат. — Ну да, — Феличиано смеётся, — я позвонил ему и всё рассказал. Я не хочу, чтобы ты грустил. Брат улыбается, а я чувствую, как мир под ногами крошится. Я на негнущихся ногах иду в комнату. Когда дверь за мной закрывается, я медленно сползаю по стене. Чувствую, как по щекам стекают слёзы. Просматриваю снимки. У Антонио красивая улыбка. Блядская улыбка. И сам он блядский. Вспоминаются его последние слова. И ему на меня не наплевать? Если не Феличиано, он бы даже не позвонил. И вся эта поддельная забота… И все истории. И это чёртово недопокушение якобы во благо мне. Как же я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!