дурацкий я

Я уже третий день лежу под одеялом, игнорируя внешний мир. Окружающий мир в лице Феличиано изрядно интересуется моим самочувствием, но оказывается посылаем далеко и надолго. Я не знаю. Я страшно обижен на брата и на тупого придурка. Зачем был нужен весь спектакль с дружбой, поддержкой и прочим? Неужели на свете так мало неудачников, которым можно разбить сердце, и поэтому выбрали меня? Почему? Я уныло досматриваю очередную серию Glee. Вот у них всё будет хорошо! А у меня не будет. У меня будут жить сорок три кота, которым от меня, кроме еды, ничего и не нужно. Ненавижу себя. Ненавижу котов. Ненавижу Антонио. Потому что я действительно поверил, что могу хоть с кем-то дружить. Или не дружить. Ладно, я почти влюбился в этого тупоголового кретина. Со своей недобисексуальностью я справился ещё в лет двенадцать-четырнадцать, зависая на тематических сайтах, где мне объяснили, что быть би — неплохо. Если об этом знаешь только ты. Но осознание — лишь малая часть всего принятия. А теперь я, кажется, влюбился. И, кажется, невзаимно. Влюблённость в человека своего же пола — непростое испытание. Невзаимная — тем более. Хорошо, что Антонио разбил мне сердце прежде, чем я влюбился в него по уши. Прежде, чем он наполнил собой всё моё бренное существование. Да кого я обманываю? Ладно, в груди немного потомится-поболит и утихнет. Утихнет же, да? Мы готовы смеяться над любовью, когда не любим. Но если влюбляемся, то мигом забываем все насмешки. Так и я всегда насмехался над любовью: строил гримасы при романтических сценах, подкалывал влюблённые парочки… Я и сейчас хочу посмеяться, почему же не получается? Выхожу из комнаты, чтобы совершить очередной набег на холодильник. Заедать — привычка дурная, конечно, но ничего с собой поделать не могу. Да и сам я, впрочем, дурной. На кухне я натыкаюсь на маму. Она что-то готовит, одновременно читая поваренную книгу. Вообще, мама — колоритная личность. Но я никогда не любил её, а она — меня. Думаю, она считает, что первый блин — комом. Ну, в нашем случае, ребёнок. Она хорошая. Даже чем-то похожа на Феличиано, только немного строгая и истеричная. Она и красивая. У неё каштановые кудри, которые волнами спускаются на узкие плечи, приятное лицо. Невысокая, но статная. Неудивительно, что мама в молодости работала моделью для модных изданий. Теперь она ведёт свою колонку в каком-то журнале. Я не интересовался её работой. Феличиано позаимствовал у неё всю красоту. Мне же достались лишь её гордые сто шестьдесят восемь сантиметров позора. — Роберто, это ты? — мама даже не поворачивается в мою сторону. — Я сегодня решила немного побаловать вас. Она смеётся — у неё звонкий смех, похожий на перезвоны ручьёв в горах. У мамы сегодня хорошее настроение, жаль, что у меня — нет. Она взбивает что-то венчиком — наверное, будет торт или пирог. Я открываю холодильник и вытаскиваю из жёлтого пакета абрикос: — Нет, не папа, — начинаю есть. — Это всего лишь я — самое большое разочарование в твоей жизни. — Ловино, — мама оборачивается ко мне вполоборота. — Почему ты не выходишь из комнаты? Ты же вроде подружился с нашим соседом? — Раздружился, — говорю я, выбрасывая косточку абрикоса в мусорное ведро. — Он вчера приходил, — мама снова поворачивается ко мне спиной. — Спрашивал о тебе. Я чувствую, как краснеет шея. Зачем он приходил? А если и приходил, то почему не зашёл ко мне? Зачем спрашивал кого-то, когда я был рядом? Медленно бреду в комнату. Всё, до меня дошло. Он приходил к Феличиано, они наверняка смотрели какой-нибудь фильм, смеялись, и неожиданно Антонио вспомнил о несуразном брате весёлого собеседника, который часто хмурился и грубил, он спросил обо мне, а Феличиано сказал, что я снова саморазрушаюсь, а потом пошутил о какой-нибудь ерунде, и они благополучно забыли обо мне. Да, так всё и было. Почему? Почему всё так? Почему Антонио не мог сразу сказать: «Ловино, я дружу с тобой, когда Феличиано просит, а без него ты мне не нужен»? Я накрываюсь одеялом по самые уши. Почему? Зачем мне дают надежду, а потом разрушают её? Почему у людей есть какая-то мания разбивать сердца? Может, я чего-то не знаю? Может, еженедельно где-то собирается собрание разбивателей сердец, и его члены мерятся результатами? Так и представляю, как Антонио сидит среди них — мужчин и женщин с самодовольными улыбками — и говорит: — А я пару дней назад разбил сердце одному наивному идиоту, — перебирает пальцами табак в трубке. — Он думал, что может с кем-то подружиться… Наивный дурак. И все члены клуба заливаются едким хохотом. Жуткая картина. Антонио не такой. Или такой. Да я же ничего о нём не знаю! Я был так зациклен на себе и своих проблемах, что совсем не интересовался моим псевдодругом. Я ужасный человек! Отыскиваю под подушкой телефон. На заставке стоит фотография, сделанная в тот день, когда мне разбили сердце. На ней запечатлена божья коровка жёлтого цвета. Нахожу в контактах «Чудак», — кстати, надо переименовать в «Мудак» — наспех пишу СМС: «Приходи». Надо разобраться. Я, кутаясь в одеяло, спускаюсь вниз по холодным ступенькам. Почему я раньше не замечал, что они холодные? Прохожу за порог. Каменные дорожки в саду тёплые, светит приветливое солнце, деревья в саду поют серенаду ветру. Почему окружающий мир не разрушился? Почему природа такая прекрасная, такая целая, когда мне плохо, когда я разбит? Антонио хлопает калиткой, я хмурюсь. Он весёлый, чуть ли не подпрыгивает при ходьбе. — Привет, — он протягивает мне красное яблоко. — Это для тебя. Плохо выглядишь. Я беру яблоко с его рук. Даже забываю, что обижен. — Спасибо, — говорю. — Нам нужно поговорить. — Почему ты босиком? — Антонио смотрит на мои босые ноги. — Пойдём, — говорю я, одной рукой поправляя одеяло, а другой сжимая яблоко. Мы приходим в мою комнату. Забираюсь с ногами на кровать, утыкаясь носом в колени. Антонио осторожно садится рядом и спрашивает: — О чём ты хотел поговорить? Я не могу подобрать слова, чтобы не показаться излишне истеричным, но сейчас я, правда, на грани истерики: — Почему? — начинаю я и тут же чувствую, как начинают гореть щеки. — Почему ты не сказал мне, что общаешься со мной только из-за Феличиано? Я бы всё понял, серьёзно, не стоило выдавливать из себя заботу и… Я запинаюсь и прячу лицо в коленях. Зря я это всё затеял. Не нужно было! Не нужно. — Ловино, — я чувствую, как Антонио ерошит мои волосы. — Ты всё не так понял… — Не так? — я убираю его руку с волос, а головой упираюсь в стену. — Ты… ты… — Я стеснялся, — признаётся Антонио, я вижу, как краснеют его щеки. — Я звонил потому, что хотел поговорить с тобой, но… Я боялся быть навязчивым. А Феличиано, … он давал мне знать, когда ты действительно нуждаешься во мне. — Правда? — подбрасываю яблоко и ловлю его. Пожалуйста, пусть это будет так. — Чистая истина, — Антонио улыбается. — Тогда, — я сжимаю ладонь в кулак, — звони мне, пиши мне, приходи ко мне, когда захочешь. Я совсем свободен. — Хорошо, — Антонио двигается ко мне. — Друзья? Он протягивает мне смуглую ладонь, и я её пожимаю. — Пойдём ночью на море? — спрашиваю я. — Пойдём, — Антонио пожимает плечами. — А сейчас мне пора. Он уходит. Я долго смотрю в стену, задумчиво жуя яблоко. Друг. Что же! Я подросток, и мне свойственно путать любовь с дружбой. Этот случай — грубый просчёт. Я не влюблён. Вот совсем.