дурацкий я

Весь остаток дня я сплю. Говорят, что сон — лучший антидепрессант. Если так, то я должен быть самым счастливым человеком на планете. Почему я всё ещё грустненький? За окном настоящая буря: непрерывно стучат по стеклу крупные капли дождя, присвистывает холодный ветер, он же нагибает деревья, и те касаются тонкими ветвями мокрой травы. Погода действительно жуткая, температура опустилась до рекордного холода. Да и ветер с севера. Сначала я даже успеваю испугаться, подумать: а ну, нахрен это море, останусь дома. А потом я вспоминаю, что никогда не видел море в шторм. Я отыскиваю сиреневую шапку с Пупыркой. Она чем-то на меня похожа, только я не Принцесса. А жаль. Всегда отличался особой любовью к необычным шапкам и особым трепетом выбирал себе новую. Последней моей покупкой была шапка-ананас, но она забыта дома. Хорошо, что я взял с собой удобные джинсы и толстовку. Помню, как Феличиано ещё долго удивлялся, как на тёплом море могут понабиться осенние вещи. На улице холодно. Отвратительно холодно. Я коченею, пока дохожу до дома Антонио. На часах 22:50. У меня начинается насморк. Антонио открывает сразу же и втаскивает меня в уютный коридорчик. — Я уже подумал, что ты не придёшь, — говорит он и чешет затылок. — Может, не пойдём никуда? — Одевайся, — громко шмыгаю носом. — Всегда хотел увидеть море в шторм. Антонио немного колеблется, а потом протягивает мне носовой платок. — Я схожу за курткой, — говорит он. Прячу ладони в рукавах. Чувствую, что заболеваю. Отвратительное чувство. Антонио спускается минуты через три. На нём темно-синяя кожанка и шапка тёмного цвета с огромным бон-боном. — Пойдём? — я снова шмыгаю носом, не отрывая взгляда от него. Антонио накидывает мне на плечи ярко-зеленую куртку. И поправляет её, похлопывая меня по плечам. — Я подумал, что она отлично будет смотреться с твоей шапкой, — он улыбается. — Дурацкий цвет, — говорю я, застегивая молнию. Но мне нравится. Удобная куртка. Как-нибудь надо попросить ее поносить навсегда. Она мне немного великовата, в силу того, что мы с Антонио разного роста и комплекции. Я хоть и коренастый, но плечи у меня всё же уже. — Такая же, как твоя шапка, — Антонио движением руки натягивает её мне на глаза. Я злюсь. Вернее, хочу злиться. — Ты же… — я осекаюсь на полуслове, потому что вижу, как Антонио согнулся от беззвучного смеха. — Пошли. Я краснею, но кровь сразу же отливает от лица, когда я оказываюсь на жутком холоде. — Почему так холодно? — я сжимаю носовой платок в кулаке и прячу ладони в рукавах куртки. — Потому что на небесах сегодня кому-то стало грустно, — задумчиво говорит Антонио. — Потому что циклон, — перебиваю я. — Дебил. — Мне просто захотелось сказать что-нибудь красивое, — Антонио, кажется, обижается теперь на меня. Некоторое время мы идём молча. И почему я не мог промолчать? Зачем мне нужно было перебивать его? Зачем я его обидел, когда мы только помирились? — Не убивайся, — Антонио хлопает меня по плечу. — Я не злюсь. — Пф! — я отворачиваюсь. — Больно надо! Ветер чуть с ног не сносит, я прячу нос в воротнике куртки. От воротника пахнет солнцем и, клянусь, акриловыми красками. Я же привык к своему собственному запаху, а этот контраст просто бьёт по носу. Антонио тянет меня к единственному работающему фонарю. — Если его вдруг снесёт ветром и нас придавит, то, надеюсь, я умру без мучений, — говорю, смотря, как Антонио достаёт телефон. — Давай, — он приобнимает меня за плечи. — Я хочу нашу общую фотографию. Я утыкаюсь носом куда-то в плечо Антонио в силу своего мизерного роста и смотрю на дисплей. Сам владелец телефона довольно улыбается. Ненавижу фотографироваться, потому что на групповых снимках я именно тот человек, который неудачно моргнул, чихнул или чуть не умер во время съёмки. Я даже удивляюсь, что получаюсь на селфи не уродцем, как обычно, а вполне себе симпатичным юношей. — Ты такой милашка здесь! — восторгается Антонио. — Обязательно поставлю её на аватарку! Кстати, ты есть в социальных сетях? — Есть, почти во всех, — говорю я с непонятной гордостью. Кто-то гордится стальным прессом, а я горжусь тем, что интернет-задрот. — Выпьем кофе? — Антонио показывает пальцем на работающую забегаловку. — У меня нет с собой денег, — краснею. — Я угощаю тебя, — Антонио улыбается, а я иду за ним. В забегаловке тепло. Я тру нос носовым платком и натягиваю шапку на брови. К нам подходит официантка, Антонио заказывает два кофе и два кекса. — На, — Антонио протягивает мне свой телефон. — Ищи себя. Я быстро вбиваю свои инициалы, нахожу свою страницу. Отдаю телефон Антонио. Специально не кидаю заявку в друзья. А вдруг он не хочет добавлять такое позорище, как я? — Милая аватарка, — Антонио по-детски улыбается. Я вспоминаю, что в последний раз ставил на главную фото, сделанное случайно, я там перемазанный краской и донельзя довольный. Это одна из редких фотографий, где я улыбаюсь. — О, что-то маловато у тебя друзей, — Антонио смотрит на меня с удивлением. — Можешь просматривать мою страницу с закрытым ртом? — я краснею. Нет, он серьёзно ожидал увидеть что-то фееричное и выходящее за все пределы? — Та-ак, — кажется, он издевается! — Куча репостов из сериалов, немного музыки, твиттер, тамблер… Я чувствую, как сгораю от стыда. Закрываю лицо руками, носовым платком, кутаюсь в куртку, опускаю шапку по самый нос. — В принципе, — Антонио наклоняется через весь стол и снимает с меня шапку, — всё так, как я и ожидал. — Очень смешно, — я шмыгаю носом и закатываю глаза. Приносят кофе и кексы. — Не люблю изюм, — говорит неожиданно Антонио, выковыривая в блюдце чёрный сухофрукт. — Вкусно же, — я удовольствием жую тёплый кекс и запиваю его кофе. Антонио достает телефон и фотографирует меня. — Смени аватарку, — он копается в телефоне. Я достаю свой. — Ну так скинь мне что-нибудь, — я включаю блютуз и выжидающе смотрю на друга. Антонио отправляет мне наше селфи и мою нелепую фотографию, сделанную только что. Я же в ответ отправляю ему фотографии, которые сделал пару дней назад до ссоры. — Не думал, что ты хранишь мои фотографии у себя, — улыбается Антонио. — Не обольщайся, — я краснею. Да, он только что подловил меня. Я выхожу в сеть. Он всё-таки отправил мне запрос на дружбу, принимаю его, а потом меняю прежнюю аватарку на наше селфи. — Доволен? — я пытаюсь выдавить из себя улыбку. Вроде выходит. Я вижу, как светлеет лицо Антонио, как на его лице расцветает улыбка. Почему я не могу так же? — Ты прелесть, — говорит он и протягивает мне мою шапку. — Пойдём к морю? — Пойдём, — я надеваю её. Антонио расплачивается, а я жду его у входа. Переминаю в руках платок. Почему-то мне сейчас было так хорошо. Мне так нравится есть подгоревшие кексы с изюмом за старыми столиками, обклеенными жвачками, в полдвенадцатого ночи и думать о том, как прекрасен мир в интернете и как он ущербен вне него. Дождь за окном закончился, пока мы сидели в кафе. Это очень радует. Не люблю дождь. Говорят, что когда человеку грустно или он в депрессии, то дождь описывает состояние души и радует глаз. Видимо, у меня какая-то неправильная грусть. Или, может, я не так уж несчастен сейчас? — В детстве, — говорю я, когда мы выходим навстречу холодному ветру, — я всегда мечтал попасть в иной мир. Например, в Нарнию или Хогвартс. — А кто не мечтал? — спрашивает Антонио. — Правда, я в детстве не знал ничего о волшебных мирах. Но я всегда думал, что где-то есть другая жизнь. И я мечтал о ней. — А я до сих пор мечтаю, — я прячу ладони в рукава. — Ну, что прилетит единорог и увезёт меня в страну, где пони едят радугу или… — Нет, ты не понимаешь, — Антонио задумчиво поджимает губы и замолкает. Я натыкаюсь на забор, которым огорожен пляж. — Когда-нибудь я разрушу все преграды, — говорю, прислонившись щекой к холодной сетке. Поймёт ли Антонио, что я имел в виду не только заборы на пляже? Но пока он ловко перелезает через забор и манит меня рукой. Я сначала хмурюсь, а потом совершаю неудачную попытку штурмом взять пляж. — О мой бог, Ловино, — смеется Антонио на той стороне, — Ты такой неуклюжий! Я протискиваю ногу в дыру в сетке и хватаюсь руками за железный бортик. Срываюсь. — Когда ты пытаешься быть серьезным, — кричит Антонио, — то становишься похожим на пингвина. Я понимаю, что он меня провоцирует. Он что, правда думает, что я поведусь на это? — А когда краснеешь, — Антонио заливисто смеётся, — на помидорку! — Заткнись! — кричу я в ответ и сам не замечаю, как оказываюсь по ту сторону забора. — Томатофил чертов! Антонио смеётся, а я бегу за ним. Помидорка… Да сам он помидорка! Я ему таких помидорок покажу! Чёрт, я всё-таки повёлся на провокацию. Останавливаюсь. Ветер бьёт в лицо, как отрезвляющая пощёчина. Я застываю на месте, когда вижу море. Море. Море! Оно великолепно, оно величественно, оно божественно. Я вижу высокие волны, которые бросаются друг на друга, словно львы, сцепившиеся в схватке. Львы бьются за место в прайде, а за что бьются волны? Волны тёмные, как вороны, лишь беловатая пена отсвечивает их края. Никогда не видел моря в шторм. Но сейчас, когда я вижу это маленькое чудо большой воды, я даже не могу представить, как много я потерял, сидя в четырех стенах. — Это… — не могу подобрать слова, чтобы описать свои впечатления. Кажется, я немею. Весь мой лексикон словно вымыло морской водой. Впервые чувствую, будто я вышел из депрессии, будто передо мной открылся целый мир, полный неизведанного. — Я никогда не видел ничего прекраснее, — говорю, глядя на задумчивого Антонио. — Есть такие вещи, с которыми не сравнится даже море, — откликается он, задумчиво пиная мокрую гальку. — А я не видел ничего красивее, — хмурюсь. — Возможно, я и не увижу. Может, завтра я повешусь или меня собьёт бомба. Зачем мне знать, что в мире есть что-то прекраснее, ведь это не важно. Ты понимаешь? — Я понимаю, что тебя клонит к философии ночью, — говорит Антонио. — Заткнись. Я тянусь к нему, чтобы отвесить хорошего подзатыльника, но Антонио успевает перехватить мою руку. — Серьёзно, Ловино, — он улыбается, глядя в мои глаза, — ты такой милый, когда злишься. Я бью его под колено. Пусть знает, как злить опасного меня! Нет, это, конечно, приятно, но неужели он считает меня милым? Это странно. Я не милый, я плохой и злой. — Помидорочка моя! — кричит Антонио прямо в ухо, а потом убегает. Я чувствую, как в изумлении вытягивается моё лицо. Да он же это специально! Специально злит меня! Нет, Ловино, ты умный и адекватный человек. Ты не будешь гнаться за тупым придурком, который думает, что может спровоцировать тебя. Ладно, не умный. И, как выясняется, не адекватный. Потому что я бегу за ним. — Сам ты помидор! — кричу, набирая в лёгкие как можно больше воздуха. А Антонио даже и не старается убегать, поворачивается ко мне лицом, улыбаясь, руками размахивает. — Давай, Ловино, занятия физкультурой очень полезны для здоровья! — кричит он, весело подпрыгивая на месте. Я немного прибавляю скорости, но в глазах уже начинает темнеть. По-моему, я говорил, что спортсмен из меня ужасный. Вообще, я и человек ужасный, но спортсмен из меня всё же хуже. Наконец, я хоть немного сокращаю дистанцию между нами. — А ты баклажан! — кричу я. И прыгаю на спину Антонио. Я гениален. Обвиваю руками его шею, а ногами обнимаю торс. — Ловино, стой! И мы падаем в воду. Не знаю, как Антонио, но мне падать было не больно. Зато мокро. Чувствую, как быстро мокнет шапка, как вода проникает под шиворот куртки. Я быстро вскакиваю на ноги и едва удерживаюсь на них. Жутко холодно. Ветер пронизывает теперь с двойной силой. — Что, чёрт возьми, делать? — я не знаю почему, но голос у меня истеричный. Я снимаю шапку, и ветер тут же ударяет по голове, мокрые волосы бьют по лбу. Выжимаю шапку и снова надеваю её. — Это ты во всём виноват, — небрежно бросаю в сторону Антонио, только что вылезшему из воды. — О да! — Антонио срывает с себя шапку. — Это я запрыгнул на тебя и повалил в воду! — Так на ногах держаться надо! — кричу я, краснея от холода и злости. — Извини, ты не пушинка! И я попросил тебя слезть! — Антонио выжимает шапку, и вода капает на камни. — Ты не просил слезть, — снимаю куртку и выжимаю её. — Просил, — лицо Антонио становится серьёзным. — Не просил, — я неожиданно успокаиваюсь и чувствую удовлетворение. — Я бы услышал. — Просил! Ты упёртый, как баран, Ловино! — в сердцах произносит Антонио, я удивленно приподнимаю брови. — Скорее, как помидор, — ворчу по привычке. Дождь начинает осыпаться холодными и большими каплями. Я ежусь, пряча руки в карманы мокрой куртки. — Нам бы обсохнуть, — говорит Антонио, быстро шагая к забору. Я иду за ним и громко шмыгаю носом, вскоре нагоняя друга. — Ты уже простыл, — Антонио задумчиво поджимает губы. — Пойдём сразу домой, — я тру нос рукавом. — К тебе домой. — Ты заболеешь ещё сильней, — я вижу, что он хмурится. — Вдруг что-нибудь серьёзное схватишь. — Ой, да срать, — говорю я. — Ну подумаешь, подохну или… — Несмешно, — перебивает меня Антонио, хмурясь. — А я сказал, что смешно, — пытаюсь рассмеяться. — Не видишь, что ли? Я смеюсь! И ты смейся. — Ловино! — Антонио вздыхает. — Ты невыносимый! — Нашел чем удивить, — фыркаю, закатывая глаза. — Скажи ещё, что Земля круглая, и я лопну от смеха. На этот раз закатывает глаза Антонио. — Не делай такое лицо, будто ты повелитель мира, а я асоциальный задрот, — хмурюсь, пошмыгивая носом. Кажется, меня знобит. — Правда в глаза колит? — Антонио улыбается так, что меня повторно бросает в жар. Мы подходим к забору, и я мало-мальски оцениваю свои шансы удачно перелезть через него. К сожалению, результаты неутешительные. — Подсади меня? — говорю, внимательно пробежавшись взглядом по сетке. — Хорошо, — Антонио качает головой. — Но как? — А вот так! — я забираюсь ему на спину. — Тяжёлый, — выдыхает друг. — Слезь! — Терпи, — я гаденько хихикаю, закидывая ноги на плечи Антонио. — А теперь неси меня, олень, к забору. Когда мы — ну как мы, Антонио — почти впритык подходим к сетке, я со спокойной душой перекидываю ноги по ту сторону забора и прыгаю на мокрый асфальт. — Слишком долго был я чужбине! — затягиваю я песенку тонким голоском. — И здравствуй, мать-земля родная. — Ты дебил, — выносит вердикт Антонио, перелезая через сетку в считанные секунды. — Мне жарко, — говорю я, пытаясь застегнуть куртку. Антонио натягивает мне шапку на глаза. Я чувствую его теплое дыхание на своих щеках. — Пойдём, — говорит он серьезным голосом. — Ты заболеешь. Я чувствую, как скачет температура. Голова раскалывается до такой степени, что мелодия дождя предстаёт оглушающе громкой музыкой. Мы доходим до дома, когда мой мозг уже закипает, а перед глазами темнеет. — Ты к себе? — спрашивает Антонио. — Или ко мне? — Мама меня убьёт, если увидит в таком состоянии, — говорю, но язык заплетается. — Или тебя. — А меня-то за что? — я хлопаю калиткой и иду за ним по каменной дорожке. — А кто меня в воду уронил? — самодовольно улыбаюсь. — Чувствую, что когда тебе будет восемьдесят, — Антонио открывает входную дверь и снимает обувь, — ты будешь нашим внукам рассказывать об этом случае. Я наклоняюсь, чтобы снять обувь. И прячу покрасневшие щеки в мокрый ворот куртки. Нет, Антонио под «нашими» не имел в виду «нажитые в процессе совместной жизни как женатой пары». Нет, Ловино, даже не смей думать об этом. — А мои внуки расскажут это своим внукам, — говорю я, когда Антонио протягивает мне тапочки. — И это будет семейной реликвией, — смеётся друг. — Снимай одежду. — Зачем? — краснею я, неловко стягивая с себя шапку. — Сушиться будем, — улыбается Антонио. — Я пока сбегаю наверх, принесу одежду. Я прокашливаюсь. Хорошо, что этот придурок ничего не понял. Скидываю на пол куртку, а потом и промокшую рубашку. Зачем я сегодня надел свою любимую? Если бы, что все так закончится, то одолжил у Феличиано его белую майку с итальянским флагом. Никогда не понимал излишне эмоциональных патриотов. Феличиано любит всё итальянское, любит только итальянскую историю, говорит, что итальянский язык — самый красивый, да и вообще мало интересуется чем-то иностранным. Помню, как Феличиано отказался ради меня от поездки в Швейцарию. Потому что я долго жаловался, что тоже хочу поехать. В итоге мы оба не поехали. Я до сих пор чувствую груз вины, ведь брат должен был посетить эту страну. А Феличиано только смеялся, а потом признался, что и не хотел вовсе ехать. Его это не интересует. Не понимаю таких людей. Как что-нибудь может быть не интересным? Я слышу торопливые шаги Антонио и иду ему навстречу, перешагнув через гору мокрой одежды. Я чувствую себя неловко, оставшись в промокшем нижнем белье. — Это футболка, — Антонио кидает мне что-то черное. — Это спортивные штаны, а вот носки. Я ловлю чёрный клубок, едва удержавшись на ногах. Сажусь на холодные ступеньки и с трудом одеваюсь, глядя, как Антонио относит куда-то мои вещи. Антонио приносит бокал с водой и таблетки. — Выпей, — он протягивает мне две белые и наверняка горькие пилюли. Я послушно глотаю их, даже не почувствовав вкуса и запиваю холодной водой. — Ты милый, когда не пытаешься спорить, — говорит Антонио, ероша мои волосы. — Смешно, — я фыркаю, чувствуя, как глаза наливаются свинцом. Антонио приводит меня в свою комнату. Она на втором этаже. Из окна видна моя комната и сад. Лениво падаю на кровать, попутно шмыгая носом. Антонио садится у изголовья. Мне хочется болтать. Болтать всю оставшуюся ночь, рассказывая о всяких небылицах, о чудесах, которые иногда случаются. Но я молчу, смотря в потолок. — Расскажи что-нибудь о себе, — прикрываю глаза. — Что именно ты хочешь услышать? — Антонио поворачивает ко мне голову. — Что-то, что ты бы не рассказал малознакомому человеку, — чувствую, как медленно отступает жар. — Тогда… — Антонио на пару мгновений поджимает губы, — я расскажу тебе о своём детстве. Я сползаю вниз и сажусь рядом с Антонио. — Пф! — фыркаю, прислоняясь щекой к коленке. — Нашёл чем удивить. — Обещай, что ты не будешь думать обо мне… эм, плохо. Или хуже, чем сейчас. — Ерунда, — я смотрю в зелёные глаза соседа. Почему у меня такие обычные, карие? — Обещай, — просит он настойчивей. — Ладно, если тебе это угодит, — я стараюсь говорить серьёзно, но улыбка сама просится появиться на лице. — Обещаю. — Помнишь, я сказал тебе, что при мне убили человека? Этим человеком был мой отец. Мне было четыре года, и я жил и рос без матери. После его смерти началась настоящая бойня за наследство, и меня отмели в сторону, как ненужный мусор. Это пагубно подействовало на меня. — Не думал, что всё настолько плохо, — говорю я, шмыгая носом. — Но это не самое плохое! — нервно смеётся Антонио. — Потом меня отправили к маме. В трущобы. Честно, до сих пор не знаю, как мы выживали в адских условиях, но… Моя мама была проститукой и наркоманкой. Она часто таскала меня по барам и с собой по клиентам, если никто из её подружек не мог посидеть со мной. Это сломало меня. Я не видел в мире ничего хорошего. Он просто стал для меня помойкой. Но ад не мог продолжаться вечно. Когда мне исполнилось десять, родственники отца забрали меня к себе, пристроили в хорошую школу, заново научили жить в светском обществе. Но… и они притесняли меня. Я чувствовал себя запертым в какие-то рамки. И когда я поступил в институт, то мигом оборвал все связи с родственниками и кое-как смог закончить его. А потом меня нашла тётя, которая всегда относилась ко мне хорошо. Она уже в возрасте и хочет отдать этот дом мне. Она не притесняет меня, и я благодарен за это. Я не помню, когда именно обнял Антонио, но к концу рассказа он перешёл на шёпот, утыкаясь носом в мою шею. — Скажи, Антонио, — я тоже говорю шёпотом, потому что боюсь нарушить хрупкое равновесие. — Ты ведь всё ещё сломленный, да? Я не слышу ответа. Я слышу шум дождя, песню ветра, крик листвы, даже морской плач. Я слышу весь мир, но мне нужно лишь хрупкое «да», которое я так и не услышу. Я крепче обнимаю Антонио, закрывая глаза. Я расту в замечательной семье. Я расту в обеспеченном мире, а трущобы вижу лишь по телевизору. Почему я не ценю это? Я никогда не сочувствовал бездомным, голодным, несчастным по-настоящему. Меня не волнуют дети в Африке, меня не задевают слёзные истории об инвалидах. И сейчас я тоже не чувствую жалости, я чувствую боль. Я чувствую боль Антонио. Боль, которая сковывает все движения, которая не даёт дышать Я не умею сострадать, но меня разрывает на части от молчания человека, который стал мне дороже всех остальных. Я знаю, что есть люди несчастнее него. Есть люди, которые умирают прямо сейчас. Есть люди, которым намного хуже. Но мне не жаль их. Ни одного. — Ловино, — осторожно говорит Антонио, — тебе надо идти. — Если ты хочешь, то я останусь, — на самом деле, мне просто не хочется возвращаться в дом, в котором меня не ждут. — Я тебя провожу, — он встаёт с пола и отряхивается от невидимой пыли. — Не выгоняй меня, — я хмурюсь. — Мне нужно побыть одному. Я встаю с пола. И иду вниз, Антонио провожает меня до двери. — Когда я тебе буду нужен, — бросаю на него злобный взгляд, — я уйду. — Я принесу тебе куртку, — отрешенно говорит друг, смотря на меня с растерянностью. — Спасибо, — ядовито выплёвываю слова. — И так дойду. Резко хлопаю дверью. На улице стало ещё холодней, дождь усиливается с каждой секундой. Чёрт, я даже не обулся. В тапочках шлепаю по лужам. Я промокаю до нитки, пока дохожу до порога. Как я зол! Чертов придурок! И я ещё сочувствовал ему! И я его в друзья в сети добавил! Да пошёл он! Пошёл он! Бесит! Я выпиваю целую горсть таблеток, чтобы хоть на минуту успокоиться и почувствовать себя лучше. Прислоняю холодный стакан к горячему виску. А ведь мне на пару мгновений даже показалось, что он хочет, чтобы я вопреки всему остался. Какой же я наивный дурак.