дурацкий я

Просыпаюсь. Чёрт, уснул прямо в одежде. Напившийся неудачник. Почему-то я думал, что проснусь с адской головной болью и невыносимым похмельем, но нет. Голова совсем пустая, мыслей нет, зато имеется непонятная горечь от вчерашнего вечера. Что же я натворил… Нет, не так. Что я натворил, чёрт дери! Ловино, ты совсем не умеешь держать себя в руках! Как жить-то теперь? Умру со стыда, как только выйду за пределы комнаты. Я же перед всеми поголовно виноват. Кажется, что на этой планете не существует такого человека, перед которым я бы не провинился. Умываюсь холодной водой. Кажется, умираю. От любви, депрессии и собственной никчёмности. Не знаю, что будет со мной через час, через месяц, через год, через двести лет. Но я со стопроцентной уверенностью могу заверить, что всё будет плохо. Когда со мной было что-то хорошо? — Ловино, — Феличиано заходит в мою комнату, когда я надеваю старую растянутую футболку. — Что вчера произошло? Он по-турецки садится на кровать. Я поправляю майку. — Ты же знаешь. Неужели мама ничего тебе не рассказала? — сажусь на пол, пытаясь принять позу лотоса. — Рассказала, но я хочу послушать твою версию, — он похлопывает ладонью по колену и выжидающе смотрит на меня. — Рассказывай. — Что именно? Как потерял один ботинок или как облевал маму? — ухмыляюсь. — Братик, — Феличиано улыбается, — ты ушёл с Антонио? — Пришел-то без него, — хмурюсь. — Зачем интересуешься? — Это твой телефон, — брат выкладывает из кармана андроид. Я вне себя от радости вскакиваю с места. — Только тихо. Мама ничего не знает. — Маленький засранец! — беру телефон в руки и чувствую, будто с плеч валится непосильный груз. — Она убьёт тебя, если узнает. — Спускайся вниз, — Феличиано встаёт с места. — Кажется, у тебя будет серьёзный разговор. — Позже, — ложусь на кровать. — Потрепать ей нервы я всегда успею. — Ладно, — Феличиано прикрывает дверь. Я облегчённо вздыхаю. Телефон! Никогда не был в разлуке с ним так долго! Думаю, что моя интернет-зависимость никогда не излечится. Да и нужна ли мне жизнь без интернета? Захожу в первую очередь в любимые соцсети. О, несколько комментариев… к селфи. С Антонио. Ладно-ладно, почитаем. Вообще, в жизни много ироничных вещей. Почему именно — не знаю. Комментарий первый. От одноклассницы. Хм, кажется, её даже нет у меня в друзьях. «Ловино, поздравляю!»… С чем? Я что-то пропустил? Комментарий второй. От другой одноклассницы. Да что на них нашло? «О это чувство, когда даже у Ловино есть парень!»… Что? Парень? У меня? Они подумали, что Антонио — мой парень. Вот чёрт! Тупые курицы! Пишу: «Он не мой парень». Отправляю. Да, мне приятно, что меня и Антонио путают с парочкой влюблённых, но неприятно, что в реальности это не так. Комментарий третий. От одноклассника. «Я так и знал, что ты гей». Очень приятно, однако! Мои одноклассники точно сошли с ума! Отвечаю: «Я не гомосексуал». Между бисексуальностью и гомосексуальностью большая разница. Придурки! Прячу телефон под подушку. Настроение окончательно испорченно. Отлично! Я никогда не ладил с одноклассниками и ни с кем в школе не дружил, а теперь они думают, что я гей. Учитывая школьную гомофобию и ограниченность, проходу мне не дадут. Спасибо, Антонио! Спасибо, жизнь! Теперь можно вешаться. Или идти признаваться в любви. Или рассказывать маме о своих планах на жизнь, бисексуальности и огромной нелюбви к семье. Спускаюсь вниз. Сначала поругаюсь с мамой, потом признаюсь Антонио, а к вечеру повешусь. Всё, надоело. Я так устал жить, устал разочаровываться во всем, устал от себя. — Ловино, — мама в гостиной, — я ждала тебя. Прохожу на кухню, даже не посмотрев на неё. Ругаться ведь надо на полный желудок, верно? Мама заходит следом. — Нам нужно поговорить о твоём поведении, — чувствую, что она хмурится и слегка выпячивает нижнюю губу. Она всегда так делает, когда злится. — Что-то не так? — достаю коробку сока и пью. — Всё не так. Ты куришь, пьёшь, заваливаешься домой поздно ночью, врёшь и перечишь! — мама старается говорить хладнокровно, но выходит плохо. — Такими темпами ты станешь наркоманом или попадешь за решётку! — Можно подумать, что тебя это расстроит, — на скорую руку делаю бутерброд. — Ловино! — прикрикивает она. — Я хочу, чтобы ты был нормальным. — Я не буду нормальным, — закатываю глаза. — Иди поучать Феличиано, может быть, из него что-нибудь нормальное выйдет. Кстати, курит он, а не я. — Не клевещи на него! — мама бьёт ладошкой по столу. — Ты просто не хочешь признавать, что ты… — Ненормальный? — выдавливаю из себя слабую ухмылку. — Мама, я ненормальный, а теперь отстань. — Ловино! — кричит мама. Меланхолично жуя бутерброд, прохожу в коридор и обуваюсь в единственную оставшуюся пару кед. — Я ухожу. Передай Феличиано, что я его люблю, — кричу, — и что он теперь может не шифроваться и курить прямо при тебе, потому что ты слепая курица и всё равно не заметишь. Вот и всё. Пусть делает, что захочет. Я бы мог сказать маме многое. Многое, что всегда хотел сказать. Многое, что умалчивал, когда она отчитывала, оскорбляя, меня. Многое, что я никогда бы не осмелился высказать. Но я и сейчас позорно промолчал. Жаль, что это был наш последний разговор. Застываю перед закрытой дверью поместья, где живет Антонио. Надо бы в свой последний день быть вежливым, поэтому звоню в дверной звонок и терпеливо жду открытия. Что я скажу ему? «Привет, я мудак, потому что люблю такого мудака, как ты, сильнее собственной жизни. Я пошел вешаться. Пока!» Что-то не очень. Да у меня всю жизнь что-то не очень, так что это будет не самым плохим монологом за мои семнадцать лет. — Здравствуй, Ловино, — дверь открывает та самая дама, которую я вчера встретил на приеме. Это и есть тётя Антонио? Надо же. И она спрашивала меня о девушках… Почему мир такой ироничный? — Здравствуйте, — пытаюсь улыбнуться, но понимаю, что слишком разбит. — А можно Антонио? — Он недавно ушел на пляж, — говорит она. — Я передам, что ты заходил. — Спасибо, — сжимаю руку в кулак. — Вы замечательная. Прощайте! — До свидания, — она закрывает дверь, а я срываюсь с места. В детстве дедушка дал нам с Феличиано один ценный совет. Жаль, что я вспомнил его только сейчас. «Никогда, — говорил он, — Никогда не будьте тем, кто любит сильнее». «Почему, дедушка?» — спросил тогда Феличиано, натягивая серую майку на разбитые колени. «Потому что это больно. Чем сильнее ты любишь, тем больнее будет при прощании», — ответил дедушка, печально улыбнувшись. «А если прощаться не нужно? Если прощания не будет?» — спросил я, но дедушка лишь покачал головой. Тогда я совсем ничего не понял и подумал, что дед — дурак, ничего не понимавший в жизни. Сейчас я понимаю, что дурак — это я. И что я люблю. Люблю сильнее, чем кто-либо и когда-либо. От быстрого бега горят легкие, а дыхание окончательно сбивается. Земля вылетает из-под ног, и я падаю на асфальт. Больно щиплет разбитые коленки, но я поднимаюсь и снова бегу. Я не знаю, почему полюбил именно Антонио. Почему из семи миллиардов людей я выбрал именно его. У меня с выборами, собственно, никогда и не ладилось, но я почему-то уверен, что именно сейчас он был правильным. Жаль, что я вчера не поцеловал Антонио по-настоящему. Жаль, что я забыл телефон дома и не послушал напоследок сотню любимых песен. Жаль, что я не дочитал «Анну Каренину». Жаль, что я не был таким, каким всегда мечтал быть в детстве. Но я не жалею, что иногда говорил глупости, что сердился просто так, что прощал тогда, когда и не следовало бы, что всегда прощался последним. Я не жалею, что жил. Пляж пустует. Сезон отпусков начнется где-то через пару дней, и природа готовится к массовому нашествию. Антонио лежит на горячих камнях. Я останавливаюсь рядом. Я не знаю, что говорить. Пот бежит в три ручья, а дыхание окончательно сбилось. Ложусь рядом. Антонио замечает меня. — Что ты делаешь? — спрашивает он недовольно. Я знаю, он сердится за вчерашнее. Я знаю, он будет сердиться за сегодняшнее. — Пытаюсь понять тебя, — говорю я, прикрывая глаза. — Ну и понимай дальше, — он встаёт и отряхивается. — Я ухожу. — Подожди, — я вскакиваю с места и преграждаю ему путь. — Я должен тебе кое-что сказать. — Нет, это я тебе кое-что скажу, — он хмурится. — Ты идиот! Ты выставляешь меня дураком каждый раз. Ты винишь во всём всех, кроме себя. Ты эгоист! Ты никогда не думаешь о чувствах других. Твой мир замыкается на тебе самом. Ты не можешь разобраться в себе, но думаешь, что отлично разбираешься в окружающих. Нет! Ты не разбираешься! Ты кричишь о своей ненормальности и аморальности, но ты самый обычный глупый подросток с кучей нерешённых проблем. Чувствую, как краснею от злости и… разоблачения. В горле закипают слёзы. — Ты прав, — говорю я. — Можешь радоваться! Ты только что открыл мне глаза на мою же дерьмовость, хотя неделю назад чуть не убил меня, доказывая, что я не так плох, как думаю. — Лови… — Заткнись! — кричу. — Я не договорил! — Даже не хочу тебя слушать, — Антонио отталкивает меня. — Я лишь не так выразился, а ты снова завел свою шарманку. Ты меня достал своей непрошибаемой уверенностью в том, что ты ненормальный. Если хочешь считать себя таким, то продолжай, но уже без меня. — Я умру, — говорю я со стальным хладнокровием. — Ещё один твой шаг — я труп. — Не шантажируй меня, — Антонио отчаянно смотрит мне в глаза. — Ты прекрасно знаешь, что мне не наплевать на тебя. — А мне — на тебя, — хватаю его ладонь и прислоняю к левой стороне груди. — Слышишь, как бьётся моё сердце? Так оно бьется только рядом с тобой. Оно готово биться так вечность, оно готово прощать тебя, оно готово творить глупости из-за тебя, оно готово ревновать тебя к каждой встречной, оно готово идти за тобой на край света, оно готово бояться с тобой слонов, оно готово писать тебе стихи, оно готово… на всё, но только рядом с тобой. Потому что оно любит тебя. Любит, каким бы оно дурацким ни было. — Сердце, — говорит Антонио, — лишь мышца, гоняющая кровь по твоему организму. — Я думал, что ты оценишь, — горько смеюсь, всё ещё держа ладонь Антонио возле сердца. — Я люблю тебя сильнее, чем чёртов Ромео любит Джульетту, чем Кастиэль любит Дина, чем Гомер любит Мардж, чем Менделеев любит химию. Слышишь, я люблю тебя больше, чем всё, что я люблю, вместе взятое. — Я оценил, — лицо Антонио становится мягче. — Ладно, всего один вопрос: почему ты считаешь себя ненормальным? Я хмурюсь. Зачем он спрашивает меня о такой глупости? Вдруг наши взгляды пересекаются. Я вижу, как блестят зелёные глаза Антонио, и мне становится весело, ведь в мире есть столько прекрасных вещей, которых я ещё не видел, а они уже померкли в сравнении с его глазами. — Потому что я ненормальный, — отвечаю. — У обычных людей есть таланты, особенных увлечения, а у меня — нет. Я даже не умный, не… Осекаюсь, замечая, как почему-то покраснел Антонио. — Ты не прав, — говорит он. — Ты не ненормальный, ты особенный. Именно это я хотел до тебя донести. Ты не видишь, как загораются твои глаза, когда ты говоришь о том, что тебе нравится, не видишь своей улыбки, не слышишь, как дрожит твой голос, когда ты волнуешься, когда ты весел и когда ты печален. Ты думаешь, что ты нелепый, неинтересный и ненормальный, но это не так. Ловино, посмотри на меня. А я не могу поднять взгляд. Будто какая-то неведомая мне сила приковала его к раскаленным камням под моими ногами. Антонио резко хватает цепкими пальцами мой подбородок. Мы оказываемся лицом к лицу. Я чувствую его дыхание на своих щеках — он продолжает: — Слушай меня внимательно и запоминай: ты потрясающий. Я никогда не встречал людей, которые хотя бы отдаленно напоминали тебя. Ты отличаешься, и тебя невозможно подогнать под какие-либо стандарты. Ты необычный. Ты неповторимый. Ты это ты, и никто другой не сможет быть тобой. Когда я вижу тебя, у меня в душе цветут сады. И мне кажется, что я могу покорить все вершины, переплыть все океаны, перепеть всех певцов мира. И это всё ради твоей улыбки. Знаешь, когда я увидел тебя впервые, я подумал, что ты обычный, что ты ничем не отличаешься, но потом…. Я не знаю! Ты назвал своё имя, а я подумал, что у тебя красивый голос и что я хотел бы говорить с тобой очень долго. А потом ты показался мне таким интересным. Ты разорвал все шаблоны идеального человека своей неидеальностью. Мне кажется, будто Вселенная распорядилась так, чтобы мы с тобой встретились. После таких случаев начинаешь верить в судьбу. У тебя же куча талантов на самом-то деле. Почему ты не видишь их, Ловино? Почему ты не понимаешь своей замечательности? У меня почему-то затряслись колени. — Мне не нужны миллиарды нормальных людей, мне нужен ты, — Антонио обхватывает ладонями моё лицо. Его ладони тёплые, но мои щеки слишком горячие. — Ловино Варгас, ты самый потрясающий человек в этой Вселенной. И я люблю тебя. Антонио медленно целует меня. Жутко трясутся колени. А мир медленно, но верно сходит с ума. Думаю, сегодня я так и не повешусь.