дурацкий я

Дома так и витает напряжённая атмосфера: Феличиано, получив хорошую взбучку от мамы за курение, обиделся на меня и при каждом удобном случае выражает обиду, как может; мама, окончательно разочаровавшись в своих сыновьях, целыми днями пропадает у старых знакомых; отец снова погрузился в работу, и если раньше он изредка проявлял к семейной жизни хоть какой-то интерес, то теперь папа полностью игнорирует нас; а я… А я, кажется, счастлив. Мы с Антонио читаем вдвоём книги, ходим в кино, бродим ночью по пляжу, смотрим старые мелодрамы, говорим о смысле жизни и сочиняем глупые песенки. Кажется, это и зовётся счастьем. Не знаю, был ли я счастлив когда-нибудь, но я определённо счастлив сейчас. Мне почему-то кажется особенно важным говорить с Антонио о голодающих детях в Африке, о природных катаклизмах на Южном полушарии Земли, о войне где-то далеко за морями. Мне почему-то становится жалко всё население планете, мне почему-то хочется спасти всех, как Антонио спас меня. Почему я не думал об этом раньше? Почему я думал только о своих проблемах, не видя, как погибает мир? — Ты меняешься прямо на глазах, — смеётся он. — Пару недель назад ты ненавидел всех. Я легонько бью Антонио по плечу и разворачиваюсь к телевизору. Мы смотрим «Властелин колец». — Это ты просто не эволюционируешь, — говорю я, жмурясь. — Естественный отбор уже идёт за тобой. — Эволюционирую, — Антонио садится по-турецки. — Но не так явно, как ты. — Пф! — я демонстративно хмурюсь. — И как же именно ты эволюционируешь? — Учусь принимать мир таким, какой есть, — говорит Антонио и переводит взгляд на экран. Скрещиваю руки на груди. Не то чтобы мне не нравятся собственные изменения или изменения в Антонио, но я безумно хочу чувствовать его эволюцию на себе. Мир такой, какой он есть… и что значит «учусь»? Разве он не принял меня со всеми моими недостатками? Или я лишь ступень в его «учёбе»? — И чего тут учиться? — на мгновение поджимаю губы. — Берёшь и принимаешь! — Нет, — Антонио отвлекается от фильма. — Я всегда хотел сделать мир идеальным, но теперь понимаю, что с ним-то всё покончено. На самом деле, я жуткий идеалист и максималист, но это не так хорошо, мне кажется. Я один не изменю ничего. А значит, мне остаётся принять этот мир. — Ты не один, — говорю, чувствуя нарастающую злость. — Я с тобой. — Не до конца, — отвечает он. — Не навсегда. Резко вскакиваю с места. — Не навсегда? — повторяю я, пытаясь переварить слова Антонио. — Ну да, — он встаёт напротив меня, — ты скоро уезжаешь, и мы вряд ли будем часто видеться, а потом разлюбим друг друга. Не волнуйся, это не будет больно. Я лишь этап твоей жизни. — Зачем тогда всё это? — спрашиваю, едва веря в то, что это говорит Антонио, тот самый Антонио, который утверждал, что любит меня. — Зачем признания? Зачем все разговоры? Зачем? Ты сейчас говоришь так, будто бросаешь меня. Бросаешь, когда я стал счастливым. Ну вот. Я снова выставляю себя эгоистичным посмешищем. И как я мог поверить, что Антонио может любить меня? Как мог подумать, что он захочет быть со мной? — Не нужно ничего говорить, — чеканю, словно на автомате, хотя на самом деле с приторной осторожностью подбираю слова. — Я ухожу. Не хочу ждать безболезненного затухания, я ставлю больную точку сейчас. Прощай. Я выбегаю на улицу. Чувствую себя так, будто из груди вырвали сердце. Антонио знал, что мы расстанемся. Он знал это, когда впервые заговорил со мной. Знал это, когда влюбил в себя. Знал это, …, но почему не знал я? Что же, теперь всё закончилось, не успев начаться. Какие итоги? У меня до сих пор проблемы с самооценкой, с родителями, с внешним миром, но зато я не в депрессии. Я не знаю, что чувствую сейчас. Пустота заполнила меня до краёв. Хотя не стоит обманывать самого себя — я знал, что в конце будет боль. Я знал, что буду страдать и вспоминать это лето с невыносимой горечью в горле. Я понимаю, что мы с Антонио даже месяца друг друга не знаем, что встречаемся мы всего несколько дней. И что за этот месяц он причинил мне боли больше, чем Феличиано за всю жизнь, хоть с самого его рождения мы были вместе. Но я понимаю, что за этот месяц я познал столько счастья, сколько не познал бы за всю жизнь, не будь в ней Антонио. Если наша любовь с самого начала была трагедией, то почему она была моим лекарством? Захожу в поместье и разуваюсь. Слышу приглушенные голоса в гостиной, кажется, это мама и Феличиано. Странно, не помню, что они успели помириться? — Ловино! — мама окликает меня. — Собирай вещи, мы завтра уезжаем. Чувствую, как к горлу подступает ком, но сдавленно ухмыляюсь. Думаю, самое время поговорить о моих планах на будущее. — Я хочу остаться, — выдаю, даже не успев вообразить последствия. — Я уже наметил, куда поступлю, и университет находится здесь, не в столице. Мне незачем уезжать. — Ловино, — мама удивлённо смотрит на меня. — Ты уверен, что это лучшее решение? — Это моё решение, — говорю. — Я обрел здесь новую жизнь. И она меня устраивает. — Я против этого! — мама хмурится. — Ты даже не обговорил ничего с нами. — Это моё решение, — повторяю я. — Ты ничего не изменишь. — Это неправильно, Ловино! Ты живёшь неправильно! Ты связываешь свою жизнь с неправильным путём.… Я знаю, ты общаешься с Антонио, нашим соседом, мои подруги много про него рассказали! Ты знаешь, что его мать ненормальная? Она не смогла воспитать его как следует… — Ничего не говори мне о воспитании Антонио, я прекрасно знаю, — злость медленно, но верно берет верх над здравым рассудком. — И он вырос таким же ненормальным, как его мать! — выкрикнула она. Я буквально немею от злости. — Ты слышал, что он гей? Видели, как он целовался с парнем на пляже. — Что плохого в геях? — раздраженно фыркаю. — Это ненормально! Всё дело в воспитании, если бы его мать была нормальной, то… — Заткнись! — выкрикиваю, не в силах контролировать эмоции. — Заткнись! Заткнись! Отлично, мама, у меня для тебя плохие новости, ты такая же ненормальная, как и его мать. Потому что я люблю Антонио больше, чем кого-либо! — Ты… — мама шокировано смотрит на меня, — гей? — Да, мама, да! — кричу. — Ну что? Я стал от этого ниже? Толще? Злее? Нет, я до сих пор я! — Нет! Я воспитывала тебя правильно, ты не можешь! — Ты воспитывала меня неправильно. Но не ты воспитала меня таким, я был собой с самого рождения. — Мама! Ловино! — Феличиано встает между нами и широко разводит руки. — Пожалуйста, не ругайтесь! Пожалуйста, перестаньте! Феличиано беспомощно плачет. Крупные слёзы катятся по его щекам, а сам он начинает задыхаться от истерики. — Феличиано! — мама дергает его за руку. — Прекрати плакать! Ты ведешь себя, как девочка! — Замолчи! — дергаю брата в свою сторону. — Не смей указывать нам, что делать! Не смей загонять нас в лабиринт гендерных стереотипов! Феличиано может плакать сколько угодно! — Он мужчина, — мама с яростью тянет его за руку. — А мужчины не плачут! — Хватит кричать! Пожалуйста! Прекратите! — Феличиано едва стоит на ногах, его тело содрогается в неистовом плаче, но я продолжаю тянуть его на себя. — Почему вы не понимаете? Ссоры — это плохо, вы разрушаете нашу семью! — Нет никакой семьи! — я отталкиваю брата, и он налетает на маму. — Вы, может, и семейка сумасшедших, а я не с вами! Я никогда не был вашей семьей и не стану её частью! Вы всегда отталкивали меня, вы никогда не хотели принимать меня таким, какой я есть! Ну и пожалуйста! Я ухожу — живите счастливо и сдохните! Выбегаю в коридор. Нет времени обуваться, ведь если мама меня нагонит, то серьезного разговора не избежать. Хватаю пару любимых кед и босиком бегу по каменным дорожкам. Злые слёзы обжигают раскрасневшиеся щёки. Что я натворил?! Мне кажется, что я уже никогда не смогу посмотреть маме в глаза после этих слов. Видимо, сегодня день, когда все точки будут расставлены. Выбегаю на дорогу, а после, не останавливаясь, к первым пятиэтажкам. Бежать по раскалённому асфальту босиком — настоящее испытание. Останавливаюсь. Надо обуться. Поспешно оглядываюсь, хорошо, что дорога пустует. Чёрт, что же я натворил! Если бы можно было отмотать день к самому началу, я бы, наверное, всё сделал так же. Интересно, а с каким это парнем целовался Антонио? На пляже… на пляже. Это же я тот самый парень. Смешно. Когда-нибудь я раскрою секрет иронии этой планеты. Завязываю шнурки непослушными пальцами. Неожиданно на тело наваливается десятитонный груз отчаяния. Зачем я прожил этот день? Чувствую слабость. Опираюсь рукой на асфальт, чтобы не упасть. Что я натворил? Как я за одно лето умудрился построить и разрушить свою жизнь? Слышу оглушающий скрип тормозов, смешанный с пронзительным гудком автомобиля. Мир на мгновение замирает. Я будто вижу мир со стороны: вот маленький я играюсь в песочнице, вот вывожу первые буквы в тетради, вот плачу в подушку, вот записываю первые стихи, вот встречаю Антонио, вот лежу на горячем асфальте, а машина, сбившая меня, уезжает в неизвестном направлении. Последнее, что я вижу, ярко-красная кровь, разлитая по асфальту. И последнее, что понимаю, эта кровь — моя.