Гранит науки

Кровать раскачивалась и мерзко поскрипывала. Сначала Скуало решил, что ему снится море и палуба прогулочной яхты, но вместо шелеста волн слышалось над ухом чье-то сердитое сопение и размеренный счет: «сто девяносто два, сто девяносто три, сто девяносто четыре…». «Сейчас я встану, и он ляжет» — подумал капитан в полудреме и поплотнее закутался в одеяло, собираясь с силами. Кровать угрожающе хрустнула и просела. — ВРООООЙ!!! Какого, мать твою?!. Кому здесь жить надоело, мать его?!. — спросонья он даже не мог довести до ума свои нецензурные претензии. На встрепанного и взбешенного мечника хмуро смотрел Занзас, сцепивший руки в замок на затылке, и с ногами под замовой кроватью. Ни раскаяния, ни огорчения в его глазах не мелькало, а блуждала там эдакая задумчивость, словно босс забыл что-то важное, но обязательно вспомнит. — Захлопнись… Со счету сбил, мусор, — проворчал он. — Сто девяносто восемь, — подсказал вышеупомянутый «мусор» скорее инстинктивно, нежели от большой заинтересованности в боссовой физкультуре. — Чтоб тебе опухнуть, Занзас!.. Ты бы или жрал поменьше, или пил побольше. Вот с хера ли тебе моя койка мешала?! — Она тяжелее, — пояснил непробиваемо-спокойный босс, приступая к отжиманиям. — Они одинаковые, мать твою! — рявкнул Скуало и со злости приложил покосившуюся кровать по изголовью, отчего та просела еще на пару дюймов. — Мусор, ты — кретин. Твоя тяжелее, пока ты на ней дрыхнешь. — Ой-ё!.. Если бы за роль самого невыносимого человека давали «Оскар», Занзас бы стал лауреатом даже вне конкурса. Свет не видел более эгоистичного, наглого и при этом — абсолютно пофигистичного типа. А уж чувство юмора у босса «Варии» было и вовсе уникальным. Только ему могло прийти в голову проснуться в пять утра, устроить от нечего делать олимпийскую разминку над ухом у спящего соседа, а потом, решив, что время еще раннее, снова улечься спать. — Сволочь ты, Занзас, — подвел итог его верный соратник и Правая Рука, поднявшись с разоренного лежбища и потянувшись до хруста. — Небось, сдохну, так ты и слова доброго не скажешь над гробом. — А ты хотел бы?.. — Чего? Сдохнуть или доброго слова? — Ну, сдохнуть по-людски тебе не дано, — ответил босс, переходя к растяжке. — До сих пор, как вспомню эту акулу… Ты тогда не заметил, на ней золотой чешуи не было? Прямо, волшебная рыба, исполняет все заветные желания. И главное, молчит все время. Жаль, что ее тогда покромсали отбросы Каваллоне. Я б в аквариум посадил, пусть живет. — Она бы у тебя всплыла кверху брюхом на третий день. Или даже на второй, если бы ты ее коньяком напоил. Вот скажи, с чего ты ржал, когда она меня чуть не сожрала? С Луссурии, что характерно, не ржал, с Мармона — тоже, а тут прямо на «ха-ха» проперло! — Да так, подумалось тогда… Ты уже много лет орешь о том, что не обрежешь волосы, пока я не стану боссом Вонголы. А куда деваются клятвы тех, кто принял ислам на полдороге к цели? Превращаются в рыбье дерьмо? — Наверное, — горько усмехнулся мечник и почесал годовалый шрам от акульих зубов на плече. — Так что теперь, похоже, мне и помирать нельзя. Бессмертным буду, наверное. Или ты со своими двумя «Х» — Двадцатым, уж как повезет… — Мусор, не нарывайся. И не топай, я еще вздремну полчасика. С этими словами Занзас улегся лицом вниз на свою постель, оставив Скуало в тихой-тихой ярости. Если бы взглядом можно было прожигать дыры, в спине чертова босса уже была бы парочка. Потом он заметил, что плечи Занзаса мелко подрагивают. — Ты чего, Занзас?.. — Придумал, что скажу над твоей могилкой. «Здесь лежит единственная в мире горластая акула с неоконченным высшим образованием, мир его праху!»… Ха-ха-ха!.. — ВРООООЙ! Да иди ты!.. «Единственный в мире»… А-ха-ха-ха!..

***

От дружного смеха за стеной проснулся Леви-А-Тан, и долго думал, чему можно так радоваться в половине шестого утра в понедельник. Ничего не придумав, он снова погрузился в сумрачный сон, наполненный акульими челюстями и расплывающимися пятнами крови в мутной воде.