Клеймо стыда

Глеб проснулся в темноте. Тысячи ледяных острых брызг ярости, неистово летевших в его лицо, подчинились какой-то неведомой силе, и затихли у его ног. Младший Самойлов жадно вдохнул порцию ломкого воздуха. Он не успел понять, в какой момент спокойный сон превратился в кошмар, достигший высшей точки кипения. Глеб не открывал глаза, но он знал, что еще темно, и продолжал тихо лежать, прислушиваясь. Сердце стучало слишком громко. Откуда-то доносился приглушенный лай собаки, что само по себе было странно, так как в комнате отдыха отсутствовали окна. И почему-то никто до сих пор не окрикнул его, хотя он чувствовал, что в комнате кто-то есть. Нет, не товарищи по несчастью. Кто-то другой. Но пошевелиться было страшно. Усмирить нарастающую изнутри панику – невозможно. Оставалось лишь отчаянно барахтаться в непроницаемом мраке в поисках источника утешения. Он натянул на голову одеяло, надеясь таким образом стань менее заметным. И на какое-то время это удалось, пока его не разбудил надорванный, полный мучительной боли, крик. Тут же кто-то прикоснулся к нему, погладил по голове. Но он никак не мог заставить себя открыть слипшиеся веки. Собственный крик все еще стоял в его ушах. - Тшш… Иди ко мне, иди, - словно из небытия возник нежный и мягкий голос. Такой голос мог принадлежать только одному человеку, и Глеб практически свалился в утешительные объятия, вернулся в родное пристанище. Он был в постели. Лежал на чистом постельном белье. Темноту рассекала тонкая полоса лунного света. Больше никто не дергал его, потому что руки брата обнимали надежно и защищали безоговорочно. Его запах обволакивал уже позабытой заботой, вытесняя боль. - Вадик, - выдохнул он сокрушенным вздохом и расслабился в тепле старшего. Обретенное равновесие было еще слишком хрупким, но Глеб цеплялся за него, стараясь удержать. Губы старшего колдовали над его ухом, нашептывая ласковые слова, и он не противился им, следуя за братом в океан спокойствия. За окном распускался первый день его новой жизни. *** Послеполуденный зной пробрался в распахнутое окно. Вадим лежал с открытыми глазами, и рассматривал солнечные блики на стекле. Правая рука затекла так, что он ее уже перестал чувствовать, но будить брата, который устроился на этой самой руке, совсем не хотелось. Как только он спугнет остатки сна с младшего, им на плечи всей своей тяжестью опустится ужасающая реальность, а голубое небо затянется серыми облаками. Со двора слышался детский гомон, перемежавшийся с монотонным скрипом качелей, и звуками велосипедных звонков. Мир жил своей обычной повседневной жизнью. Вадиму следовало бы готовиться к защите диплома, но он не мог заставить себя думать об учебе, когда у него на руках спал брат, нашедшийся каким-то чудом, брат, переживший многократное насилие, немыслимые издевательства и унижения. Помимо состояния младшего надо было еще решить, как именно сказать маме о том, что Глеб нашелся, и самое главное, где он нашелся. Здравый смысл подсказывал, что правду говорить нельзя ни в коем случае. Глеб был слишком застенчив, чтобы после этой самой правды он мог смотреть маме в глаза. Так же надо было позвонить Сашке, попросить его отменить выступление их группы, намеченное на выходные. Вадик тихонько прикоснулся губами к вспотевшему виску брата, и тут же ощутил на них горький, металлический привкус вины. Вздрогнув, Глеб проснулся. - Прости, не хотел тебя будить, - Вадим извлек свою руку из-под тела младшего, и посмотрел на него через упавшую на глаза челку. Глеб приподнял уголки губ, силясь улыбнуться, и обвел еще сонным взглядом комнату: - Как ярко. Я так давно не видел солнечного света. Младший откинул одеяло, но встав с кровати, смутился, сообразив, что стоит перед братом полностью обнаженный. - Сейчас найду тебе что-нибудь из одежды, - Вадим заметил смущение брата и полез в шкаф, подыскивая ему подходящие по размеру вещи. - Держи, тебе должно подойти, - он протянул младшему новое белье, и снова нырнул в шкаф. - Да, в самый раз, - Глеб натянул на себя трусы и присел на краешек кровати. Его взгляд скользил по интерьеру комнаты, и вдруг замер, остановившись на полочке, где рядом с одеколоном брата стояла их фотография. Воспоминания толкнули младшего словно с обрыва в ледяную воду. Прошили его насквозь, возвращая в тот новогодний вечер, когда было сделано это фото. Глеб хохотал, распаковывая подарок Вадика. Его последний новый год. Тогда он еще не знал, что через пару недель его спокойная жизнь закончится, и начнется то, что жизнью назвать было сложно. *** - Мальчики, улыбнитесь, - Ирина Владимировна, взяв одолженный у соседей фотоаппарат, наводит фокус на сыновей. Вадим успевает повернуться, а Глеб так и застывает, развернув долгожданную пластинку, когда мама делает снимок. - Надеюсь, хорошо получилось, - улыбается она. – Пойду, верну Наталье. Может, у них посижу немного… Со мной пойдёте, мальчики? - Нет, мам, - Глеб, полностью поглощённый подарком, мотает головой. – Мы музыку послушаем, ладно? - Хорошо, - она обращается уже к старшему сыну. – Только очень громко не делайте, слышишь, Вадик? - Ты ещё скажи, что мы всех перебудим, - смеётся Вадим. – Новый год же, мам. Когда Вадим закрывает дверь и возвращается в комнату, Глеб уже ставит пластинку и тушит свет. Они садятся на диван, Вадик наливает Глебу строго запрещённого мамой вина в бокал. Музыка вплетается в их суть так легко и просто, что этого момента они не улавливают. Соло льется волной, задавая темп дыханию, жестам, взглядам… И Глеб тянет Вадима в танец, когда очередное соло взрывным импульсом растекается по венам и жилам, отбрасывая реальность в никуда, оставляя мир, где есть лишь музыка и они. Вдвоём. Песня задает ритм движение…это какой-то пошлый полувальс-полутанго. Пошлый, потому что Вадим раздевает Глеба в процессе танца. Потому что Глеб сам нарывается – трётся о него, томно вздыхая и почти невинно глядя из-под светлых ресниц. Почти. Раздев его, Вадим припадает губами к юному тонкому телу, чувствуя его без остатка всего. Глеб лишь тихо стонет, по привычке подаваясь умелым рукам, а старший не опускает его на постель…кружит по комнате, идёт в спальню, близко прижимая к себе, покусывая нежную кожу, пока Глеб теряет себя в его руках. Его стоны чуть громче, ему можно, это Вадик сдерживается, как может. И гладит, гладит его меж бёдер – стыдно и жарко, чувствуя, как наливается порочным соком плоть… Под финальную коду он почти роняет Глеба на постель и всасывает в рот истекающий солоноватой влагой член. Вскрик младшего брата удивительно точно вливается в аккорды. Будто Гилмор так и задумывал, что под его соло в конце будет стонать и извиваться на простынях этот маленький извращенец. Немного отдышавшись от оргазма, Глеб поднимается на постели и расстегивает джинсы Вадима. Тот не сопротивляется, прикрывает глаза. А где-то далеко-далеко, кажется, в другой вечности, звучит: «Hey you, don't tell me there's no hope at all Together we stand, divided we fall». *** - Вот еще, - сказал Вадик, вытаскивая две футболки и спортивные штаны. Ласковый и бережный голос старшего снова вытолкнул Глеба на поверхность. - Вот в этой на улицу пойдешь, а вторая для дома сгодится, - объяснил Вадим, продолжая перебирать свои вещи. - Ага, - проговорил Глеб, одеваясь, вытирая глаза тыльной стороной ладони, пряча воспоминания. – Спасибо. - И еще джинсы, - Вадик взял с нижней полки сложенные потертые джинсы, которые раньше так нравились Глебу. – Они, правда, старые, зато тебе должны быть как раз, потому что я в них больше не влезаю. - Я помню их, - младший провел рукой по грубоватой, немного поношенной ткани. - Сейчас поедим и пойдем за новой одеждой, - сказал Вадим, улыбаясь брату. - Сегодня? – напрягся Глеб, бросая испуганный взгляд в окно. Солнце уже не казалось ярким и приветливым, а день светлым и чистым. - Ты не хочешь? – оглянулся Вадим на младшего, поправляя простынь, взбивая подушки, и встряхивая одеяло. Глеб помотал головой: - Я просто боюсь. - Я же буду с тобой, - старший, закончив поправлять постель, обнял брата и ощутил, как страх сковал его худенькое тело. - А к маме когда? – Глеб накрутил на палец прядь волос Вадима, стараясь прогнать дрожь из голоса. - Когда решим, что ей сказать, - Вадик внимательно всматривался в глаза младшего. - Глеб, давай сначала купим тебе одежду, чтобы было в чем ехать домой. - И мороженое, - бодро добавил Глеб, переборов подступившую тревогу. - Розовое, я помню, - усмехнулся старший, но в темных глазах не промелькнуло ни единой искорки смеха. - Но сначала завтрак, точнее уже обед. - Я не очень хочу есть. Единственное, что хотелось Глебу, так это спрятаться под одеяло, укрыться от собственных страхов, и забыть… Вычеркнуть последние полтора года из своей жизни. - Почему, Глебушка? Ты же и вечером ничего не ел. - Я не хочу, - Глеб глубоко вздохнул. - Я вообще не ем почти. - Я заметил, - Вадим невольно окинул мрачным взглядом тощую фигуру младшего, вспоминая, как еще при первой встрече в борделе обратил внимание на его нездоровую худобу. - Тебя там чем кормили-то? - Ну, бутерброды в основном, - задумавшись, пожал плечами Глеб. - Как насчет яичницы для начала? – старший испытующе смотрел на брата. - А вечером я что-нибудь посерьезнее приготовлю. - А ты можешь сделать омлет, как мама раньше готовила? – Глеб неожиданно вспомнил воскресные завтраки, когда не нужно было торопиться в школу, и можно было сидеть на кухне, слушая очередную радиопостановку, а потом, перебравшись в их с братом комнату, провести весь день с книгой в руках, блуждая по выдуманным мирам, представляя себя на месте героев. - Могу. Идем. – Вадик взял младшего за руку. - И чай, чтобы сахара побольше. - Само собой, сластена. Глеб сел за кухонный стол, подперев рукой подбородок, а Вадим, поставив на плиту чайник, достал из холодильника яйца и молоко, и принялся готовить омлет. - Вадь, а тебе не надо в институт? – младший рассматривал календарь на стене и пытался понять какое сегодня число и день недели. - Нет. У меня защита скоро. - Тебе нужно готовиться, да? - Нужно, - Вадик развернулся к брату, продолжая взбивать молочно-яичную смесь. - Но ты не переживай, я успею. Еще есть время. - Я не буду тебе мешать, - почти прошептал Глеб. - Обещаю. Я теперь умею вести себя тихо-тихо. Старший вылил смесь в сковороду, накрыл крышкой и, подсев к Глебу, взял в ладони его лицо, нежно целуя в кончик носа. - Ты не мешаешь. Вот расквитаюсь с учебой, возьму тебя к нам с Сашкой на репетицию. - Хорошо, что ты не бросил музыку, - младший прижал к щекам пальцы брата. - Я должен тебе признаться, что написал несколько песен на твои стихи. Лицо Глеба просияло: - Правда? Покажешь мне? – и он вдруг понял, что не помнит ни одного своего стихотворения, будто и не писал их вовсе. - Обязательно покажу. Чайник засвистел, и Вадик нехотя отстранился от младшего. - А я больше ничего не смогу написать, - промолвил Глеб. - Я забыл, как это делается. - Вспомнишь, Глебка. Просто не торопи время, не форсируй события. Глеб отвернулся, пытаясь проглотить подкравшуюся обиду, но Вадим, поставив перед братом тарелку с омлетом и кружку с крепким сладким чаем, уловил его состояние. - Малыш, наша жизнь начинается заново, с чистого листа, и писать ты научишься заново. Это поможет тебе справиться. - Ты так думаешь? - Да. А теперь ешь. Глеб послушно подцепил вилкой маленький кусочек омлета и отправил его в рот. Но не успев прожевать, он пододвинул к себе чай, и сделал сразу несколько жадных глотков, обжигая язык. - Невкусно? – обеспокоенно спросил старший. - Вкусно, - смутился Глеб, не поднимая глаз на брата. - Прости, Вадик. Но мне правда совсем не хочется есть. - А если я покормлю? – улыбнулся Вадим. - Как маленького? - Именно, - Вадик потянулся, чтобы забрать у младшего вилку, но тот отвел руку. - Не надо, я сам. Глеб не хотел разочаровывать брата, и только ради него заставил себя проглотить еще несколько кусочков омлета и, допив чай, со вздохом облокотился спиной о стену. - Я объелся. - Было бы чем, - скептически посмотрел Вадим на него, и перевел взгляд на часы. – Будем собираться? А то магазины закроются. - Да, я сейчас, - младший вытер салфеткой рот и вылез из-за стола, а Вадик, выбросив остатки еды, собрал посуду и сложил ее в раковину, чтобы помыть вечером.