Клеймо стыда

Когда Самойлов-младший открыл глаза, брат спал, раскинувшись на кровати. Глеб осторожно вытащил из-под него плюшевого кролика, переложил его к стене, затем сделал глубокий вдох и уставился на внешний мир. Он не понимал, почему прошлое не отпускает и лишает его уверенности в завтрашнем дне. Почему он позволяет страху раз за разом брать над собой вверх. Глеб тихо выбрался из кровати и направился на кухню. Он с отсутствующим видом провел пальцем по столешнице, добрался до ящика со столовыми приборами и достал оттуда нож. Руки двигались сами. Задрать футболку. Сантиметр за сантиметром сделать совершенно ровный надрез. Загнать в него угрызения совести. Вдох-выдох. И ослабить узел боли, чтобы если и не спастись, то хотя бы получить передышку. Услышав шаги брата, Глеб едва успел сунуть нож за батарею, открыть дверцу холодильника и замереть в неестественном спокойствии. - Малыш, ты проголодался? – спросил Вадим, увидев, как младший рассеянно осматривает содержимое холодильника. - Я… немного, да, - Глеб взглянул на брата и улыбнулся, придерживая руками футболку. – Но я в душ лучше сначала схожу. Вадик кивнул, потянулся, и вытряхнул из пачки сигарету: - Давай. Позавтракаем и пойдем на репетицию. Глеб не хотел обманывать брата, но и признаться в том, что он делает, духу не хватало. Сначала он думал, что Вадим все прочтет по его лицу, но казалось, что старший не замечал ничего необычного. Поэтому он продолжал прибегать к спасительному методу. Он считал, что таким образом наказывает себя и свое тело за все чужие прикосновения, пытаясь тем самым очиститься. *** На репетиции Сашка вел себя так, будто Глеб никуда и не пропадал на такое длительное время. Шутил, улыбался, показывал новые мелодии, предлагая ему подумать о стихах к ним. Глеб обещал, боясь признаться, что разучился сочинять. Что буквы больше не складываются в слова, слова – в строки, а строки – в рифмы. Но дружеская, теплая, непринужденная атмосфера, царившая в репетиционном помещении, помогла младшему Самойлову немного раскрепоститься и на время почувствовать себя нормальным. Он не был сейчас потерянным мальчиком, тонущим в своих несчастьях. Вадим тоже уловил эту перемену в младшем и был благодарен Сашке за ту легкость, с которой он нашел подход к Глебу. Когда он забрал его от мамы, младший был молчаливым, недоверчивым, и если не диким, то очень осторожным. Это выражалось в его поведении и даже в походке нервозной и скованной. К окончанию репетиции лицо Глеба стало почти веселым. - Как ты? – заботливо поинтересовался у него Вадим во время перекура. – Домой хочешь? - Нет. Все нормально, Вадь, - проговорил Глеб, чувствуя, как раскручивается спираль мыслей, превращаясь в сюжеты сказок, навеянных музыкой. Песни, которые Вадик написал на его стихи, были именно такими, какими Глеб представлял их себе. Музыка брата раскрывала стихи до самого дна, тщательно проигрывая каждое слово. Глеб решил во что бы то ни стало вернуть себе способность писать, избавиться от безжалостной пустоты, господствовавшей в голове. - Думаю, к выходным мы готовы более чем хорошо, - сказал Вадим, доиграв проигрыш последней песни. - Народа ожидается много, - произнес Петя, выбираясь из-за ударной установки. – Все ринутся на дискотеку после напряженной сессии и защиты дипломов. - А ты придешь, Глеб? – обратился к младшему Самойлову Саша. Улыбка сползла с лица Глеба, тело пробил озноб, и он беспомощно посмотрел на брата. - Не тревожься, всё будет хорошо, - шепнул Вадик. Но Глебу хватило лишь представить заполненный чужими людьми зал, как он тут же забрался в свое внутреннее укрытие, оставляя снаружи хорошее настроение. Лишь дома тело его расслабилось, напряжение ушло, карусель беспокойных мыслей остановилась, позволяя ему сойти на землю. Вадим колдовал на кухне над ужином, когда до Глеба донесся его вопрос: - Малыш, ты не видел маленький ножик? Глеб тут же вспомнил, как утром сунул этот самый нож со следами своей крови за батарею, да так и не достал оттуда. - Нет, - сказал он брату, заходя на кухню. И, сглотнув горькую слюну, почувствовал, как ледяные капли молоточком застучали по испуганному сознанию. – А он тебе очень нужен? Вадим кивнул, осматривая кухню. - Он просто самый удобный. И куда он мог подеваться? Глеб выдвинул ящик кухонного стола и стал перебирать его содержимое. - Да я там уже искал. - Тогда не знаю, Вадь, - развел руками младший, избегая взгляда брата. - Ладно, не беспокойся. Найдется. – Вадим отвернулся к плите, а Глеб предпочел быстро ретироваться в комнату. Пока старший доделывал ужин, он с равнодушным видом рассматривал разложенные на широком подоконнике всевозможные инструменты брата. От паяльников, отверток и плоскогубцев, до шурупов, саморезов, болтов и гаек. И вдруг среди всех этих абсолютно неинтересных для себя вещей он заметил маленький перочинный ножик с металлическим корпусом и четырьмя складывающимися тонкими узкими лезвиями разной формы. Мысли тут же оформились у него в голове. Глеб покрутил ножик в руке и сунул его в карман, намереваясь утром вернуть кухонный нож на место. А пока надо проскочить в ванную и совершить ритуал причинения себе боли, чтобы снова спастись от раздирающего чувства вины, а заодно и опробовать новое орудие для экзекуции. *** Вадим предварительно познакомил брата с техническим персоналом местного Дома Культуры, чтобы тот не пугался никого и, найдя ему место за кулисами сбоку от сцены, занялся подготовкой к выступлению. Из своего укрытия Глеб наблюдал за тем, что происходило на сцене. Как его брат с друзьями распутывали провода, расставляли усилители и микрофоны, настраивали инструменты. Зал постепенно заполнялся людьми молодого возраста, ребятами и девчонками, но Глеб старался не смотреть на них. На их легкие, полные жизни движения и беззаботные улыбки. На лица, на которых не была отпечатана горькая безнадежность. С первой же песни несколько человек задвигались под музыку, и к ним тут же стали подтягиваться остальные. Младший Самойлов рассматривал в свете софитов лицо брата, слушал его голос. Мягкий и в тоже время сильный. Завораживающий и обволакивающий теплом. После исполнения известных танцевальных шлягеров, Вадим предложил на суд публики несколько новых песен, в том числе и тех, что были написаны на стихи Глеба. Вадик будто светился изнутри, исполняя их, периодически поглядывая в сторону младшего, сводя тем самым на «нет» его нервозность. Во время инструментального соло, гитара в руках старшего стонала, будто от самой откровенной ласки, вызывая непомерный восторг у зрителей. Музыка вела за собой через все регистры, впитывая в себя эмоции зала, и тут же отдавая их обратно. Всплесками оглаживала сердце Глеба. Он видел восхищенные лица девушек, направленные на его брата, на его сказочно красивого брата. И неожиданно страх от осознания того, что одна из них может стать для старшего кем-то большим, кем-то, кто будет для Вадима важнее него самого, сжал его внутренности. Мигом захотелось домой. Туда, где нет всех этих девушек. Туда, где брат будет принадлежать ему безраздельно, а не улыбаться, как сейчас своей фирменной порочно-таинственной улыбкой, одаривая ею всю эту восторженную толпу. Загнав себя в невыносимое отчаяние, Глеб пропустил мимо ушей несколько мелодий и очнулся уже тогда, когда Вадим объявил заключительную песню. Он вскочил со стула не в силах дождаться старшего, и в этот момент кто-то из персонала неожиданно налетел на него сзади. Глеб резко обернулся. - Извини, - проговорил мужчина, дотрагиваясь до его плеча. - Не надо. Не трогайте меня, - прошептал младший Самойлов, чувствуя, как неприятно засосало под ложечкой, а изнутри стал подниматься жаркой волной тошнотворный, липкий страх, перекрывающий дыхание. Колени задрожали, подгибаясь. Он опустил руку в карман и нащупал там складной нож. - Глеб? – голос Вадима словно стер ужас с лица младшего, заменяя его облегчением. - Все хорошо? – спросил он, снимая гитару. Глеб втянул воздух, сглотнул, и без слов прильнул к брату. Тот, поглаживая его спину, зашептал уже не с вопросительной а с утвердительной интонацией: - Все хорошо, малыш. Все хорошо. Поделив деньги, музыканты вышли на улицу, с удовольствием втягивая в себя свежий, после прошедшего дождя, воздух. - Как насчет того, чтобы занести инструменты и пойти в кабак? – предложил Сашка. - Я – за, - тут же откликнулся Петя, и они вдвоем в ожидании уставились на Самойлова-старшего. Вадим обернулся к Глебу, но тот лишь неопределенно и немного нервно передернул плечами. - Вы идите, - обратился Вадик к друзьям. – А мы как-нибудь в другой раз. - Ну, как знаете, - музыканты попрощались, и направились к автобусной остановке, а Самойловы развернулись в сторону дома. - Ты из-за меня не пошел, да, Вадь? – спросил Глеб, низко опустив голову, перешагивая трещинки на асфальте. - Нет, просто настроения не было, - невозмутимо ответил старший. - Я тебе мешаю, потому что со мной стыдно куда-то ходить, - все также не отрывая глаз от асфальта, сдавлено проговорил младший. - Нет, Глеб, - рука Вадима нашла прохладную ладошку брата. - Выкини эти мысли из головы. - Прости, - уныло кивнул Глеб, но мысли сами вернулись ко всем этим жаждущим внимания брата девушкам, устраивая в его голове настоящую неразбериху. Вадик слегка сжал ладонь младшего. - Мы справимся, - сказал Вадим, не зная только, кого он больше успокаивал себя или брата. Глеб тоненько выдохнул. *** По телевизору шло какое-то тягомотное кино, навевавшее сон сразу на обоих братьев. Глеб догрыз яблоко и вдруг произнес: - Вадь, а у тебя нет девушки? - Нет, - не открывая глаз, ответил старший. - Совсем нет? – продолжал настойчиво пытать его Глеб, пристально вглядываясь в лицо брата. - Куда ты клонишь, Глебка? – перевернувшись на бок, Вадим посмотрел на младшего. - Ну, я просто подумал… как же ты?.. - Глеб замялся, пытаясь подобрать слова. - Что? - Ну, тебе же… хочется… - что именно хочется младший так и не смог произнести, слово будто застыло на языке, не желая сходить с него. - Не хочется, - оборвал младшего Вадик и, дотянувшись до телевизора, выключил его. - Давай спать. Но Глеб не отставал, решив выяснить все до конца, хотя при каждом вопросе сердце выпрыгивало у него из груди. - Хочешь сказать, что после того раза у тебя ничего не было? – пролепетал он, заливаясь краской. - Не было, - старший взбил подушки, стянул с себя футболку и джинсы. - Глеб, выключай свет и ложись, я устал. – Плюшевый кролик, в очередной раз скатившийся под его бок, отправился к стене на подушку брата. - Да, сейчас, - младший сполз с кровати, нажал на клавишу выключателя, погружая комнату во тьму, и направился в душ. Вымывшись, Глеб провел рукой по своему члену, попытавшись приласкать себя. Вспоминая, как делал это раньше. Как делал это Вадик, доводя его до высшей точки кипения, бросая их обоих в бушующую стихию страсти. Но сейчас ничего не получалось. Он оттягивал крайнюю плоть, прикасался пальцами к головке, гладил, сжимал. Тело не откликалось и никак не реагировало. Глеб изо всех сил вызывал в памяти дикие, полные ненасытного желания ночи с братом, но перед глазами возникали совсем другие картины. Он представлял нежнейшие касания брата, но напрасно. Даже малейшего напряжения внизу живота не ощущалось. Страх, что он никогда не станет для Вадима прежним, едким туманом сгустился в его мыслях. Глеб зло ударил рукой по кафельной стене. Теплая вода наполнила ванную и он, набрав полную грудь воздуха, погрузился на дно. Досчитал до десяти и вынырнул. Снова вдохнул, но на этот раз погрузился под воду уже на выдохе. Сердце стучало громко и учащенно. Болью отражаясь в висках. Восемь… Девять… Десять… Вынырнул. И потянулся к своим домашним штанам, в кармане которых лежал перочинный ножик. Глеб осмотрел живот, ровные полоски прежних порезов, и скользнул взглядом ниже. Внутреннюю сторону бедер и область паха он еще никогда не трогал, но решил и этим частям ненавистного тела уделить внимание. Кровь стекала по коже. Но это не было больно. Ничуть. Наоборот, внезапный покой даровал наслаждение. Больно было тогда, когда его трахали до одурения и потери сознания, а потом плескали в лицо холодную воду, приводя в чувство, и снова трахали, разрывая тело. Ломая и подчиняя. Разрушая его личность каждодневными изнасилованиями. Нанося на его сердце все новые и новые глубокие шрамы. Горькая усмешка искривила рот Глеба, и он еще раз полоснул по коже. Боль воспоминаний рассыпалась в розовой воде. Контроль потерялся.