Клеймо стыда

Вадим закрыл за ребятами дверь и обернулся к Глебу. Тот стоял у праздничного стола и уплетал остатки соленых огурцов, заедая их холодной отварной картошкой. В комнате витал запах алкоголя и табачного дыма. - Не наелся? – Вадик открыл пошире окно в надежде разбавить ароматы празднества свежим ночным, осенним воздухом. - Наелся и уже опять проголодался, - улыбнулся младший. Его глаза блестели от выпитого алкоголя, а щеки разрумянились. Весь вечер Глеб с удовольствием слушал непринужденную болтовню брата и его друзей, поднимал вместе со всеми тосты за здоровье старшего, но сам с нетерпением ждал, когда все разойдутся, чтобы остаться с Вадиком наедине. Он еще несколько дней назад спланировал эту ночь, и теперь предвкушал ее. - Ты прям светишься изнутри, - ответил Вадик на улыбку брата и, наклонившись к его руке, откусил от огурца небольшой кусочек. Глеб взял со стола недопитый бокал вина, второй бокал наполнил из откупоренной бутылки и протянул его брату: - С днем рождения, - сказал он, прикасаясь к бокалу Вадима своим. - Спасибо. Они выпили до дна. Неожиданный порыв ветра распахнул створку окна шире и темноглазая ночь будто пригласила мальчишек попробовать себя. - Я хочу подарить тебе подарок, - шепотом сказал Глеб, ощущая волнение в районе сердца. - Я же тебе сказал, что мне ничего не нужно, - Вадик тоже инстинктивно перешел на шепот. - Мой подарок - это ты. Братьям казалось, что они вовсе перестали дышать, хотя на самом деле, их вдохи и выдохи гулким эхом отражались от стен, ударялись об пол и растворялись в неподвижном воздухе. - Тихо, Вадь, - под кожей Глеба задрожали маленькие искорки. - Просто закрой глаза. – Он дотянулся до проигрывателя, прибавляя громкость. If only tonight we could sleep In a bed made of flowers If only tonight we could fall In a deathless spell If only tonight we could slide Into deep black water And breathe And breathe... Then an angel would come With burning eyes like stars And bury us deep In his velvet arms And the rain would cry As our faces slipped away And the rain would cry Don't let it end... * Старший прикрыл глаза, и Глеб осторожно прижался губами к его губам. Рот Вадима приоткрылся, позволяя брату целовать себя. И он целовал. Нежно. Легко. Шепотом. Губы младшего дрожали, а пальцы начали расстегивать пуговицы на рубашке Вадика. Внутри старшего все полыхнуло огнем. - Глебушка, ты уверен? – попытался остановить он брата, чувствуя, как стремительно поднимается желание, и как затапливает его прилив любви. - Не говори ничего, Вадь, ладно? И Вадим не говорил. Он помог брату избавить себя от рубашки, не отрываясь от его губ, постепенно завладевая инициативой и, оголив его торс, мягко опустил на кровать. - А это откуда? – пальцы старшего прикоснулись к маленьким шрамам, слишком свежим для почти пятимесячной давности. - Это… это просто, - Глеб совершенно забыл о них, и не мог сходу придумать, что ответить. – Я потом расскажу. Вадик с минуту молча смотрел на младшего. Сердце билось его болью. В голове крутилось с десяток предположений, но Глеб не дал ему их додумать. - Пожалуйста, продолжай, - всхлипнул он. И старший продолжил целовать его, дабы не спугнуть хрупкое волшебство. Он растягивал удовольствие, целуя не спеша, маленькими глоточками его теплые губы, шею, грудь, торчащие бусины сосков. Глеб не двигался. Он вспоминал. Но стоило Вадиму снять с брата джинсы, как он неожиданно сжался и попытался отодвинуться от старшего. Вадик замер. - Я сейчас, - Глеб проглотил ком в горле, пытаясь сбить чувство тревоги. Но он еще помнил шрамы, оставленные другими, невыносимую боль и нескончаемые ощущения грязи вокруг себя и внутри своего тела. Он никак не мог забыть чужие руки, выворачивающие его наизнанку. - Давай отложим, малыш? – тихо произнес старший. - Нет, продолжай, - умоляюще просил Глеб. - Я вспомню тебя. – И он сам снял с себя джинсы вместе с бельем. - Мой мальчик. Язык старшего коснулся пупочной впадинки, медленно обвел вокруг нее, и скользнул по невозбужденному члену. Младший не закрывал глаз. Он смотрел на брата, который хотел дать ему наслаждение. Он знал, что любит старшего. Но он не чувствовал ни малейшего желания. Губы Вадима сомкнулись на его плоти. Глеб вздохнул. I'd love to touch the sky tonight I'd love to touch the sky So take me in your arms And lift me like a child And hold me up so high And never let me go Take me Take me in your arms tonight.** Он хотел бы отдаться брату так, чтобы ощутить изнеможение в его руках. Так, чтобы даже мысли устали. Но что-то было не так. Чары волшебной ночи выскользнули в окно, и Глеб не смог удержать их. Воспоминание о боли хлестнуло плетью, дыхание перехватило, перед глазами расплывались круги. Ночная тьма уже не была такой безмятежной, как еще несколько минут назад. На мгновение Глеб ушел в себя, но неожиданный страх резко вытолкнул его на поверхность. - Вадик… Не надо. Я не могу, - слабо выдохнул он. - Прости, – Вадим словно стряхнул наваждение, и тут же ощутил себя последним подонком. Как он только мог сорваться? Потерять контроль? Он, который клялся защищать. Который обещал подарить крылья, чтобы заново научить летать. Он прикрыл наготу брата одеялом и встал с кровати. Волшебство рассеялось, подобно дыму от зажжённой сигареты – просто и легко. Глеб застыл в немом испуге. Он предложил брату подарок, и сам же не смог отдать его. - Вадя, Вадечка, - торопливо заговорил он, чувствуя, как тонкая ниточка близости обрывается. К горлу подступили рыдания. Он все испортил. - Постарайся уснуть, малыш, - губы брата невесомо мазнули его по щеке. – Я сейчас всё уберу и приду к тебе. - Вадь… - Мы попробуем в другой раз. Глеб отвернулся к стене, прижал к себе игрушечного кролика и беззвучно заплакал. Настоящая боль пришла сейчас. Sometimes there's nothing to feel Sometimes there's nothing to hold Sometimes there's no time to run away Sometimes you just feel so old The times it hurts when you cry The times it hurts just to breathe And then it seems like there's no one left And all you want is to sleep.*** Он слышал, как старший собирал посуду и мыл ее на кухне. Слышал, как позже щелкнула зажигалка и на несколько минут воцарилась тишина, а потом полилась вода в ванной. Слышал, как брат проверил, заперта ли входная дверь и, войдя в комнату, прикрыл окно. А затем почувствовал, как он лег к нему, обвил его руками, притягивая к своей груди, и поцеловал в макушку. - Спишь, Глебушка? Вадик не злился. Злился Глеб. На самого себя. А поэтому притворился, что спит. У него не было сил бороться. Он дождался, пока дыхание брата не стало спокойным и равномерным, и бесшумно выбрался из кровати. Так же тихо оделся. Сунул в карман перочинный нож, пару секунд посомневался, но все же взял у старшего немного денег. - Прощай, Вадик, - прошептал он одними губами, и выскользнул за дверь. Наступившее утро было туманное и мрачное. По небу, гонимые холодным ветром, плыли темные клочья туч. С деревьев опадала рыжая листва. Природа словно готовилась к смерти. Глеб втянул в себя холодный воздух, чувствуя во рту горечь и саднящие ощущения в горле. Он не знал, куда шел. Он не знал, кем он был. Видимо, просто мальчиком появившимся из ниоткуда. У него не было цели. Улицы петляя, сами вели его по лабиринтам города. После неудачного окончания вчерашнего вечера, Глеб вдруг почувствовал себя чужим в мире брата, и решил, что старшему будет лучше без него. А чтобы у Вадика началась нормальная жизнь ему необходимо было исчезнуть, и перестать быть для брата обузой. Когда открылись магазины, Глеб купил себе в булочной рогалик, а в продуктовом выпил стакан молочного коктейля. И не успел он снова оказаться на улице, как за шиворот ему скользнула первая капля начинающегося дождя. Младший Самойлов поежился и поднял повыше воротник теплой куртки, мысленно благодаря за нее старшего брата. *** Вадим проснулся с пониманием того, что что-то не так. - Глебка, - позвал он брата, обнаружив, что кровать со стороны младшего пуста. Ответом ему послужила непроницаемая тишина. Он привстал. – Глеб! Сердце ёкнуло, пропустив предварительно два удара. Еще вчера утром Глеб котенком мурчал ему на ухо, и Вадик позволил себе думать, что всё у них наладится. Но сейчас небо заволокло тучами, а в окно начал стучаться осенний дождь. Вадим два раза обошел квартиру, прежде чем признался самому себе, что Глеб пропал. Не было его кроссовок, джинсов, куртки. И Вадим понял, что брат не просто вышел в магазин. Он исчез. Снова. Сигарета прикурилась только с третьего раза. Сделав долгожданную затяжку, Вадим вдруг заметил лежавший на кухонном столе обрывок тетрадного листка, усеянный неровными строчками. Пальцы дрожали, когда он взял его в руки, и стал внимательно вчитываться в текст, который словно лезвие ножа проникал в его сердце. …Если, сделать все, что надо, И не вспоминать... Если, спрятаться в подушку, И не вспоминать... Если, видеть небо серым, И не вспоминать, Что небо, небо было голубым, Только это не поможет тем, Кто любит рисовать. Любит, любит, любит рисовать, Любит, любит, любит рисовать. Нет, теперь не то время, Нет, теперь не тот возраст, Когда можно было просто улыбаться, А надо и кого-то любить, И надо жить после того. И снова, снова, снова танцевать! Бог с тобою, ладно, ладно. Так тебе и надо, поделом тебе. Поделом!...**** *** Несмотря на теплую куртку к вечеру Глеб окоченел, и дрожал, как осиновый лист. Улицы приобрели запах страха. Небо безжалостно брызгало дождем. Ветер то грубо толкал в спину, то наотмашь лупил по лицу не давая идти. Дождевая пелена отгораживала его от внешнего мира. Туман висел на ветках деревьев, клубился серым ватным одеялом, растворяясь в подступающих сумерках. Людей, хаотично дрейфующих в этой непогоде, становилось все меньше. Глеб прерывисто вздохнул, и его дыхание белым облачком повисло в промозглом воздухе. *** - А ты... чего здесь? - он переводит дыхание после очередной смены, глотает дозу обезболивающего, которое, правда, ни черта не помогает. Просто привычка, чтобы упасть на свой матрас и уснуть, не видя снов. Девушка, к которой обращается Глеб, сидит прямо напротив него, наспех доедая поданный сегодня на завтракобедужин бутерброд. - Почему ты вернулась? - нетерпеливо повторяет Самойлов. Он помнит, что случилось с ней. Прямо как в сказке - её очень долго искал и наконец нашёл здесь жених. Глеб до сих пор помнит, как он ворвался сюда посреди бела дня под прикрытием нескольких влиятельных друзей и под угрозой раскатать бордель по брёвнышку, вынес свою возлюбленную на руках, крепко прижимая её к себе. Так бывает, оказывается. Или... Девчонка наконец доедает бутерброд. Трёт свежий синяк на лице - "подарок" одного из клиентов. - Ну, чего тебе, заморыш? Не видишь, вернулась я... сама. Глеб приоткрывает рот - для него немыслимо было бы возвратиться в этот ад. Лучше никак, но не обратно. - Почему? - еле выдавливает он. Девчонка молчит. Секунду-две... А потом добавляет чуть слышно: - Он меня не простил. - Кто? - также тихо вторит Глеб, во все глаза смотря, как меняется её лицо, как оседает на нём пыль печали и предательства. - Лёшка мой... не простил. Я не смогла... он полгода ждал, что я нормальной стану, что перестану от него шарахаться... а я не смогла. Он ко мне с лаской, а я плачу. Он поцеловать пытается, а я как мёртвая. Да и сам он охладел постепенно... сказал мне потихоньку, что не может... когда знает, что я тут... со всеми... - Ну и что? - одними губами шепчет Глеб. А у девчонки прорываются слёзы. Тонкие, неслышимые слёзы. - Он себе другую нашёл... ласковую. Она его тоже полюбила. Я сама видела, как он её целовал... а она хохочет, хохочет, хохочет... - И ты ушла? - Ушла сама. Записку оставила, чтоб не искал. Он и не стал и правильно... - Ничего не правильно! - выкрикивает Глеб так, что на него оборачиваются "товарищи по несчастью". - Он должен был понять, подождать, простить. Он же тебя любит! - Шлюх никто не любит, - внезапно резко "отрезает" девчонка. - Запомни это, заморыш. И все мы тут шлюхи! Это как клеймо. Калёным железом поставленное клеймо. Не отмоешься никогда! Эта девушка вскроет себе вены через неделю после этого разговора. Её не спасут. А слова, сказанные ею, отпечатаются в подсознании Глеба, наверное, навеки вечные. Но тогда он этого не понимает. Зато понимает сейчас, шагая по улице в никуда. *** Нет, не «в никуда». Внезапно у его цели появилось чёткое направление. Глеб сглотнул - он шлюха и место ему в борделе. До первого очень жестокого садиста. А потом - в могилу. А там уже и отдохнуть можно. Всё так, как надо. Так, как он заслужил. Шлюх не любят. Их только трахают. И место его не рядом с Вадиком, а там, откуда Вадик его забрал. Глеб был покалечен и сломлен, и восстановлению не подлежал. Он зашагал быстрее. *** Старший Самойлов обшарил все дворы нескольких ближайших кварталов. К его горлу подкатило омерзительное чувство опасности, связывающее внутренности в холодный узел. Прежний застарелый страх вернулся в полном объеме. Вадим не знал куда идти, и где искать брата. Смеркалось. Но он не мог вернуться домой без младшего. Вадик не представлял, что скажет маме если она позвонит. Он поклялся себе, что никогда и не при каких обстоятельствах не расстанется больше с Глебом. Но всё повторялось. Он оказался никчемным старшим братом, и потерпел поражение в борьбе за младшего. Он снова потерял своего мальчика. Вадим присел на лавку. Беспокойный ветер ерошил его волосы. Он попытался сморгнуть подступившие слезы, но не смог. Он плакал. Не стыдясь никого и ничего.