Шанс на спасение

Бетонная коробка его душила, топтала грудь холодными стопами, по одному ломая рёбра и заставляя его задыхаться пылью и выхлопными газами. Хотелось свободы — так отчаянно, что он приходил домой и царапал стены в надежде выбраться из этого города. Будто бы там, за этой стеной, и мир другой, и воздух чище, прозрачнее, вкуснее. Наверное, так оно и было. Где-то далеко, докуда не доехать, не долететь. По крайней мере, в его случае. И он вновь и вновь переживал одинаковые дни, давясь в смраде ответственности и долга перед своими людьми, только и зависящими от его компании. А задыхаться... задыхаться он привык за все эти годы, и даже лёгкие, полные копоти и смолы, работали на редкость слаженно. Конечно, иногда наступали моменты, когда он не мог говорить, двигаться и мыслить — просто ложился на пол и смотрел в потолок, вроде и пугаясь этой пустоты, но тут же закрывая глаза и проваливаясь в неё. Потому что в ней было легко, почти невесомо, и будущее виделось не таким мрачным, а наполненным светом и зеленью, которой так не хватало, несмотря на городские парковые зоны и лужайки перед домами в спальных районах. Не перед всеми опять же. Бывало, усталость отпускала, а безразличие становилось совсем бесцветным, не имеющим запаха и консистенции, тогда он забывался в музыке или рисовании, к примеру. Брал выходной (дай Бог раз в месяц) и пропадал в своей мастерской, слушая классику и вываливая все мысли на белое полотно, постепенно покрывающееся красками, в основном тёмными, как и этот ненавистный ему город. А хуже всего — одиночество. Хотя сходить с ума в одиночку было куда легче, чем делиться с кем-то своими странно-депрессивными мыслями и жаловаться на вроде бы не на плохую жизнь, а посторонним взглядом так и вообще отличную. Но каждому своё, и душа у всех разная: у одних порхающая и довольная, у других ищущая покоя, да не находящая, так и мечущаяся из стороны в сторону, из угла в угол, словно мячик для пин-понга, всё время натыкающийся на препятствия. И его душа была точно такой же — непослушной и абсолютно не знающей, для чего она и что же ей на самом деле нужно. Сама мучилась и хозяина своего разрывала, заставляя его чуть ли не выть от безысходности и потерянности в этом мире. Он чувствовал себя чужим, и даже можно сказать: ненужным, а потом смотрелся в зеркало и, пристально разглядывая своё отражение, узнавал в нём генерального директора крупной компании, которому вся эта слабость должна быть чуждой. Должна быть... но не была, назло ему всё крепче въедалась в кожу, постепенно проникая всё глубже и глубже и потихоньку выворачивая кости. И он уже даже не чувствовал боли, просто дышал часто и привычным движением поправлял галстук, надевая очередную маску и притворяясь тем, кем никогда не был. И роли ему давалась легко, быть может из-за природного таланта или просто оттого, что не хотелось ни с кем делиться своими странностями и чёрной дырой внутри. Так или иначе все верили — он сильный и успешный, счастливый и обласканный жизнью. И пусть на самом деле всё обстояло совсем по-другому, да глубоко никто не копался и слои его защитные сорвать не пытались, всё чаще сторонясь неулыбчивого и вроде как хмурого, а на самом деле равнодушного мужчину. Так продолжалось долго, и мысли о пустой и никчёмной жизни, лишённой какого бы ни было смысла, отвратительно бесцветной, посещали его всё чаще, вынуждая всё больше закрываться в себе и даже отвернуться от эмоций. Всё казалось, что он не на своём месте и должен сделать что-то... что-то другое и очень важное, чтобы наполнить мир красками, похожими на те, что были на его палитре, но уже давно высохли. И он всё искал подсказки: и в лицах людей, и в настроении природы, и даже в тайных знаках, выдуманных зажатым в тиски мозгом. Да всё бесполезно. И дни катились за днями, пока обыкновенный телефонный звонок, разбивший вдребезги тишину квартиры, не подарил ему шанс. Шанс на спасение.