Шанс на спасение

Сухие фразы для него привычны, может потому, что он сам часто их использовал, чтобы поскорее закончить с делами, как и эта женщина в твидовом костюме цвета верблюжьей шерсти, рассказывающая ему о сложности жизни в детдоме. Она то и дело поправляет сползающие на кончик носа очки в роговой оправе и, копошась в бумагах, принесённых помощником, искоса поглядывает на мужчину — такого серьёзного и строгого, что на его фоне даже она — директор детского дома — выглядит провинившейся школьницей. — Мистер Майколсон, вы ведь понимаете все трудности подросткового возраста? Вы уверены, что сможете справиться? — глупее вопроса нельзя и представить, и он даже не удосуживается ответить на него, просто кивает головой и продолжает смотреть на директриссу, положившую перед собой руки и рассматривающую золотое кольцо на своём пальце. — Могу я задать вам один вопрос, касающийся вашей семьи? — Можете, если он относится к сути дела, — он недовольно смотрит на часы, отсчитывающие уже второй час его пребывания в этом месте, и надевает привычную маску равнодушия. Через неё не пробиться, её не разбить и даже не приподнять — она попросту вросла. Если только содрать с кожей. — Почему вы столько времени не общались с сестрой? — Я понятия не имел о её местоположении, — его голос спокойный и однотонный, хоть это и трагичная сторона его жизни. Впрочем, вся его жизнь сплошная трагедия. — А почему вы её не искали? С вашими возможностями... — слишком близко подобралась, но он остаётся невозмутимым и даже позволяет еле заметной ухмылке окрасить его губы в ярко-красный. Обычно они бледные, сухие и напряжённые. — Она сбежала из дома, я уважал её выбор. Всё просто. — Ясно. Все семнадцать лет? — Все. Семнадцать. Лет. — И вы не знали, что у вас есть племянница? — Нет, — Майколсон пожимает плечами и уже более откровенно смотрит на часы. Время — деньги. Особенно в его жизни. Потому что кроме них там ничего и нет. — Тогда к делу, мистер Майколсон. Вы единственный оставшийся в живых родственник и вы, безусловно, можете отказаться, потому что, если честно, Кэролайн довольно сложный подросток. У неё были трудные взаимоотношения с матерью, может поэтому она стояла на учёте в органах опеки. Видите ли... — женщина заминается и, не зная, как подобрать слова, слишком долго затягивает паузу. — Фрея вела несколько аморальный образ жизни и вряд ли занималась воспитанием дочери... — Так и скажите, что она была шлюхой. — Нет, маска не даёт трещину, даже при упоминании о родном человеке, и Клаус остаётся всё таким же холодным. В конце концов, они давно стали чужими. — Я не могу так выражаться, простите, Никлаус, но и вы тоже. Теперь перед вами стоит ответственность перед ребёнком вашей сестры. Вы читали какую-нибудь специальную литературу? Или проходили психологические курсы, которые могли бы помочь вам найти общий язык с подростком? Ничего кроме годовых отчётов и других рабочих документов, но он опять кивает головой. Ни к чему затягивать и без того затянутую процедуру. — Что ж, — женщина шумно выдыхает и нажимает на кнопку вызова, приглашая в кабинет ждущую в коридоре Кэролайн. Это их первая встреча, но Никлаус даже не поворачивается на звук шагов, пока громкое и отдающее неприкрытым нахальством "привет" не вынуждает его слегка развернуть корпус в сторону пришедшей девушки. Наверное, он ожидал увидеть что-то похожее. Худенькая и нескладная, со светлыми волосами, зачесанными на один бок. Немного сутулая и прищурившая голубые глаза, с превосходством и юношеским отрицанием смотрящие на Никлауса. Одетая в короткую джинсовую юбку и рваный топик грязно-серого цвета. Он абсолютно равнодушно скользит по ней взглядом, отмечая даже малейшую деталь: и маленькое колечко в брови, и ярко-накрашенные губы, и постоянно двигающуюся челюсть, старательно перетирающую жвачку, и множество безвкусных пластмассовых браслетов на обеих руках, и татушку в виде солнца вокруг пупка, где в самой сердцевине блестела стекляшка, и длинные ноги с синяками на коленках, обутые в чёрные поношенные туфли на высоких каблуках, доставшиеся, скорее всего, от матери. — Кэролайн, позволь познакомить тебя с твоим будущим опекуном. Никлаус Майколсон — брат твоей матери, — женщина показывает ладонью в сторону мужчины, и Кэролайн с чувством собственного достоинства отгибает средний палец, одновременно лопая пузырь из жвачки и с вызовом глядя на директриссу. — Перестань, здесь это не уместно. — Никлаус, это Кэролайн — ваша племянница и дочь вашей сестры. Он старается найти в ней сходство... и не находит. Быть может, разочарованно вздыхает и отворачивается, тут же доставая ручку из внутреннего кармана пиджака. — Если это всё, то мы можем ехать? — мужчина ставит свою размашистую подпись и неторопливо поднимается с места, протягивая руку директриссе. — Помните, мистер Майколсон, вы в любое время можете позвонить сюда и спросить совета. — Обойдусь, до свидания, миссис Бишеп. Он проходит мимо скучающей Кэролайн, лишь на секунду останавливаясь и забирая из её рук старенький рюкзак с вещами. Ни слова, ни жеста, ни намёка, но девушка тем не менее послушно следует за ним, напоследок крикнув "аривидерчи" смотрящей им вслед женщине. От неё пахнет лаком для волос и клубничной жвачкой, когда она молча садится в машину на переднее сиденье, тут же скидывая туфли и закидывая ноги на переднюю панель. И он терпит, почему-то вспоминая свою сестру в таком возрасте. Она была куда более скромна, и это не помешало ей сбежать с первым встречным, перестать общаться с семьёй и родить ребёнка. Как оказалось, девочку, как оказалось, Кэролайн. — Ну что, папочка? И где же мы будем жить? — она слишком омерзительно жуёт, часто и неаккуратно, то и дело надувая пузыри и языком слизывая их лопнутые остатки, прилипшие к алым губам. И Никлаус раздражённо смотрит на её развязность, на её длинные ноги и изящные ступни с ногтями, накрашенными огненно-оранжевым лаком, — и удобно устроившимися на его панели. Ей должна понравиться бетонная коробка. Она же из Детройта. Здесь воздух помимо пыли и копоти пахнет обречённостью и крахом. — Нью-Йорк, Кэролайн. Мы будем жить в Нью-Йорке. — Круто. А ты похож на мою придурочную мамашу, — Кэролайн наконец достаёт изо рта жвачку и лепит её на панель управления... стараясь вывести, или спровоцировать, или нарваться на скандал, но он даже не смотрит, пока в напряжённой тишине не чиркает зажигалка. — А вот это вряд ли, — сигарета, вставленная в зубы, резко покидает её рот и летит из окна прямо на дорогу. — Я не хочу видеть в своём доме сигареты, косячки, таблетки и прочую детскую дребедень, так что можешь вытрясти все свои примочки здесь. — Я не увлекаюсь наркотой, не переживай, папочка, — она вкладывает весь сарказм, накопленный за всю жизнь и отравленный горьким ядом тяжёлого детства с никудышной матерью, которая и научила её выпускать иголки. Иначе нельзя было. Иначе бы её сломали... мамашины любовники, требующие раздвинуть ноги и заставляющие её сбегать из дома на улицу, где она и жила большую часть времени. — Я верю тебе, Кэролайн. И называй меня Клаусом. Я не твой отец. И она почему-то неловко замолкает, всего лишь на мгновение задерживаясь на профиле опекуна и тут же отворачиваясь к окну. Он не читал специальной литературы и не проходил курсов, но прекрасно понимал значение слов "одиночество" и "ненужность". Потому что таков был его образ жизни.