Шанс на спасение

На улице проносит первый снег, тут же тающий на сером асфальте, а на кухне веет настоящей стужей, и иней забирается под кожу, превращая кровь в жидкий азот. Никак не согреться, и Кэролайн, проснувшаяся в одиночестве, замирает в дверях, не решаясь пройти дальше. Искоса смотрит на молчаливого опекуна, обхватившего ладонями чашку с кофе и смотрящего в одну точку. И взгляд его ни на дюйм не сдвигается, даже когда она тихонько покашливает. Что опять? Ведь эту ночь они провели вместе, и пусть она слишком рано уснула, но даже во сне чувствовала его горячие руки и тело, так близко к ней подобравшееся. — Доброе утро. — Ни слова, и Клаус не реагирует, только горько вздыхает и продолжает источать холод. Мысли, словно раскалённые частицы, вертятся в его голове, и хочется избавиться от чувства вины, да никак не получается. Что сделано — то сделано, не изменить. Слишком поздно. Шаг сделать было легко, но смириться с этим оказалось сложно, как и с тем, что он всё-таки поддался слабости и переступил черту, которую переступать не должен был. Она осторожно садится на стул, немного морщась от боли и устраиваясь поудобнее, в очередной раз напоминая ему, что он натворил вчера ночью. И он наконец поднимает на неё взгляд, покрытый ледяной коркой. — Больно? — Немного, — Кэролайн пытается улыбнуться, но получается плохо, потому что улыбка разбивается о серьёзный вид опекуна и его отчуждение, чувствующиеся в каждом жесте и даже вздохе. Он далеко сейчас — не подобраться. И она разочарованно поджимает губы, останавливая порыв просто к нему прижаться. Ему, наверное, сейчас холодно. — Кэролайн?.. — Да, Ник, — она не выдерживает этого напряжения и склоняет голову, будто бы провинилась в чём-то и была поймана с поличным, а на самом деле преступление не она совершила и не ей сейчас гореть в огне совести. Всё же он старше и он отвечает. И за шаг свой безрассудный отвечать ему только. — Ты ведь понимаешь, что это неправильно? — руки чешутся поднять её лицо, слишком уж бледное сегодня, за подбородок и рассмотреть истинные эмоции, потому что Кэролайн упрямо мотает головой и отказывается принимать правду. Но прятаться от неё бесполезно, да и поздновато, если честно. Вот он, например, смирился, хоть и не спал всю ночь, рассматривая умиротворённое лицо спящей племянницы, такой родной и любимой, что отпустить её — значит вырвать себе сердце. Но иначе нельзя, иначе она его погубит, да и себе жизнь испортит тоже. Поэтому он и должен научиться жить без неё, а значит без сердца, навсегда вычеркнув одно слово из своего словаря... ...Инцест. Преступление против морали. Он и так слишком далеко зашёл, сделав её женщиной. Надо же, родной дядя, будто больше некому. И Клаус усмехается, привлекая к себе внимание. У него отчаяние, у неё удивление. У него решимость, у неё предчувствие. Предчувствие чего-то плохого и неизбежного, которое надвигается словно снежный ком, всё ближе и всё опаснее. Пожалуйста, Клаус, только молчи. Не сжигай мосты и не прячься от чувств, но он для себя уже всё решил: Кэролайн он спасти обязан. От самого себя. — Что неправильно, Ник? — Кэролайн теребит ворот его рубашки, накинутой на обнажённое тело, и молит Бога, которого нет, чтобы опекун не озвучил её догадки. Ведь Клаус такой смелый и такой сильный, он не может так просто отвернуться от неё из-за каких-то правил и предрассудков. Разве такое возможно? Возможно, потому что принципы иногда оказываются сильнее. — Не делай вид, что не понимаешь меня, Кэри. Я про сегодняшнюю ночь и нас с тобой. Всё это неправильно и нечестно по отношению к тебе... — Клаус, — теперь и она мёрзнет, обнимает себя за плечи и еле сдерживает слёзы, потому что несмотря на то, что первый раз не был фееричным, это была самая счастливая ночь в её маленькой жизни. И отпускать воспоминания о ней она не хочет, как и дядю, которого любит. Так сильно, что и дышать рядом с ним больно. — Не перебивай. Знаешь, я хочу, чтобы ты двигалась дальше, чтобы ты жила своей жизнью, которую заслуживаешь и которой достойна. Чтобы ты выучилась в университете и познакомилась с классным парнем, за которого выйдешь замуж и нарожаешь ему кучу детишек. Я хочу, чтобы ты обрела себя, Кэролайн. Хочу, чтобы ты забыла об этой ночи и меня забыла тоже, — его сердце дюйм за дюймом леденеет, и внутри гуляет вьюга, когда он замечает, как голубые глаза покрываются серой хмурью, прямо как небо сегодня. — Ты можешь остаться здесь или съехать на другую квартиру. Как пожелаешь, но нам лучше не жить вместе, потому что это сложно, и мы можем натворить глупостей. Сейчас бы закричать что есть мочи, да всё равно не поможет, и боль не исчезнет, так что Клаус отворачивается к окну и прочищает содранное в кровь словами горло. — Ты меня прогоняешь? — Нет. Я остаюсь твоим опекуном до твоего совершеннолетия, но будет лучше, если мы будем видеться как можно реже, потому что... — Я всё поняла, Ник, — её губы изгибаются в полуулыбке, такой отчаянно горькой, что Клаусу становится не по себе и он настороженно наблюдает, как она медленно встаёт с места и, будто пошатываясь, идёт в свою комнату. Ни слова больше, ни вопроса. Всё оказалось намного проще, вот только взгляд её заведомо мёртвый. — Кэролайн... выслушай меня, — он пытается её настигнуть, но не успевает и натыкается на закрытую дверь. Кажется, такое уже было, и время будто двигается вспять: Клаус у закрытой двери, а Кэролайн глотает обиду и ищет выход. Подростки его находят быстро, особенно влюблённые. — Кэролайн, открой дверь, иначе я сейчас её выбью. Разговор не окончен, но Кэролайн упрямо держит оборону и её шагов не слышно, как и своего дыхания. Только из-под двери дует холодом, отчего стопы начинают мёрзнуть. — Кэролайн, поверь, что так будет лучше, и ты сама потом скажешь спасибо. Повзрослеешь и всё поймёшь, разберёшься, разложишь. Кэролайн... — но в ответ тишина и смутные догадки про ветер под дверью. Наверное, окно открыто, и девочка может простудиться. Заболеет, как и он заболел ею. — Я выбью эту чёртову дверь, если ты сейчас же не откроешь. Ну почему всё так сложно? И почему так тихо? — Кэролайн?! — одного удара хватает, и дверь отступает, гулко стукнувшись о стену и открывая такую картину: племянница стоит на подоконнике, так близко к краю, что кажется, ещё немного и её подхватит ветер. Унесёт... далеко, как он того хотел. Но это уж слишком. Наверное, играет. — Что ты делаешь, Кэри? Слезь оттуда, холодно же. Глупый. Что значит холод, когда внутри пусто? И впереди чуть-чуть страха и капелька боли, зато потом свобода. Так надо, потому что она не хочет больше быть ненужной. — Не холодно, Ник. Страшно только, — Кэролайн смотрит на него через плечо всё с той же горькой улыбкой, и Клаус понимает — племянница не шутит и вовсе не играет. Видимо, он ошибся и всё намного серьёзней. Вот только прыгнуть без него она не может, просто не имеет права. — Ты забыла? — его ладони холодеют и страх сковывает движения, пока он пристально смотрит на неё, стараясь не разрывать зрительный контакт. Будто только он её и держит. А на самом деле... — Что? — Если прыгать, то вместе. Взявшись за руки. Помнишь? До неё остается несколько шагов, а потом протянуть руки и забрать её у ветра, который вьётся вокруг, но всё никак не может столкнуть — сил не хватает. И Кэролайн сама двигается дальше, не веря ни одному слову дяди, решившему её бросить. Достаточно боли, и страданий тоже. Всё так надоело. — Ты не прыгнешь, Ник. Только не со мной. — Прыгну, — он вкладывает уже другой подтекст в это слово, потому что сейчас, за секунды до её смерти, он понимает, что без Кэролайн жизнь не имеет смысла и здесь ему делать будет нечего. Поэтому её шаг он повторит точно и последует за ней — на мокрый асфальт. — Только дай мне руку. Клаус протягивает ей руку, так медленно и осторожно, будто боясь спугнуть, с надеждой смотрит на маленькую ладошку, вцепившуюся в раму, и выдыхает тихое "спасибо", когда холодные пальчики касаются его пальцев. Одно резкое движение, и девушка оказывается в его объятиях, прижатая сильно, сжимаемая больно. Так, что трещат рёбра и даже не сделать вдоха. — Девочка моя, глупая. Маленькая, останься. Я прыгну. Прыгну с тобой, — его горячее дыхание обжигает ухо, и Кэролайн оттаивает от зимней стужи, дрожит, прислушиваясь к его словам, и роняет тихие слёзы, цепляясь за его футболку. — Люблю, слышишь? Брошу всё ради тебя. Уедем, уедем туда, где нас никто не знает. Хочешь в Париж? Или в Амстердам? Или в Вену? Или на какой-нибудь далёкий остров? Я покажу тебе мир, Кэролайн. Только не прыгай одна. Не надо. Вместе... Дай мне ещё один шанс, прошу. — Вместе... — шепчет она и улыбается, впервые так откровенно счастливо. ...Вот она пропасть. И шаг сделан.