Шанс на спасение

Он не находит ничего лучше, кроме как спрятаться. Рано утром, пока Кэролайн ещё спит, оставить записку, гласящую о его срочном отъезде в командировку, и сбежать, словно провинившийся мальчишка, на другой конец города. Попросту потеряться в каменных лабиринтах, зализывая кровоточащую совесть и стараясь не сгореть в терзаниях и собственных принципах. Принципах, не позволяющих переступить черту и перевести племянницу в статус любовницы. Не любовницы — любимой, желанной, необходимой... ...Женщины. Его женщины. И он пытается о ней не думать, не вспоминать, не впускать в свою голову, чуть ли не растворяясь в работе и информации, а сам, противореча своим желаниям, покупает в ближайшем магазине клубничную жвачку и набирает в поисковую строку слово "инцест", прочитывая сотни подобных историй и всё больше понимая, что всё это неправильно и противоестественно — желать родную племянницу. Метается по комнате и с психом раскидывает вещи, вымещая на них свою злобу и придумывая выход из ситуации. Тупиковой, казалось бы. Но выход вот он — на поверхности, просто нужно прогнать страх и решиться наконец. Так продолжается неделю. Неделю, за которую он успевает сотни раз рассыпаться на осколки и вновь воскреснуть, найти в себе силы принять действительность и не заливать её ночными рассуждениями. Неделю, только и состоящую из его утренних звонков. Сухое "как дела?" и точно такое же "нормально". Ни слова в сторону, ни намёка на произошедшее, ни искры, способной разжечь пламя, так старательно заливаемое Клаусом. Неделю, что расставляет всё на свои места и раскидывает их по разные горизонты. И, наверное, всё так бы и продолжалось, если бы не один звонок. Не вовремя, не по традиции, спонтанный. И Клаус, подогретый двойной порцией коньяка, уставший и измотанный, затравленный воспоминаниями и ощущениями, что он испытал с Кэролайн, открывает окно и забирается на подоконник. Глубокий вдох и его закрытые глаза. Ночной шум проникает в комнату, разгуливая по ней холодным ветром и забираясь в углы, будто разыскивая что-то. Но комната пустая, ни души, только если хозяин и не живой вроде. Одинокий и объявивший войну собственным чувствам. Глупо как-то. — Кэролайн? — он подносит трубку к уху, всё также не открывая глаз. Да и зачем, если её номер первый в журнале звонков? Всегда был первым. — Да... ты не по расписанию, папочка, — её голос с другим оттенком, с пьяной ленцой и ядовитой желчью, отчего Клаус тут же открывает глаза и напрягает слух, улавливая на заднем фоне музыку и громкие голоса. Девочка сорвалась, наверняка наплевав на его мнение и руша между ними доверительные отношения. Обещала ведь. — Где ты? — А ты? — она ещё больше растягивает гласные и хихикает, тихонько ворча на кого-то и уговаривая от неё отвязаться. И опекун каменеет, так и стоя на подоконнике и всматриваясь в огни мегаполиса — Кэролайн с кем-то. Быть может с мальчишкой, быть может в клубе, быть может в неадеквате. Страшно. — Не играй со мной. Скажи, где ты находишься? — и сам он будто трезвеет, наконец возвращаясь на пол и начиная судорожно искать ключи от машины. Приедет, найдёт, вызволит, только бы знать, где она. — Дома, где же ещё? А что? Хочешь проверить? Прилетишь? Или приедешь? С Ванкувера четыре часа. Я засекаю, папочка, — Кэролайн по-наглому бросает трубку, не дожидаясь его ответа, а потом, после того как Никлаус с одного жмёт на вызов, она и вовсе отключает телефон. Надоело. Она и так слишком старалась. Как оказалось, напрасно. Так стоит ли притворяться дальше? Пора возвращаться обратно и привыкать к своей ненужности. В конце концов, не впервой. А Клаус горит безумием, сотканным из страха и переживаний за Кэролайн, ревности и злости, мгновениями перерастающих в ярость оттого, что слишком оживлённое движение, оттого, что слишком медленно, оттого, что он может не успеть, и племянница натворит глупостей. И даже лифт, как назло, двигается с черепашьей скоростью, а сердце разламывается на части от дурного предчувствия. Лишь бы не опоздать и лишь бы она не соврала, что действительно находится дома. Дома... ...Потому что музыка слышна уже в фойе и потому что изумлённого Клауса, зашедшего в квартиру, даже не замечают, будто бы он один из приглашённых. А он не может поверить своим глазам: его квартира превратилась в смесь из громких басов и развлекающихся пьяных подростков, шумно отмечающих открытие очередной бочки пива. Хочется закричать и снести всю эту шумную компанию, но Клаус надевает одну из своих припрятанных далеко масок и спокойно проходит к источнику звука. Выключает, вызывая волну негодования и возмущённые крики. — Пошли все вон, — он сжимает кулаки и натыкается взглядом на десятки застывших лиц. Его Кэролайн нет здесь. — Я сказал: "Пошли все вон". И подростки, не желая спорить, разочарованно собирают вещи и покидают квартиру. Один за одним, а Кэролайн всё нет, и Клаус, захлёбываясь в неведении, перехватывает из толпы молодого человека. — Где Кэролайн? — Не знаю, вроде тут была, — он пожимает плечами и избавляется от хватки хозяина дома, вливаясь в цепочку уходящих. Всем безразличные, все равнодушные, все прячущиеся от сложности жизни в алкогольном дурмане и удовольствиях. Кэролайн тоже прячется. Быть может, в своей комнате, и Клаус быстрыми шагами пересекает гостиную, чуть ли не с ноги открывая дверь в её спальню. Застывает, всего на секунду, яростно сжимая челюсти и пытаясь сдержать себя от увиденной картины. А потом, стряхивая с себя выдержку, подлетает к зажимающейся у стены парочке и отрывает какого-то парня от своей племянницы, вернувшейся в прошлое и разодетой как шлюха. — Вон отсюда, — один удар, и парень отлетает к двери, испуганно вращая глазами и даже не собираясь спорить. А Кэролайн развязно смеётся, одёргивает задранную юбку и пытается застегнуть пуговицы на блузке. Не получается, и уже не до смеха — опекун в ярости и сверлит её гневным взглядом. Разве ему не всё равно? — Что ты делаешь? — руки трясутся, и вены разрывает от злости на это колючее чудо, перемешавшее его жизнь во что-то хаотичное. — Застегиваюсь, разве не видишь? Не поможешь, папочка? И у него срывает голову, он хватает Кэролайн за плечи и трясёт, будто пытаясь избавить её от этой грязи и вернуть свою племянницу, почти исправившуюся, но сейчас пятившуюся назад. Упрямо и намеренно отдаляясь от него. Пора остановить. — Не трогай меня, мне больно, — она кричит, но не достучаться, и виски ломит от его силы, сжимающей её хрупкие руки. — Что тебе надо от меня? Что ты хочешь? Отстань. Проваливай из моей комнаты, мы ещё не закончили... — Не закончили?! Не закончили? — он выплёвывает свою ревность ей в лицо и наконец отпускает, брезгливо скидывая руки и отходя назад. — Ты такая же, как твоя мать. Такая же. Шлюха. Больно... ...Так больно, что Кэролайн замолкает, пряча свою усмешку далеко внутрь и уже не скрывая слёзы. Потому что это слово она никогда не любила. С самого-самого детства, наверное, с тех пор, как её впервые так назвали — лет в шесть. — Я не шлюха, Ник, — она упрямо мотает головой, кусая губы и захлебываясь в рыданиях. И голова перестаёт кружиться, только чужой взгляд опекуна, да его напряжённые скулы. — Я не шлюха. Не шлюха, не шлюха... И она не сдерживается, ударяет его ладонями в грудь, потом ещё раз. Ещё. Кричит, всё больше распаляя его и проклиная тот день, когда он решил забрать её. Уж лучше бы она сгнила на улице, чем утонула в его словах и презрении. Уж лучше бы она действительно была такой, чем бесполезно доказывала обратное. — Ненавижу. Я ненавижу тебя. Ненавижу, — и сил больше не остаётся: ни на оправдания, ни на борьбу, ни на сопротивление, и Кэролайн, перехваченная его сильными руками, обмякает, выбрасывает белый флаг и шепчет: — Я хочу обратно, хочу домой. В детдом, в приют, куда угодно, но только не с тобой. Отпусти меня, Клаус. Я не могу больше. Всё это бред, всё это ложь, и даже если сейчас он выразит согласие, она уже никуда не сможет уйти. И без него не сможет. Но Клаус молчит, с жалостью глядя на истерику племянницы и понимая, что перегнул палку. Ещё мгновение, и она сломается. Так просто, будто фарфоровая кукла. — Кэролайн, прости... — он шепчет, гладя её по волосам и чувствуя дрожащее тело, к нему прижатое, — прости. Я не прав. Ты не такая. Прости. Я не хотел, не хотел обидеть тебя. Ты не такая, моя маленькая солнечная девочка... Он обхватывает её заплаканное лицо ладонями, стирая чёрные, от потёкшей туши дорожки с бледных щёк и вылавливая её потухший взгляд. Шепчет, уговаривает, осыпая поцелуями и касаясь соленых от слёз губ. Молит, чтобы она простила, и всё больше вжимает в стену. И удержаться сложно, ведь её тело сейчас такое послушное. И сама она — потерянная, слабая, маленькая. — Не уходи, Ник. Не прячься, останься. — Девочка моя, — он долю секунды смотрит в её глаза, а потом целует: неистово, страстно, грубо, разрывая сдерживающие его до этого цепи и отмахиваясь от правильных мыслей. К чёрту всё... Главное, чтобы она воскресла, избавилась от пепла его обидных слов и забыла. И Кэролайн забывает, глубоко дыша и пробираясь ладонями под его футболку. Скользит по крепкой груди и останавливается на пряжке ремня, будто спрашивая разрешения. Боится — очередного отказа, но опекун не менее настойчив, и уже сам задирает ей юбку, оголяя бёдра и сжимая ягодицы. Хочет её. До безумия просто. И блузка рвётся под его жарким напором. Дыхание сбито, и вены тянет от бешеного потока крови. Мир всё тот же, только они поменялись, отбросили прочь предрассудки и поддались сжигающей страсти. И вместе уже не страшно... ...Прыгать. Она — возбуждённая и влажная — стонет, когда его пальцы касаются горячей плоти, и Клаус, задыхаясь от ощущений, приспускает брюки. Толчок. Нет, она не шлюха, поэтому Кэролайн вздрагивает и болезненно морщится, хватаясь за него и прикусывая губы. Разве такое возможно? Уличная девочка, испорченная жизнью и потерянная в жестоком и грязном мире, а на самом деле чистая и невинная, будто его и ждущая. — Боже мой... Теряется, замирая и недоуменно глядя на неё, вцепившуюся в его плечи и не поднимающую взгляда: то ли от стыда, то ли от болезненных ощущений, с которыми пытается сейчас справиться. — Кэролайн? — Не останавливайся, Ник, — её горячие губы, коснувшиеся подбородка, и обвившие шею руки. — Прошу. Только не останавливайся. Его маленькая солнечная девочка... падай.