Alea iacta est

- Всё. – Джонин, запыхавшийся, устало, но довольно выдыхает, едва вылезает из ботинок, бросая пальто в кресле у двери и плюхаясь поперёк кровати. – У меня сели батарейки. – объявляет он, раскинув руки и наблюдая, как вампир закрывает за ним входную дверь на защёлку, так, словно они могут кого-то бояться, и неспешно вылезает из пальто. - Откуда в тебе ещё силы? – удивляется волчонок, пока Джунмён, покончив с верхней одеждой, пересекая комнату, направляется к комоду. - Не понимаю, почему ты совсем обессилел, учитывая, что только что от пуза наелся. – с улыбкой отзывается Джунмён. - Поэтому и обессилел, пока ловил ужин. – Джонин по-доброму фыркает. – А кое-кто постоянно мне мешал. Так что я с тобой на охоту больше ни ногой. - Ну посмотрим, как ты запоёшь, когда проголодаешься. – с ухмылкой отзывается вампир, вылезая из своего свитера и надевая вместо него другой. Совсем лёгкий, светлый, а затем бросает в Джонина его любимой полосатой бейсболкой, которую он любит носить, когда никуда не нужно идти. - Даже не буду спрашивать, откуда она тут. – отвечает волчонок, усаживаясь на кровати и берясь переодеваться. – Мы до понедельника здесь? - До понедельника. – Джунмён кивает, вновь отворачиваясь к комоду. В переодеваниях проходит ещё несколько безмолвных мгновений. – Джонин. – зовёт вампир следом по имени. Его глаза мягко горят. – Загляни под правую подушку. - А что там? – любопытный, Джонин спешит сделать, как велели, и когда убирает пузатую подушку, охает. На белоснежной простыни в кожаном коричневом переплёте, слегка потёртая, но как для трёхсотлетней, в отличном качестве, его старая книга по анатомии. Та самая книга. – Не может быть. – шепотом выдыхает он, опуская подушку на место да вынимая из-под неё книгу. Он поспешно слезает с кровати, усаживаясь у неё на мягкий густой ковёр, вытягивая босые ноги вперёд, к огню камина, и гладит несколько минут обложку кончиками пальцев. А пальцы как раз-таки помнят слегка шероховатую кожу и старые листы, выдавленные на обложке буквы названия, плетённый корешок и, что немаловажно, переворачивая боком, Джонин замечает, как из страниц выпадает закладка. Сложенный в несколько раз пожелтевший лист, на обратной стороне которого кое-где видны небольшие кляксы от точек в конце предложений. Джонин поднимает взгляд на Джунмёна, который устраивается на краю кровати над ним, наблюдая. Откладывая книгу в сторону, волчонок разворачивает лист и узнаёт почерк. Почерк, который он не видел ни разу за последние триста лет, почерк, который уверен Джонин, ни капли не поменялся до этого самого дня. Рассматривал, и не читая, Джонин вновь складывает письмо, служившее последние триста лет закладкой, и опять устремляет взгляд на своего вампира. Тот улыбается глазами, глядя на него, улёгшись вверх ногами на живот на кровати и сложив под голову руки. - Где она была всё это время? – спрашивает оборотень. - Спрятана в надёжном месте. – отвечает вампир негромко. – Не хочешь прочесть? – кивает на письмо и Джонин глядит на сложенный лист в своих руках. - И как только ты её сохранил. – выдыхает волчонок, снова погладив обложку книги и берясь, наконец, за письмо полноценно. Любимый, - пишет Джунмён 18 марта 1709 года, обращаясь к нему. Стоит ли лишний раз говорить о том, как много ты значишь для меня, как много места ты занимаешь внутри, как я тебя люблю? Конечно, стоит. Глядя, как ты спишь, мне хочется постоянно говорить тебе об этом. Мой волшебный, мой сказочный, мой запредельно человеческий мальчишка. Мне хочется рассказать о тебе каждому, кто видел меня трёхсотлетним, угрюмым и уставшим, но видит сейчас, с тобой рядом, действительно счастливым. При всём этом, я желаю спрятать тебя от всего мира и опасностей, что он может нести, чтобы ни в коем случае не подвергать тебя им. Ты спишь ранним утром весенних дней, а я смотрю на тебя и молю вашего Бога – прошу, не буди его! Пусть он спит, нежный, хрупкий, подаренный мне, сам не знаю, за что, драгоценный, единственный. Боже, пусть он спит, умоляю, кляну тебя всей моей тёмною душою, пусть спит, подобен ангелу, коим в сравнении со мной является. Коим является и так, тем, что берегут его. Но ты просыпаешься. Обычно. Каждое утро. И мои слова меняются – теперь я прошу, чтобы вечный сон не находил тебя никогда. Потому что без твоей улыбки солнце над горизонтом для меня не взойдёт больше вовсе, потому что время пойдёт вспять и планета остановится. Потому что нельзя жить без того, кто будит внутри мёртвое сердце. Так, что то грохочет о стальную клетку рёбер, отдаваясь почти физической ощутимой болью внутри. Потому что нельзя жить без тебя. Вечность угрюма, сера и пуста, она тянется годами – бездумными, ненужными, порою, она влочётся, словно гиблое существование. Пока в ней не появляется смысл. И все войны, обиды, убийства, время, ожидание тут же приобретает значение. Приобретают, потому что всё это было пережито ради того дня, когда я впервые взглянул в твои тогда напуганные, расширенные от ужаса глаза. Ты и есть мой смысл, всё в тебе – твой голос, твой живой смех, твой запах, твоё человеческое тепло, твои карие глаза с ещё детскими смешинками на дне, твоя искренняя широкая улыбка, твои пышные ресницы, копна твоих непослушных каштановых волос, твои шаги, вдохи и выдохи, биение твоего сердца – весь ты. Мой. Это совершенно странно и неправильно, но я не приложу ума, как объяснить себя самому, что быть настолько привязанным к человеку – опасно для него же. Я бегу от тебя, но оказываюсь ближе, а ты, ты ничего, совершенно ничего для этого не делаешь. Ты просто есть. Понимаешь? Ты просто есть, и этого понимания достаточно, чтобы жить ради тебя, чтобы всё бросить к твоим ногам, чтобы себя в твои руки отдать навечно, словно это я – хрупкий, почти фарфоровый. А смотреть, прикасаться, целовать – высшая награда, которой я мог, могу и мог бы быть удостоен. Мне тебя не хватает. Тем утром, уезжая, я вновь спорил с собой, борясь с желанием и уговорами Бога оставить тебя спать в ворохе одеял – моего прекрасного, небесного. Или сгрести тебя в охапку, намеренно разбудив, прижать тебя, тёплого, трепетного к себе, и убедить, что где бы я ни был – я навечно твой. А ты – навечно мой. Ещё совсем немного. Два понедельника, и я буду дома. У твоих ног, в твоих руках, и моё мёртвое сердце вновь застучит о рёбра, когда ты откроешь мне дверь и улыбнёшься. А пока, чтобы скоротать одиночество в большом доме, я выбрал для тебя подарок. Надеюсь, он поможет тебе в учёбе. Меня уверили, что это самое новое издание, которое можно найти во всей Европе. Не знаю, Джонин-а, тебе обо всём этом известно больше, ты мне скажи, так ли это, есть ли здесь то, чего нет в прошлых моих подарках из Сорбонны и Болоньи. С нетерпением жду встречи. Мечтаю вновь ощутить твоё тепло. С огромной любовью. Твой Джунмён. Мягкие, по ощущениям тёплые, что само по себе в принципе невозможно, губы осторожно прижимаются к шее, целуя один раз и ещё один. Джонин откидывает голову на кровать, подставляя кожу под поцелуи, и улыбается, прикрывая глаза. - Почему сейчас ты не пишешь мне письма? – интересуется негромко, всё ещё улыбаясь. – Вот такие, как это. Длинные, красивые, которые хотелось бы перечитывать. - Мне написать тебе письмо? – негромко отзывается Джунмён, не прекращая целовать, упиваясь рваными вдохами и выдохами, дрожью тёмных ресниц. - Напиши. – соглашается Джонин, млея от совсем нежных поцелуев, что разгоняют мурашки по телу и кровь по венам совсем быстро, но Джунмён и так наверняка ощущает это. - Любимый, - начинает Джунмён с улыбкой, целуя за ухом. – Прошло так много лет, - вампир снова спускается поцелуями на смуглую шею, оттуда слегка на плечо через круглый вырез бейсболки. – А я всё так же хорошо помню и люблю каждую твою родинку. Джонин улыбается, открывая глаза, и поворачивает голову к Джунмёну, прерывая его попытки зацеловать волчонка до потери сознания. - Это устное письмо? – интересуется он, на что в ответ получает кивок. - Послушаешь? – предлагает Джунмён, мягко улыбаясь в ответ, и оборотень кивает, вкладывая письмо в книгу да поднимаясь с пола, чтобы сесть рядом. - Знаешь, - продолжает вампир, мягко надавливая на его плечи, и волчонок падает на спину, на кровать. –Теперь мне не у кого просить о том, чтобы тебя не будили, потому что ни я, как никогда не верил, так и ты теперь – не веришь в Бога. Куда уж там? – Джунмён усмехается, вновь припадая к горячей шее губами, и Джонин обнимает его за талию, снова прикрывая глаза и с улыбкой наслаждаясь поцелуями. – Теперь, к моему огромному сожалению, будить тебя – не моя прерогатива и право, но ты всё так же прячешься в ворохе одеял, зарывшись по самый нос, - вампир сжимает его рёбра через бейсболку, когда совсем крепко обнимает. – И выглядишь тем же ангелом, которым я тебе считаю, хотя мы оба знаем, что это давно не так. – холодные пальцы ныряют под мягкую ткань бейсболки, глядя по бокам. Джунмён целует его в губы, скользя ледяными ладонями вверх по груди и вовсе избавляя от полосатой ткани. – Мне некому кричать о том, что я ощущаю, когда ты смотришь на меня. Когда улыбаешься, когда целуешь. Некому, потому что каждый и так знает – больше быть просто не может. – Джонин обнимает за поясницу, задевая короткими ноготками белоснежную кожу и отвечает на каждый поцелуй, поджимая пальцы на ногах – почти до боли сладостные ощущения кружат голову. А Джунмён, Джунмён – целая вселенная. Его собственная. – Ты так изменился, - продолжает его вампир, спускаясь поцелуями по шее вниз, на ярёмную ямку и ключицы, даже прикусывая одну слегка. Он целует мягко, совсем нежно, как когда-то, словно боясь принести боль. Он целует так, что сжимающие ткань свитера на его плечах пальцы Джонина мелко дрожат. Это невозможно. – Я гляжу на тебя и боюсь каждый раз не узнать. Не узнать твоих привычных глаз со смешинками на дне, - Джунмён целует посредине груди, продолжая скользить пальцами по бокам, ощущая теплоту кожи волчонка. – Но только потому, что теперь твой взгляд не так наивен, как тогда. Твой взгляд – взгляд человека, пережившего достаточно, чтобы считать себя сильным. – слегка приподнимая под поясницей на кровати, вампир целует смуглый живот и проводит носом от пупка до самой груди, наслаждаясь любимым запахом. Всё тем же. Человеческим. Сладким. Будоражащим. Джонин слегка прогибается в спине, вцепляясь пальцами в изголовье кровати и, закрыв, глаза, кусает губы, тяжело дыша. – Твоей искренней улыбки – ты научился защищаться. – вампир скользит языком в чужой пупок и следом целует с двух сторон от него и Джонин стонет сквозь зубы. О проклятье, он стонет – так сладостно и вязко, почти как загустевший мёд. – Твоего живого смеха – звуки его теперь так редки, но так прекрасны. – Джунмён слегка кусает за бок и Джонин действительно смеётся от неожиданности, слегка приподнимая голову с подушки и глядя на вампира. Тот улыбается в ответ и тянется к нему, накрывая его губы поцелуем. – Но есть всё-таки одна вещь, которая неизменна вот уже триста лет, и останется таковой навечно, - роняет Джунмён, отстраняясь от любимых губ, заглядывая в глаза. Джонин глядит выжидающе, доверительно, совсем ласково. Сам. – Я всё так же безгранично, невероятно сильно и навечно люблю тебя. – улыбается вампир, прижимаясь носом к его носу, и волчонок улыбается, обнимая за шею. - И как и при последней нашей встрече, тогда, в Лионе, как во время написания письма, ты – мой. – вампир уверенно кивает. - Не смею усомниться в этом ни на мгновенье. – кивает в ответ оборотень и сам тянется за поцелуем, потянув чужой свитер за края вверх, чтобы снять вовсе, как его бейсболку несколько минут назад. Ледяные пальцы значительно контрастируют с горячей кожей. Волчонок цепляется за крепкие плечи, когда желанные губы вновь повторяют знакомый маршрут вниз по шее на грудь, и дальше по животу. За кофтами, куда-то вглубь комнаты, которая до мельчайших деталей напоминает ту, где счастье делилось пополам каждый день, улетают следом и штаны. И словно сладкий бред, сумасшествие, удовольствие накрывает приятными горячими волнами, перед глазами всё плывёт, а Джунмён обнимает за талию, не позволяя утонуть без него, и шепчет, что любит. Шепчет, что всё это время без него умирал, пока целует от коленок к внутренней стороне бёдер. Шепчет, что так же продолжит, если Джонин вдруг отвернётся от него. Но он не может. И, о проклятье, он не хочет, он не отвернётся. Он обнимает за шею, отвечая на поцелуи, ощущая контраст их температур особенно сильно. Джунмён накрывает его своим телом, пока целует, и волчонку кажется, что он с каждым прикосновением умирает и рождается заново. Внутри всё горит, плавится от болезненного желания. Чужая любовь ощущается физически, Джонину кажется, что каждый взгляд – это прикосновение, что каждое слово – поцелуй. А Джунмён считает – одна, две, а здесь моя любимая, - на плече, - а почему тут больше нет?, тринадцатая, четырнадцатая, о, ещё одна любимая – под коленкой, - двадцать одна, любимый, а твоих родинок стало больше, двадцать пятая, я люблю тебя. Джонин обхватывает чужую талию ногами и в кровь исцарапывает спину, ни на мгновенье не закрывая глаз во время поцелуев и то и дело встречаясь с алым блеском на дне глаз Джунмёна, а тот, снова и снова – с золотом его волчьих глаз. И когда вампир подхватывает под поясницу, помогая сесть, Джонин прикусывает его губу и тут же слизывает капельку выступившей крови – Джунмён заполняет всего его, до краёв, гладя по спине вдоль позвоночника, и волчонок ощущает, что вся его сущность, истинная или обретённая, что каждый сантиметр его тела, весь он – принадлежит Джунмёну. Сейчас и навсегда. Вампир придерживает за талию, и оборотень делает красивую волну на его бёдрах, выгибаясь всем телом, и обнимая за шею, откидывая голову назад, чтобы взглянуть в белый потолок, усеянный мириадами цветных точек, что застилают взгляд. Джунмён целует шею, подбородок, пока двигается, потом губы. Джонин дрожит всем телом, прижимаясь лбом к его лбу, не в силах больше сдерживать себя, и вновь стонет. - Любимый, - вплетается в мелодию его удовольствия тихий шёпот. Джунмён закусывает губу, с прилипшей ко лбу чёлкой, и глядит в глаза. Не просто глядит, он просит. Просит и получает немое разрешение. Волчонок складывает голову ему на плечо, подставляя шею, и стонет от очередного толчка внутри себя, прикусывая слегка чужую мочку уха. Но Джунмён вовсе не слегка собирается. Он целует влажную бархатную кожу у его шеи, и чуть выше, как раз там, где шея переходит в плечо, проводит языком, и следом, уверенно и сильно впивается в нежную кожу клыками. Джонин вздрагивает всем телом, поддаваясь крепким рукам, что прижимают к себе крепче, и у него вдруг спирает дыхание. Перед глазами вмиг темнеет, и чем больше Джунмён пьёт, тем сильнее накрывает волнами наслаждения, снова и снова, от каждого теперь даже не значительного движения, так, что стоны переходят в крики, а следом и в хрипы. Джунмён слегка надавливает на его поясницу, заставляя сделать ещё одну плавную волну, и отстраняется, проводя языком по двум оставленным и слегка кровоточащим отверстиям на смуглой коже. Он тянется к любимым губам, завлекая в поцелуй, и оба вместе вздрагивают, подавившись вздохом, когда наслаждение прошивает каждую клеточку, способную чувствовать и ощущать. Вампир собирает языком редкие дорожки струящейся горячей крови и волчонок закидывает голову назад. Они сбиваются с темпа и Джунмён роняет его назад, на спину, на кровать, продолжая обнимать, пока голова неспешно кружится, а с ней и потолок в звёздах перед глазами. Удовольствие накатывает сладостными долгими волнами, постепенно сходя на нет, а Джунмён вздрагивая вместе с ним каждый раз, продолжает прятать, закрывать его собой словно от внешнего мира, защищая своё. - Как шея? – будоражит размоловшее сознание и тело вкрадчивый шепот совсем рядом. Одеяло мягкой тёплой пеленой скрывает наготу и крепкие ледяные руки ложатся на талию, обнимая и прижимая к себе. Там, где он, Джонин, и должен быть – максимально близко. - Я… - пытается он сформулировать мысль, но только закрывает глаза, слегка улыбаясь и бросая эту затею. – Потом поговорим. – выговаривает кое-как шёпотом, словно пьяный, пряча лицо у Джунмёна на плече, ибо даже с закрытыми глазами мир вокруг всё ещё кружится. Джунмён мягко и успокаивающе гладит по животу, вверх и вниз, усыпляя таким образом, и наблюдает, как на стене у камина в расставленных на каминной полке бокалах пляшут отблески рассвета. А сокровище, сокровище пусть спит. Тьма всемогущая, пусть он, драгоценный, беспечный и счастливый, забыв обо всех тревогах, злых взглядах и словах – спит, оберегаемый от всех бед. - Ну как ты? – зовёт негромко, заботливо и взволновано Джунмён, осторожно касаясь его подбородка кончиками пальцев и поворачивая его голову вправо, чтобы взглянуть на его шею. - Яблочко? – отзывается Джонин, покосившись на своего вампира. - Яблочко. – Джунмён вздыхает, нежно, совсем осторожно прикасаясь губами к уже начавшим заживать ранкам. - Я в порядке. – уверяет Джонин поворачивая голову в его сторону. – К вечеру уже ничего не будет, обещаю. – кивает и сонно улыбается. – Ну так как на счёт яблочка? - Боюсь, яблочка будет маловато. – Джунмён виновато поджимает губы, но следом улыбается, усаживаясь рядом на кровати. – Как твоё самочувствие в целом? - Эй, - Джонин, наигранно разозлившись, отталкивает от себя чужую ладонь, садясь на кровати. – Я – уже не тот хрупкий человек, как был раньше. К тому же… Погоди, ты со мной раньше тоже так носился? – хмыкает он. – Да небось ещё хуже. - Ну конечно. – Джунмён мягко улыбается. - Знаешь, как страшно мне было, а знаешь, как стыдно? - А знаешь, как мне хорошо? – парирует Джонин, вскидывая бровь. - Я люблю тебя. – отзывается Джунмён, подаваясь к его лицу и целуя в губы. – Знаешь, - начинает привычной фразой и Джонин с улыбкой фыркает. – Сейчас я счастлив так, как не был последние триста лет ни разу. Я думал, что был в Лионе, когда мы были там вместе, но нет, именно сейчас. Потому что я, наконец, окончательно, полноценно вспомнил – как это, когда ты так близко, когда ты мой. - Тьма всемогущая! - выдыхает Джонин, подпирая щёку кулаком и уперев локоть в подушку, поднятую за своей спиной. – Вы посмотрите только, какой романтик! Ты же вампир – кровожадное, жестокое чудовище. Да ещё и глава. А по уши, как мальчишка, втрескался в человека. Оправдания будут? – Джонин вскидывает бровь и Джунмён видит, что он из последних сил сдерживает себя, чтобы не рассмеяться. - Сдаюсь. – вампир смиренно опускает голову, поднимая руки вверх. – Покорён, приручён, поражён. - Нет, ну ты всё-таки дурак. – волчонок с улыбкой вздыхает, обнимая своего вампира за шею и роняя его к себе на кровать, позволяя обнять себя за талию и затянуть в поцелуй. - Нам нужно позавтракать, а потом искупаешься, и я найду для тебя хирургический пластырь. – замечает вампир несколько мгновений спустя, отстраняясь от любимых губ. - Как прикажете, Ваше Величество. – с наигранным почтением соглашается волчонок, чем вызывает улыбку. Это уже после завтрака, откиснув в душе, он вяжет на пояс полотенце, и выбирается из душевой кабинки прочь. - Мён. – зовёт, не крича, прекрасно зная, что и так услышат. – Ты раздобыл то, что обещал? - Раздобыл. – вампир входит в ванную комнату, потянув за руку и усаживая на бельевой ящик, а потом накидывает на мокрые волосы небольшое полотенце, разворачивая к себе Джонина нужной стороной. Он осторожно вытирает от воды следы собственных зубов, вновь вздыхает и закрывает толстой, в несколько слоёв бинтов базой под пластырь, а потом берётся по краям фиксировать собственно пластырем. - Взял и надкусил свой Рождественский подарок, не дотерпев до праздника. – замечает Джонин спокойно, пока над ним проводят манипуляции. - Кто из нас ещё дурак? – Джунмён смеётся, разглаживая края пластыря пальцами. - Наверное, я, что позволил себе влюбиться в тебя. – волчонок просто пожимает плечами. Моток пластыря выпадает из холодных пальцев, покатившись в сторону умывальника. Вампир замирает. Мог ли он желать этого? Мог ли он мечтать об этом? Мог ли он надеяться на это? Мог ли он ждать, что услышит эти заветные, долгожданные слова так скоро? Слова и чувства, на которых сосредоточился вот уже как более трёхсот лет назад. Моток находится, поднимается, ополаскивается в воде из крана и врачебные манипуляции продолжаются. Волчонок косится на вампира, который едва заметно улыбается, продолжая приклеивать пластырь с третьей и с четвёртой стороны. - Что? - хмыкает он, когда Джунмён заканчивает и ерошит его влажные волосы, чтобы те быстрее высохли. – Ничего не скажешь? – хмурится на мгновенье. – Я ему тут в любви, видите ли, признался, в том, что как он сам утверждал – он ждал последние триста лет, и с тех пор, как узнал во мне меня, а он молчит. - Мне хочется рассказать о тебе каждому, кто видел меня шестисотлетним, угрюмым и уставшим, но видит сейчас, с тобой рядом, действительно счастливым. – слегка меняя слова в своём старом письме, отвечает Джунмён, продолжая сушить тёмные прядки. - При всём этом, я желаю спрятать тебя от всего мира и опасностей, что он может нести, чтобы ни в коем случае не подвергать тебя им. - Весьма оригинально. – Джонин фыркает и прячет улыбку, но не от Джунмёна. - О, великая Тьма! Неужели! – Хань усаживается на подоконник поудобней, выглядывая во внешний школьный двор совсем любопытно. - Что? Вернулись? – Сэхун складывает руки на его плечи, повисая на нём, и тоже выглядывает в окно. – Хорошо, что они в порядке. – улыбается следом. - Вы видели? – Бэкхён без церемоний заходит в комнату друзей, припадая возле них к свободному кусочку окна. – Это они? - Они. – подтверждает вырастающий на пороге комнаты суккубов элементаль. - Полшколы у окон. У всех вопрос: откуда они идут и где были все выходные вдвоём? Из окна дневного блока, что выходит во внешний двор, отлично видно появляющиеся из чащи леса фигуры, и чем ближе они оказывается, тем легче различить в них главу и оборотня. Совершенно игнорируя любое внимание к себе, они направляются в школу, сплетая пальцы, и продолжают о чём-то переговариваться, смеясь. - Кто бы знал, как «сильно» мне хочется на уроки. – Джонин хмурится, когда оба они входят в здание школы, направляясь в блок Дневного класса. - Я знаю. – глава улыбается, входя следом в комнату волчонка и закрывая за собою дверь. Он пускается на край стола, наблюдая как Джонин лениво выбирается из пальто, следом из толстовки, сменяя её на тёплый мягкий тёмно-зелёный свитер с высоким воротом и Джунмён манит к себе, помогая поправить и выложить вязанную ткань. - Тебе не кажется, что так ещё более заметно, чем я бы просто не придавал этому никакого значения? – интересуется оборотень, упираясь ладонями сидящему вампиру в колени. - Мне не кажется. – Джунмён отрицательно качает головой, краешком губ улыбаясь. – А знаешь, почему? – интересуется следом, встречаясь взглядом с любимыми тёмными глазами. – Потому что все и так знают, что ты там прячешь. – глава просто поджимает губы. - В чём тогда смысл? – Джонин снова хмурится, как несколько мгновений назад. - В правилах приличия. – Джунмён пожимает плечами, продолжая возиться с воротником. - Ты сейчас серьёзно? – Джонин хмыкает, прищурившись. - Серьёзно, - вампир кивает, вновь глядя на воротник, а не на него. – Ибо личная жизнь – на то и личная, чтобы такой оставаться. И о том, что между нами происходит – в пору не знать никому кроме нас, на самом деле. – заканчивая, Джунмён складывает ладони ему на плечи, мягко поглаживая. - А что это между нами происходит? – волчонок вскидывает бровь. Вампир улыбается в ответ и переползает с плеч на талию, притягивая поближе к себе, а потом наклоняется к чужому уху. - Любовь. – выдыхает просто. - Вы, господин глава, как-то совсем расслабились. – Джонин делается наигранно серьёзным, но ладони за спиной вампира сцепляет, обнимая таким образом. – Кто это так разбаловал Вас вниманием? - снова хмыкает он, чем вызывает у Джунмёна смех. – Кто это так разморил и раздразнил Вас нежностью, что Вы стали так мягкотелы и слабы? - Послушай, - перебивает вдруг вампир, заглядывая в глаза совсем серьёзно. – Запомни одну простую вещь, истину, на которой держится мир наравне с остальными. – заверяет он. – Вопреки всем человеческим и нет словам, доводам и домыслам, логике и здравому смыслу, любовь – не слабость. - Погоди-ка, любимый, - фыркает Джонин слегка отстраняясь. – Я был человеком побольше твоего, ты то вообще никогда не был, и вот что я тебе скажу: люди – смертны, и если бы и я был сейчас таким, и тебя шантажировали моей недолговечной жизнью, ты бы сделал всё, чего бы не попросили злоумышленники, только бы эту самую жизнь у меня не отнимали. - Ты мыслишь, как человек. – Джунмён с улыбкой кивает. - Да ты что? – волчонок снова фыркает. – С чего бы это я? - Если бы сейчас кто-то додумался до шантажа, угрожая твоей жизни, вечной или нет, я бы в долю секунды убил каждого, кто посмел бы только подумать об этом. Быстрее, чем они успели бы навредить тебе, потому что моя любовь к тебе не заставила бы меня сидеть сложа руки и ждать условий, а заставила бы действовать – причём быстро и жестоко. Прежде, чем сделать - о последствиях думают люди, бессмертные же просто делают. Оборотень, сложив руки на груди, всё это время молча слушает, а потом хмыкает. - Ладно. Засчитано. – бурчит он и Джунмён вдруг вновь смеётся, сгребая его в охапку и прижимая к своей груди. - Тебе пора на уроки. – шепчет, прижимаясь щекой к каштановой макушке и слушая размеренные вдохи и выдохи. - Знаю. – так же шепотом отзывается волчонок, пряча нос в изгибе белоснежной ледяной шеи. – Две минуты. - Пойдём, я тебя проведу. – чуть больше отведённого времени, вампир неохотно отпускает легко спускаясь со стола на пол и ждёт у порога, пока Джонин закроет. - Что-то мне это напоминает. – хмыкает он, пока они идут по коридору. Джунмён доводит до самого учебного крыла, на развилке между Дневным, Ночным и учебным блоком, но руки всё ещё не отпускает. - Хочешь со мной отсидеть? – посмеиваясь, предлагает Джонин. – Учти, я ночами с тобой бодрствовать не буду. Я по ночам обычно сплю. – и следом давит смешок. – Почти всегда. – уточняет. Вампир смотрит в ответ осязаемо тепло и от того, каким живым блеском наполнены его глаза, волчонку на несколько мгновений чудится, что тот – смертен. - Из тебя бы получился неплохой человек. – замечает он тут же, а Джунмён не отвечает, только дёргает к себе, поймав в свои руки, и обхватывает одной за талию, а другой ловит за подбородок, и при всех, прямо в коридоре школы, плевать на всё, целует в губы, затягивая в поцелуй. - Воу, Ромео, Джульетта, вы полегче, а то Монтекки с Капулетти всё ещё на ножах. – прерывает довольный комментарий Ханя, и волчонок смеётся в чужие губы, слегка отстраняясь. - До вечера. – шепчет глава, делая шаг прочь, и уходит, не оборачиваясь. - А теперь, родимый, вали целовать тетради с учебниками, а не наше Величество. – грозится подзатыльником старший суккуб, легко толкая оборотня в плечо в сторону необходимой аудитории. Одноклассники смотрят странно, так, словно думают, что сейчас Джонин встанет с места и что-то официально заявит, но за него это уже сделал глава, да и вряд ли он бы сам вообще додумался до какого-то публичного оглашения, если бы не Джунмён. Что-что он там говорил ранее о личной жизни? Только для них двоих? Ну да, а как же! Но взгляды учеников Дневного класса не злые или ненавидящие, скорее - заинтересованные и любопытные, что, в принципе, не может не радовать. Вечером в кафетерии, вшестером за одним столом всё кажется таким же как прежде. Кажется, ибо одно важное различие с утренним временем вместе Джонин всё-таки отчётливо видит. Карие глаза сидящего напротив главы, его взгляд – задумчив, Джонин сказал бы - озадачен, при чём не на шутку. Эта гримаса задумчивости и занятости собственными мыслями сходит иногда, когда он смеётся или отвечает на чужие фразы, или отвлекается, чтобы взглянуть на него и подмигнуть. Но вскоре вовсе не напускная для видимости озадаченность чем-то весьма нешуточным проступает на красивом лице снова – в виде складочки на переносице, которую Джонин так не любит, блеклого взгляда карих глаз, напряжённых белоснежных пальцев, которыми он подпирает подбородок. Всё это в сумме со скукожившейся позой, поднятым плечом и неровной спиной, что ему вообще не свойственно – создаёт впечатление, словно что-то происходит, или должно произойти. Он как-то напряжён, одновременно выглядит слегка растерянным, что, честно говоря, даже пугает, и каждый последующий, посланный ему, Джонину, взгляд, наполненный тоской пуще прежнего. Не проходит и пятнадцати минут, прежде чем оборотень заражается чужой угрюмостью, глядя на вампира в ответ таким же тяжёлым взглядом, как тот вокруг себя. И уже позже, когда Ночному классу пора учиться, Джонин ничего не спрашивает, ибо ждёт что ему расскажут, но Джунмён коротко целует в губы на ночь, желая доброй ночи и скрывается в своём блоке, от чего волчонок вынужден просто глядеть ему в спину. Взгляд школьного завуча понимающий, сочувствующий, он не задаёт вопросов и на протяжении урока не трогает вовсе. До самого конца, когда глубоко ночью после единственного занятия глава уходит с учебного крыла прочь. Джонин сладко спит. Маленький. Тёплый, мягкий, ласковый, игривый, храбрый, самоотверженный, верный, справедливый, ответственный, сильный, чувственный, искренний. Джунмён прижимается к гладкой тёплой щеке носом, вдыхая любимый аромат и зажмуривается. Проклятье! Спрятать внутри себя его образ и никому никогда не позволять отнять его. Он – как ожившая мечта, сказка, ставшая былью, как воплощение любви и всего того прекрасного, что может уместится в нём одном, заметное только Джунмёну. Вампир едва ощутимо целует тёплые губы и следом лоб, обнимая поперёк груди, и скрывает чужую ладонь в обеих своих. Рассматривает любимые черты лица и вздыхает: - Меньше всего на свете мне сейчас хочется вновь терять тебя.