Alea iacta est

Уже неделю спустя после прибытия в Инфернум, Кай начинает привыкать к здешним правилам, порядкам и настроениям. Он запоминает единственное и самое важное правило Инфернума о том, что в Ночной класс в ночное время лучше не соваться. Запоминает, что их общество, хотя и не человеческое, во многом с ним схоже: оно так же делится на классы, здесь так же есть сильные и слабые, здесь есть те, кто подчиняется, а есть те, кто борется против системы. Кай уверенно относит себя ко вторым. Всего за неделю волчонок запоминает, что у третьего Дневного и Ночного читают одни и те же предметы, и что преподавателей в школе не так уж и много, больше администрации. Кай запоминает троих из них – замдиректора, естественно, ведь учитель Ким появляется в их классе так часто, что НЕ запомнить его тяжело, и ещё двоих, демона мести и оборотня, коим ученики вовсе приписывают роман – делать им, что ли, нечего? Кай привыкает к смене классов в столовой, свыкаясь с тем, что Ночные классы сменяют там Дневные. Ему не нравится ходить в столовую с той целью, которая изначально поставлена перед этим помещением, – чем, в принципе, может быть накормлена нечисть? Вампирам выдают медицинские пакеты крови, а оборотням замороженное мясо? А как же Духи? Нет! Нечисть добывает себе еду исключительно собственными силами, с помощью охоты, используя каждый свои методы и навыки. Школьная же столовая существует для того, чтобы считать её столовой именно в том, человеческом смысле – ученики Дневных и Ночных классов приходят сюда пообщаться друг с другом, а переменчивые, кстати, вполне могут воспринимать человеческую еду, Духам в принципе материальная еда не нужна, а вампирам человеческая – чужда. Но иногда Кай видит заполненные шипучими сладкими веществами бутылки на их столах. Человеческая жизнь слишком влияет даже на тёмный мир, ибо тьма живёт рядом с людьми, и свет живёт там же, по соседству. Кай любит прятаться за уже привычным для него столиком в столовой и наблюдать за присутствующими. За тем, как демоны соревнуются в ловкости, как ещё совсем маленькие волчата гоняют по полу просторной столовой пустую бутылку, как хамелеоны копируют друг друга, пытаясь отгадать, кто из них оригинал, как шипят и закрывают ладонями глаза вампиры, когда кому-то из оборотней приспичит открыть жалюзи на окнах столовой, – в такие моменты Кай особенно веселится. Жизнь в Инфернуме, даже для них, нечисти, протекает спокойно. Иногда Каю кажется, что все здесь – словно обычная человеческая школа с двумя сменами обучения. Но иногда, пару раз в неделю, кто-то из вампиров ради шутки приволакивает в Инфернум полуживого человека, и того бросают в коридоре, а все, кому не лень, решают с ним развлечься, и к концу второго, а то и первого дня его пребывания здесь, вместо живого существа остаётся груда обглоданных костей. Или, когда по заднему двору гоняют чью-то голову, Кай понимает, что нет – они все не люди, и все присутствующие, включая учителей, реагируют на подобные выходки нормально. Да, вонзить клыки в человеческое горло или распороть живот он и сам любитель, но отец с детства учил его, что игры с едой – не самый лучший способ развлечения, даже если изначально будущая трапеза – живое существо. Здесь каждый по-своему хищник. Каждый раз, когда он садится возле Тэмина за их парту, и вскоре начинается урок, волчонок радуется, что они не учатся с вампирами. Солнечный свет приятно греет даже через старинные окна, и Кай просит Тэмина садиться поближе к свету. Он вытягивается на стуле, сидя ближе к окну, и задирает футболку, позволяя животу греться. В такие моменты он чувствует себя ещё совсем маленьким несмышлёным волчонком, которого отец брал с собой в лес, чтобы поваляться на солнечной поляне. Несколько раз на предмете «Основные принципы охоты» учитель Чжан застаёт его за этим, но только снисходительно улыбается и машет на него рукой – сам же такой, оборотень, да и вообще, главное, чтобы Кай слушал. Жить, в принципе, не составляет особого труда, и жизнь протекает довольно-таки спокойно. До поры до времени. За окном пасмурно. Ветер нагоняет тучи, и те клубятся в горах и устилают небо над Инфернумом – тяжёлые и густые. Где-то вдалеке небо пополам расчерчивают кривые меридианы грозы, и слышится гром, который совсем скоро придёт сюда. Дождь то срывается, накрапывая, то вновь прекращается. Сквозь тучи кое-где просматривается синь неба, но и та быстро скрывается за серым невзрачным полотном. Ветер стучится в окна, и кое-где не закрытые после недавней весенней жары форточки хлопают створками, призывая их закрыть. В аудитории, где разместился третий Дневной класс, полумрак. Свет не включен, и серость неба за окном разгоняет по углам помещения Тьму. Ученики негромко переговариваются, ожидая преподавателя, и в целом, весь их общий вид даёт понять, что никто из присутствующей нечисти не настроен на грядущий урок, который должен с минуты на минуту начаться. Кай запускает пальцы в каштановую чёлку и обречённо стонет, ударяясь лбом о парту, за которой сидит. Погода заставляет кровь в его венах стучать с такой же периодичностью и темпом, как начинает стучать по металлических внешним подоконникам дождь. Ко всему ещё и не выспавшийся волчонок лениво зевает, складывая под голову учебник, и чешет макушку, поглядывая на одноклассников. Проходит десять минут, и ещё столько же, а преподавателя всё нет, от этого третий Дневной начинает скучать. В аудитории поднимается шум, ученики начинают заниматься своими делами, и от начавшейся вокруг суеты голова гудит сильнее. Кай недовольно фыркает, поймав на себе понимающий взгляд Тэмина, и встаёт из-за своей парты, подхватывая стул и направляясь в конец аудитории. Он мостится в углу, подальше от одноклассников, их голосов, и откидывается на спинку своего стула, прикрывая глаза. В дождь его голова всегда гудит тысячами пчелиных роев так, словно все они вмиг селятся внутри его черепной коробки. Это происходит изо дня в день, из года в год, из столетия в столетие, и чем больше живёт, тем больше оборотень убеждается в этом. Дождь, вода – определённо не его стихия. Абстрагироваться получается. Мысленно уговаривая себя, что он не в шумной аудитории среди одноклассников, а в лесу, среди звуков, что обычно окружают там: среди пения птиц, журчания лесного ручейка где-то впереди, хруста веток и задорных насвистываний ветра. Склоняя голову к плечу, волчонок устраивается поудобней, позволяя себе с головой кануть в лёгкую дрёму, от чего не сразу понимает, что внимание некоторых одноклассников перекочёвывает друг с друга на него. - Ах, какое расстройство! – поёт рядом слащавый голос с нотами сарказма, и Кай вдруг чувствует, как его придавливают к стулу сильнее чужим весом. Он распахивает глаза, делая глубокий вздох, и готовый в любой момент выкинуть наглеца прочь, но тем оказывается никто иной, как суккуб, Хань, и Кай опешивает, на несколько мгновений удивляясь, что этому демону вообще от него понадобилось. – Наша псинка устала. Почесать за ушком? – предлагает суккуб, скалясь, а Кай продолжает подозрительно глядеть на него, сведя брови на переносице и всем своим видом вопрошая – чего ты хочешь? - Демон, тебе жить надоело? – интересуется он, наконец, дёргая коленями, на которых сидят, но суккубу это ни капли не вредит, наоборот, он теперь обнимает оборотня за шею, оставаясь сидеть на месте. - Мне-то? - Хань хмыкает, а потом взрывается хохотом. – От тебя-то мне явно никакого вреда не будет, блохастый. – суккуб хлопает его по плечу одной рукой, а другой всё же чешет за ухом и очень удивляется, когда Кай не начинает радостно вилять хвостом, закатывать глаза или ластиться о руку. - Последний раз тебе говорю, похотливый. – волчонок делает глубокий вздох, стараясь держать себя в руках и прекрасно понимая, что лишние проблемы ему ни к чему, и глядит точно суккубу в глаза. – Вали, пока не поздно. Иначе твой дружок будет тебя по двору собирать, как паззл. - Кай-я, какие мы невежливые. – Лухан цокает языком и грозится ему пальцем. – Плохих псов нужно наказывать. Оборотень и слова больше не успевает сказать. Суккуб подаётся к нему ближе и кладёт ладони на его щёки, глядя точно в глаза. Волчонок видит, как карие до этого глаза застилает паволокой, и чувствует, как нагреваются лежащие на его щеках ладони. Сжимая его лицо в ладонях сильнее, суккуб подаётся ещё ближе, почти сталкиваясь с оборотнем носами, и Кай вдруг чувствует, как начинает кружиться голова. Он несколько раз моргает, стараясь сфокусировать взгляд на демоне, но видит только его ухмылку. - Пожалуй, достаточно. – Хань отстраняется, убирая руки, и довольно хмыкает. – А то с трупом не интересно играть. Но твоё воспитание на этом не закончено. Всё ещё расфокусированным взглядом Кай наблюдает, как тонкие и ловкие пальцы почти незаметно для него самого цепляют цепочку на его шее, что виднеется через ворот рубашки, и вытягивают за неё висящий на его груди кулон. Секунду спустя, когда не ощущает прикосновения металла к коже, Кай вдруг приходит в себя окончательно, но слишком поздно. Суккуб соскальзывает с его колен, отходя на безопасное расстояние в другой конец класса, и крутит снятый кулон на пальце. Оборотень следит глазами за висящим на цепочке массивным кулоном в виде волчьей головы, принадлежность к клану, и начинает рычать, медленно надвигаясь на демона. - Сэхун-а, от меня теперь псиной разит. – выдыхает в этот момент Хань, разочаровано вздыхая, и делает ещё один, как кажется, незаметный шаг прочь от оборотня. – Побрякушку заберёшь у хозяйки. – бросает он, глядя на Кая и вновь усмехаясь, радуясь своему небольшому, но всё же торжеству. – Если будешь хорошим мальчиком. Кай рычит и срывается с места, в прыжке трансформируясь, но настигает только пустоту, приземляясь на лапы и удивленно оборачиваясь. От демонов и след простыл, в воздухе тает густой белый дым, оседая на полу. Поднимаясь на ноги, Кай сжимает кулаки посильнее и ставит свой стул на место, усаживаясь с Тэмином. Он придёт и заберёт своё - пусть никто в этом не сомневается! Отсутствие привычной тяжести на шее и прикосновения металла к коже приносит осязаемый дискомфорт. Кай кое-как высиживает на уроках и расхаживает по своей комнате, ожидая, пока начнётся смена Ночного класса. Соваться непосредственно к наследнику, на его территорию, туда, где, судя по словам суккуба, он найдёт своё, слишком глупо. В аудитории Ночного класса, в присутствии преподавателя или других учеников, возможно, его шансы на выживание немного повысятся, или он хотя бы продлит время своей жизни. Мысль о том, что его задирают вновь и вновь с конкретной целью вывести из себя, активно пульсирует в голове, не давая покоя. Он не удивится однажды, если поймёт, что о каждом его шаге докладывают. Кай знает и прекрасно понимает, что он отличается. Своим свободолюбием, своей жаждой справедливости. От этого он всегда выпадал из общей канвы общества, даже тёмного, даже своего, волчьего. Кто-то хвалил его за это, а кто-то ругал. А были такие, как отец, которые учили его пользоваться этим, постоянно напоминая – это твоя сила. И Кай научился пользоваться. Плевать иногда на собственную сохранность, жизнь и здоровье, но не на то, чтобы стоять на своём до конца, быть принципиальным в некоторых вещах, что никакая сила не смогла бы заставить его думать иначе. Даже сама Тьма, сама смерть! На Инфернум опускается ночь. Темнота клубится по углам, забивается в щели да лезет из всех щелей прочь. Тени на стенах оживают, принимают причудливые формы и очертания. В коридорах, кампусах, аудиториях Дневной класс сменяет Ночной. Пора. Кай бросает короткий взгляд на часы и следом выглядывает в окно, убеждаясь, что внутренний двор опустел. Он хорошенько потягивается, разминая спину, чтобы легко обратиться при надобности, и покидает комнату, уверенным шагом направляясь туда, где по всем правилам Инфернума и по правилам собственного инстинкта самосохранения он быть не должен. Крепко сжимая кулаки в карманах брюк, волчонок двигается быстро и тихо, не скрываясь, но и не сообщая намеренно о своём приходе. Он слегка чеканит шаг и старается держать спину ровно, хотя прекрасно понимает, что если не ученики Ночного класса, то собственный отец его точно по голове не погладит за такие выходки. Впереди виднеется освещённая развилка между блоками двух классов, и оборотень на мгновенье замирает, прежде чем сделать глубокий вздох и уверенно двинуться туда. Вокруг ни души, Кай задерживает ногу в воздухе всего на мгновенье, а потом делает первый шаг, а всё последующее расстояние преодолевает уже достаточно быстро, без сомнений и страха. Он ловит на себе удивлённые взгляды первого Ночного класса, когда сворачивает в длинный коридор-пенал, по обе стороны которого расположены двери в аудитории. Первогодки на перемене, Кай даже не глядит в их сторону – они не составляют проблемы, и не станут ею, даже если нападут. Дело в третьем Ночном, и точно зная, куда идти, Кай налегает на двустворчатые двери и толкает двумя руками вперёд, входя в аудиторию. Несколько десятков взглядов тут же упираются в него. Его же собственный взгляд цепляется за сидящих за первой партой суккубов, его одноклассников, стоит заметить, и Кай вдруг понимает то, чего не видел или не хотел видеть до этого, - запрет о появлении на территории Ночного класса в неположенное время распространяется только на Переменчивых. Формально или нет. Кай выходит в центр класса, чтобы видеть всех, и чтобы все видели его, и протягивает вперёд руку как раз в тот момент, когда суккубы обращают на него внимание. Он без слов даёт понять, зачем он пришёл. - Нет-нет-нет. – Хань цокает языком, вставая со своего места и направляясь к преподавательской кафедре, опираясь на неё локтём. – Я же говорил. – хмыкает он и скалится, указывая рукой куда-то вперёд. Кай следит за траекторией движения его руки и вдруг замечает свою цепочку и кулон, лежащие на краю дубовой парты. Сидя за этой самой партой, к нему оборачивается Джунмён, но Кай игнорирует его и движется в сторону своего, протягивая руку, чтобы забрать, но кулон подхватывают за тонкую цепочку, и мгновенье спустя тот уже оказывается в руках Ханя. - Кай-я! – игриво зовёт наследник, хлопая по свой коленке и указывая на суккуба и кулон в его руках. – Ну же, принеси! Оборотень рычит и делает несколько порывистых шагов к Ханю, но тот без особых усилий кидает кулон Сэхуну, который крутит цепочку вместе с подвеской на пальце и самодовольно усмехается, посматривая на волчонка. Замирая теперь уже не в центре класса, а в центре круга, Кай снова и снова дёргается за кулоном, когда тот из рук в руки легко и ловко передают один другому. Только после очередного круга волчонок замирает и вдруг понимает, что в аудитории Ночного класса стоит гогот. Он делает глубокий вздох, обращаясь к своему самообладанию, и прикрывает глаза на мгновенье, чтобы успокоиться и распахнуть их вновь карими, а не по-волчьи жёлтыми. Сейчас не время и не место, и тот факт, что с ним просто играют, не должен настолько сильно выводить его из равновесия. Но в этом весь он – эмоциональный, порывистый, живой. - Детский сад! – после очередной передачи кулона в чужие руки он вскидывает взгляд, окидывая всех участников «веселья» взглядом по очереди. – Вам сколько лет, девочки? – хмыкает он, замечая, что кулон замирает в руках Сэхуна, и тот не спешит передавать его обратно Джунмёну. – И это тот устрашающий третий Ночной класс, которым пугают на ночь первогодок Переменчивых, убеждая не ходить на чужую территорию в определённое время? – Кай хмыкает. – Вот эта кучка сопливых карапузов, которая ищет повод прикопаться, используя детские шуточки, коими даже люди, наверное, уже не пользуются. Видели бы себя со стороны! Да вас в рюши и в цирк! Боюсь, только обезьяны порасторопней окажутся. Кай язвит и колется, но его слова не приносят желаемого результата. Вернее сказать, приносят, но далеко не такой, на который он надеялся. Сэхун легко рвёт застёгнутую цепочку, выбрасывая куда-то в угол и оставляя в пальцах только кулон, и глаза Кая расширяются от удивления и испуга, когда подвеску крепко сжимают в кулаке. Такой кулон имеет каждый оборотень, его на шею ему одевают с рождения, как принадлежность к клану, к семье, к стае, и волки без него – отшельники или одиночки, больше никогда не принимаются обратно, не важно – каким образом ты лишился кулона. Твой единственный долг, как волка, – защищать стаю и любые её проявления. - Отдай его! – вдруг рычит он, и глаза снова желтеют. Кай пробегает языком по клыкам и понимает, что вся его сущность готова в любой момент принять свой истинный облик, только эти бестелесные твари попробуют что-то сделать. Кай уверенно направляется к Сэхуну с каждой секундой ускоряясь, и, прежде чем мощная волчья челюсть успевает захлопнуться на тонкой кисти, между ним и суккубом вырастает четвёртый участник конфликта, до селе не участвующий. - Верни кулон, О! – коротко просит он, и Кай делает шаг прочь, услышав знакомый голос. Исин оказывается в аудитории в самый, что ни на есть, подходящий момент, когда его подопечные уже в край разошлись. – Ночной класс занимает свои места и открывает учебники. – командует он строго. – Ученики Дневного класса ретируются к себе со скоростью света да так, чтобы их, желательно, никто из других преподавателей не поймал. Кай зыркает на суккубов, которые от чего-то с улыбкой переглядываются, и направляется прочь из класса, чувствуя на себе взгляд чужих глаз, что провожает его до самой двери. Только возвращаясь в свою комнату, он роется в шкафах в поисках чего-то, на что можно повесить кулон, и, найдя кожаный шнурок, отправляет его на шею. - Высочество. – Бэкхён щёлкает пальцами у Джунмёна перед носом и тут же уклоняется от ощутимого подзатыльника, неудачно, стоит заметить. – О чём думаешь? - Голоден. – коротко информирует Джунмён, не вдаваясь в подробности. Он сидит на собственной кровати, сложив ноги под себя, и фокусирует, наконец, взгляд на Бэкхёне, который сидит напротив. Тот едва ли не единственный, которому позволено сидеть здесь. - Требуем аудиенции короля. – зовёт с порога Лухан, когда открывает дверь и бесцеремонно входит. – Чем заняты, мои кровососущие друзья? – интересуется он, пропуская следом Сэхуна в комнату и закрывая за ним дверь. - Я лично думаю о том, когда же ты, наконец, доболтаешься, а, Хань? – хмыкает Джунмён добродушно, и суккуб вальяжно кланяется ему, расписывая реверансы. - Мы чего пришли-то. – вдруг вспоминает Сэхун, уже сидящий возле Бэкхёна. – Хань, покажи им. – довольно кивает он. - Исин пришёл не вовремя, - замечает Хань, подходя ближе. – Но это не значит, что мы ничего не успели. – он ухмыляется, и Бэкхён удивлённо вскидывает бровь – мол, вы о чём вообще? – Дело в том, что наша псинка даже не заметила пропажи. - Пропажи чего? – хмыкает Джунмён. – Конкретно и по делу. – предупреждает он, зыркая на суккуба, который любит тянуть резину и говорить загадками. - Вот этого. – Хань запускает руку в карман и вынимает оттуда что-то блестящее и совсем маленькое. Бэкхён с Джунмёном несколько мгновений вглядываются в вещицу, что суккуб держит в руках, а потом непонимающе переглядываются. – Эта прелестная штукенция была спрятана внутри кулона принадлежности к клану. – говорит Лухан и вручает вещицу Джунмёну, когда тот молча протягивает за ней руку. Джунмён принимает, чувствуя прохладу металла, встаёт с кровати, чтобы рассмотреть получше в свете включённой настольной лампы, и раскрывает ладонь. Это оказывается небольшой овальный кулон размером со среднюю монету с гравировкой, и Джунмён на мгновенье зажмуривается, сжимая руку и снова разжимая, чтобы вновь взглянуть. Он прикасается кончиками пальцев другой руки к гравировке, чувствуя ровные края выгравированных на металле букв, и протягивает в зажатой руке кулон обратно Ханю. - Вернуть. – коротко приказывает, не поворачиваясь в его сторону. - Но… - суккуб пытается возразить. - Вернуть! Солнце появляется из-за гор так, словно выбирается из них, как из-под одеяла, лениво, нехотя и медленно. Рассеивает туман над видимыми верхушками, плавит снега, греет камень, застилает скалы золотом, уничтожая серые тени ночи. Величественные и вековые Альпы меняют оттенки с чёрных на светло-серые, с серых на белые, с синих на голубые и даже на зелёные. Солнце пробирается между деревьев, устилая своим светом горные долины и путаясь между елей. Джунмён прячется в тени редких скал у подножья Альп, сидя на срубленной давно сосне и наблюдая. Обминая его убежище, свет устилает пространство перед ним жидким золотом и убегает далеко вперёд, освещая лес. Небо ясно-синее, и эта синева отражается в лесном озере, делая его воды ясными и притягательными. Вампир протягивает руку вперёд, и та, избегая тени, оказывается на свету. В лучах солнца и так бледная кожа кажется ещё белее, и Джунмён рассматривает свою руку несколько мгновений, крутя ею и ощущая лёгкое тепло. Ледяная доселе кожа немного теплеет. Тепло хотя и раннее, но уже по-весеннему особенное, приближенное к лету особенно сильно, приятно ощущается на коже. Но долго держать руку на солнце Джунмён не рискует, первые несколько мгновений нормально, но вскоре приходит дискомфорт, и руку приходится спрятать обратно в тень. Вампир устраивается поудобнее и подпирает щёку ладонью. Вечные и устрашающие Альпы возвышаются над лесом, и Джунмён думает о том, сколько и скольких они видели. Какие эпохи пережили, какие сражения застали, каких беглецов скрывали в своих ущельях и пещерах. Вечные и бесконечно одинокие, объятые ветрами, укутанные в снега и леса, обнимаемые солнцем каждое утро, как то просыпается, но всё так же бесконечно одинокие и холодные. Временное пристанище, дом или тюрьма. Ловушка, палач или спаситель. Но всё такие же одинокие. Как и он. Шестая сотня его времяпровождения здесь подбегает к своей середине, а значительные, действительно ценные воспоминания можно пересчитать на пальцах, разбудив их в памяти совсем осторожно, чтобы не спугнуть, боясь, что те, слишком старые и размытые, исчезнут облаком дыма, растворятся и не оставят о себе и крох моментов. Моментов, которые уже не вернуть. Джунмён смотрит на свои ладони, рассматривая их, и жалеет о том, что они не меняют своего вида, как у стариков-людей, вот уже много лет, столетий. Руки тех, жилистые и морщинистые, могут поведать истории их жизни: мозоли могут рассказать об их профессии, шрамы – об их детстве, а цвет кожи – о месте проживания, а тонкие и толстые, прерывистые и извилистые линии – о жизненных трудностях, взлётах и падениях. Вампир смотрит на свои руки и думает, что же могут поведать они, что помнят? Прикосновения к бархату тёплой человеческой кожи, едва ощутимый порох на кончиках пальцев после выстрела, грубую ткань военных мундиров, хлопок белых простыней, вязкую горячую кровь, прохладу стеклянного бокала. Он видел, как сменяли друг друга эпохи, исчезали и образовывались государства, а люди, люди оставались прежними. И Тьма росла подле и возле них, пуская корни в их сердца, но, сколько бы Джунмён не смотрел – было в этой человеческой слабости и что-то завораживающе прекрасное. Тонкие запястья, хрупкие кости, лёгкие фигуры, нежная кожа - и давно не бьющееся сердце, проклятое самими Переменчивыми с начала веков, мечтало в такие моменты биться, срываться в дикий, неистовый, неугомонный ритм, сплетаясь с негасимым желанием обладать. Человек, жертва – всегда является пищей; охотник, пленённый живым блеском на дне человеческих глаз – сам становился жертвой. Джунмён переворачивает руки ладонями вниз и глядит на свои ногти и длинные тонкие пальцы, сжимая и разжимая ладони в кулаки. Скольких эти руки убили и скольких ещё убьют? Когда тебе переваливает за первую сотню, а потом за вторую и за третью, ты начинаешь измерять жизнь не годами, а чужими отобранными жизнями. Джунмён сбился со счёта. Он такой, какой есть. Он такой, и вся его тёмная сущность регулярно требует крови, убийства, насилия, жестокости. Именно по этим факторам судит его общество, в котором он находится, и чьи бразды правления готовится принять в свои руки вот уже около полувека. На деле, иногда вампиру кажется, что он бы променял всё это на возможность стать человеком и умереть человеческой смертью, оставляя позади свою сущность и животные инстинкты самосохранения, которые срабатывают раньше его мыслей о том, что он устал и хочет покоя. Покоя впервые за более чем шесть сотен лет, семь тысяч двести месяцев и двести шестнадцать тысяч дней. Стараясь контактировать с солнцем по минимуму, Джунмён встаёт, потянувшись, и устремляется через лес вперёд, обратно в Инфернум. Редкие солнечные лучи, что пробиваются сквозь пушистые высокие ели, путаются в волосах и золотят кожу. Вампир запускает пальцы в волосы, ероша их, и зачёсывает чёлку, ускоряясь. Когда он оказывается на территории школы, прячась от солнца под козырьком основного здания Инфернума, движется вдоль школьного двора, то замечает впереди, у лавочек, Ханя и Сэхуна, а ещё Кая. Оборотень глядит на них зло, едва ли не испепеляя взглядом, сжимает кулаки и порывается избить обоих или даже разорвать на куски, если в случае с духами это, конечно, возможно. Джунмён безмолвно замирает в тени здания, опираясь плечом о колонну и сложив руки на груди. Хань дразнит волчонка сжимаемым в пальцах кулоном, мельтеша им перед его носом, и убирает руку подальше, когда Кай тянется за ним. Вампиру отсюда видна толстая цепочка на его шее и топорщащийся под футболкой массивный кулон принадлежности к стае. В итоге, конечно, Хань возвращает, ибо ему приказано это сделать, и они с Сэхуном демонстративно уходят, а сам волчонок поспешно усаживается на ближайшую лавочку, вынимает кулон из-под одежды, раскрывает его словно камею, внутри которой помещают фотографию, и прячет туда небольшой с гравировкой, предварительно погладив буквы большим пальцем. Когда Кай, наконец, замечает «слежку», наблюдатель быстро исчезает со своего места. Если бы Бэкхён был дикой кошкой, он бы наверняка сейчас прижался к земле максимально близко и замер, навострив уши и прислушиваясь к окружающей среде. Вместо этого он легко перепрыгивает через сваленные у леса колонны давно срубленных деревьев, служащие теперь местом отдыха учеников Инфернума, и направляется в чащу. Живот бурчал бы, если бы мог, и вампир принюхивается к воздуху, выискивая добычу на нюх. Где-то впереди, за несколько километров пахнет третьей положительной, и Бэкхён едва не подпрыгивает от восторга, беря курс на восток, откуда исходит манящий аромат. Вампир бегом преодолевает лесок, оказываясь на поляне, и замирает, вновь принюхиваясь, чтобы скоординировать свой маршрут, когда понимает, что здесь он больше не один. В темноте вспыхивают две пары золотисто-жёлтых глаз, и Бэкхён понимает, что справится с двумя легко и просто, одной рукой, буквально, и занимает удобную для неожиданной атаки позу. Но вслед за ними, теперь уже где-то справа загорается ещё столько же глаз, и, оборачиваясь, Бэкхён находит ещё четверых. В итоге – восемь. Теперь-то проблемы приобретают больший масштаб. Бэкхён расслабляется, мысленно давая себе пощёчину, чтобы собраться и что-то придумать и ещё раз окидывает окруживших его оборотней взглядом. Не отобьётся, но если ринется прочь – смогут ли они его догнать? - Мальчики, - начинает он. – Мы же цивилизованные создания, неужели, не сможем договориться? – интересуется он, глядя на каждого оборотня по очереди, встречаясь с золотистыми взглядами своим алым. – Вы прекрасно знаете, что мной одним вы не наелись бы, даже будь я человеком. – вампир разводит руками. – К тому же, стоит так же заметить, что и поиздеваться вдоволь у вас не выйдет, ибо внутри я такой же, как и снаружи – холодный, твёрдый и бледный, словно сама смерть. Да и… - оборотни сужают круг и вдруг начинают рычать. Бэкхён понимает, что плохи дела. – Видимо, не сможем. – делает он вывод, понимая, что слова не помогут, и его алые глаза тухнут, сменяясь карими. Один из волков, самый крупный уверенно движется к нему, сокращая расстояние между ними, и прижимается к земле. Вампир понимает, что он готовится к прыжку и поспешно оборачивается через плечо, ища пути отступления, и на мгновенье даже зажмуривается, когда крепкое волчье тело совершает красивый грациозный прыжок, прежде чем Бэкхён успевает понять, что происходит. Оборотень промахивается, заваливаясь на бок, и вдруг начинает истошно выть. Открывая глаза, Бэкхён понимает, что серебристо-серая шесть горит ярым пламенем. Животное катается по земле, пытаясь потушить, и только когда приобретает человеческий вид, огонь прекращается. Следом загорается ещё один, и ещё, и Бэкхён вдруг берётся хохотать, наблюдая, как волки, ещё совсем юные, младшего его самого, разбегаются прочь. В воздухе стоит запах палёной шерсти. Когда оборотни сбегают прочь в лес, вампир делает глубокий вздох, чтобы успокоиться и перестать смеяться и ожидает, пока его спаситель спрыгнет с широкой ветки стоящего чуть поодаль дуба и подойдёт ближе. - Спасибо. – благодарит он коротко, когда дух огня, имея за земную оболочку высокого, кудрявого рыжего юношу, вырастает напротив. Бэкхён окидывает его взглядом с ног до головы и уходит прочь из леса обратно в школу, больше не оборачиваясь. Он возвращается в свою комнату, закрывает за собой дверь и прижимается к ней спиной, прикрывая глаза и стараясь отдышаться. - Ты зачем туда ходил? – интересуется Джунмён, сидя перед ним на стуле. – Зачем, если вернулся голодным? - Я ходил в роли предполагаемой закуски на вечеринке оборотней. – отвечает Бэкхён, падая на свою кровать. - Вижу, попал в самый разгар веселья. – кивает наследник, окидывая его взглядом, и Бэкхён коротко соглашается. Сообщение о том, что отец в городе, застаёт Кая врасплох. Он несколько мгновений вглядывается в экран телефона, прежде чем понимает, в каком городе, и что от него хотят. Получая от учителей разрешение на выход в город, за лес, далеко за пределы территории школы, Кай устремляется туда бегом, не жалея лап и применяя всю свою силу и скорость. Когда впереди виднеется город, он поднимается на ноги, поправляя на себе одежду, и сворачивает на одну из улиц из леса. Отец ждёт его в небольшой кофейне за крайним столиком у окна. Волчонок видит его с улицы, входит, усаживаясь напротив, и, прежде чем отец успеет поздороваться, выдыхает: - Почему ты сразу не сказал мне, что я должен убить наследника?