Alea iacta est

- Почему ты сразу не сказал мне, что я должен убить наследника? - Кай-я… - Нет! – волчонок закипает, отстраняясь и не давая отцу накрыть его ладонь, лежащую на столе, своей. – Ты снабдил меня самой необходимой информаций: сказал, что я должен буду наблюдать за объектом, изучить его слабые места и в итоге убить. Ты сказал, что я сам узнаю его. Но ты забыл уточнить одну маленькую деталь о том, что мой объект – это наследник. Что ему больше шести сотен лет, и каждая тварь дрожащая в Инфернуме трясётся над ним так, словно он - не древний вампир, а хрупкий человек, что в тот момент, как мне, прилагая все мои усилия и способности, удалось оставить лишь едва заметную ссадину на его щеке, он без особых усилий оставил на моём лице три глубоких пореза. К тому же, - Кай глубоко вздыхает, пытаясь совладать с собой. - Ты считаешь, это так просто – убить наследника тёмного мира, не поплатившись при этом жизнью? Или ты… - Кай вдруг замолкает, уставившись на отца. – Я понял. – кивает он, отвечая на немой взгляд. – Это и предполагалось изначально. – вдруг доходит до него. – Ты поэтому и не сказал сразу. - Кай, послушай, что я скажу сейчас. – крепкая отцовская рука цепляется за цепочку на его шее, вытягивает кулон и сжимая его, тянет Кая на себя, сокращая расстояние между ними. – С момента твоего рождения тебя готовили к этому дню. – начинает взрослый оборотень и Кай неотрывно глядит ему в глаза, впитывая правду. – Тебя не воспитывали по законам стаи и клана, тебя не учили правилам жизни и взаимодействия Переменчивых и двух других кланов Детей ночи. Ты жил и рос так, как тебе того хотелось, делал, что тебе хочется, ходил, где хочется, убивал, кого хочется. Я воспитал в тебе такое свободолюбие, чтобы любая мысль о том, что тебя могут посадить на цепь, вызывала в тебе отвращения и ярость. Ты отличался. Всегда. И собственное общество, частью которого ты был, придирками, замечаниями, обидами воспитало в тебе того, кем ты являешься сейчас. – отец тянет за кулон, и они сталкиваются лбами, продолжая глядеть друг в другу в глаза. – Никто из них не имеет той силы, что имеешь ты. Никто из них не имеет твоей ловкости, твоего ума и острого языка. Никто. Даже я. Именно поэтому я не сказал, кто был объектом. – отец отпускает цепочку и Кай отстраняется. – Потому что я знаю тебя, ты справишься, в независимости от того, кто это будет. Ради всех нас. Для того, чтобы покончить с этим варварством и рабским режимом. И что ещё я хочу тебе сказать, - отец делает паузу. – Ты – один из немногих, живущих сейчас, кому удалось вообще нанести ему хотя бы минимальное увечье. - Это должно было меня подбодрить? – Кай хмыкает и улыбается в ответ, когда и отец улыбается ему. – Он слишком холодный и надменный. Постоянно в окружении свиты. Ведёт себя порой как идиоты, которые его окружают, хотя сам идиотом не кажется. Разговаривает лениво и мало, так, словно все ему что-то должны, и выглядит, словно худая, хрупкая, белая тень, хотя и хрупкость эта обманчива. Бросается глупыми шутками и кажется совершенно ни в чём не заинтересованным. – Кай откидывается на спинку своего стула. – И с уверенностью могу тебе сказать: нет у него слабых мест. – волчонок фыркает. – Ну нет их просто! Он даже к своему ближайшему окружению относится так, что если кого-то из них при возможности на куски порвут на его глазах, он и бровью не поведёт, развернётся и уйдёт прочь. - Милый мой, запомни одну простую вещь, - отец вновь подаётся к нему и Кай видит, как до этого карие глаза слегка золотеют, и подаётся навстречу. – Слабые места есть у всех. Даже у самых холодных, сильных, равнодушных или могущественных. Вспомни – Кровопийцы в обмен на власть прокляты Переменчивыми душою человеческой, а это значит, что они могут испытывать человеческие чувства. А чувства, мальчик мой, это слабость. Огромная слабость. Нужно просто понять, на ком эта слабость для него сходится. – отец загадочно улыбается, обнажая в улыбке клыки и Кай вздыхает. Звучит так просто, а на деле, конечно, всё намного сложнее. – В школе у тебя есть помощник. – продолжает отец. – Я не могу сказать тебе сейчас, кто это, но он проявит себя в тот момент, когда особенно сильно будет тебе нужен. Полагайся на то, что ты не один и уверенно иди к своей цели. – отец встаёт и Кай схватывается следом, делая короткий шаг навстречу и прижимаясь к отцовской груди. – Держи уши востро. – взрослый оборотень улыбается ему, поглядывая сверху низ, а потом целует в лоб на прощание и поспешно выходит. Кай провожает его взглядом до того момента, пока высокая фигура не теряется в толпе, и решает вернуться в школу. - Мешать старшим ужинать – правила дурного тона. – Джунмён без особых усилий скручивает волку шею, отбрасывая в сторону, и волчье тело становится человеческим. Вампир бросает короткий взгляд на мёртвого оборотня и поднимается, направляясь к тому месту, где оставил ужин, но ужин уже остыл, и большая часть крови пропитала человеческую одежду, кожу, и следом землю, в которую ушла. – Проклятье. – шипит вампир, отворачиваясь. – Иногда мне кажется, все наши договорённости с Переменчивыми оборотням до одного места. – выдыхает он. - Это не так, Джунмён. – из темноты выступает Исин, переминаясь с ноги на ногу. – Зачем убил мальчишку? Он всего лишь волчонок, ему едва пошла вторая сотня. - Это мои проблемы? – Джунмён вскидывает бровь, зыркая на одного из своих учителей. – Если они у вас – невоспитанное отродьё, я тут явно не помощник. Всё что могу – это преподнести урок, а воспитывать, учитель Чжан, - Джунмён с наигранным почтением произносит слова. – Это ваши обязанности. Так что и смерть мохнатого так же на вашей совести. - Переменчивые прокляли вас, Кровопийц, душой людскою, чтобы ослабить, а вы свои души продали Тьме. – Исин вздыхает. Джунмён наблюдает, как он приседает возле мальчишки, переворачивая его на спину, и закрывает ему глаза, убирая волосы с лица. - Тьма взяла их без торга, добровольно. – отвечает наследник. – А мы не сопротивлялись. В итоге, обменяли мы вашу слабость на качества более полезные. В конце концов, во главе нашего общества именно Кровопийцы по этой самой причине, Исин. - Имей уважение. – Исин не повышает голоса, но тот становится более требовательным. - А ты его ко мне проявляешь? – Джунмён усмехается, складывая руки на груди и опираясь о рядом растущее дерево. - Я знал тебя другим. – оборотень поднимается, оставляя мальчишку лежать. - Ты меня не знал, и не знаешь. – вампир кивает. – А та иллюзия, что ты себя придумал – не больше, чем просто иллюзия. - Ты был более благородным. – Исин слегка хмурится. - Я убийца. – коротко отрезает Джунмён, зыркая на оборотня. – Чудовище. И всегда таким был. И тот факт, что количество наших сотен равно, и что за эти шесть веков мы не единожды пересекались, будучи каждый на своей стороне, ещё не даёт тебе права говорить, каким я был, и утверждать, что знаешь меня. Не забывай, кто я. – Исин на мгновенье вздрагивает от неожиданности, когда алые глаза мелькают совсем близко и уже через мгновенье остаётся на поляне один. - Да уж. – выдыхает Бэкхён, сжимая в ладони тонкую человеческую шею, и легко передавая Джунмёну. Тот без усилий подхватывает человека, откидывая его голову себе на плечо, и пронзает клыками сонную артерию, делая жадные глотки. - Распоясались оборотни. – сытый и довольный, подытоживает он, отбрасывая в сторону обескровленный труп. - Они всегда такими были. – хмыкает Бэкхён, рассматривая Джунмёна. - Не всегда. – наследник отрицательно качает головой, прислушиваясь к шагам Исина в несколько километров от них. – Не всегда. Раньше они были куда более жестокими и использовали радикальные методы для решения своих проблем. – Джунмён вытирает уголочки губ и хлопает себя по животу. – А сейчас они просто трусливые, невоспитанные твари. – Джунмён прекращает прислушиваться, и бросает взгляд на Бэкхёна в ответ. – Кого сточил? – усмехается он и Бэкхён с такой же улыбкой кивает куда-то за свою спину, где Джунмён находит взглядом ещё одно обескровленное тело. - Надо бы за собой прибраться. – Бэкхён оборачивается через плечо. - Зачем? – Джунмён хмыкает. – Волки – санитары леса, вот пусть и работают. – он приобнимает Бэкхёна за плечи и ведёт за собой в сторону школы. Бэкхён делает в голове очередную пометку о том, что сытый Джунмён – равен Джунмёну в хорошем настроении. Небо сереет и скоро рассвет, а это значит, что есть ещё три-четыре запасных часа, когда совершенно никто не посмеет нарушить его покой. Джунмён утопает в мягкости свой подушки и думает о том, что чудовищем он был всегда, разница только в том, что раньше это чудовище было сосредоточенно совершенно на других вещах в сравнении с тем, на каких он сосредоточен сейчас. Времена меняются. - Высочество. – время пролетает неумолимо быстро. Бэкхён опускается рядом на край его кровати и вынимает из уха капельку наушника. Джунмён открывает глаза и первое, что видит перед собой, запястье Бэкхёна и часы на нём. - Утренний обход? – без интереса интересуется он, садясь, и Бэкхён уходит в свой угол, роясь в шкафу в поисках одежды. - Как обычно. – соглашаются из противоположной стороны комнаты. - Тошнит от всего этого. – замечает Джунмён, застёгивая на себе рубашку. - Высочество, ты мне каждое утро об этом напоминаешь. – Бэкхён осторожно улыбается. – Но ничего не поделаем с этим, ты же знаешь. – он пожимает плечами, когда Джунмён глядит на него. – Чем хочешь заняться сегодня? Джунмён потягивает и усмехается. - Кого-нибудь убить. – выдыхает коротко. - Человека? – уточняет Бэкхён на всякий случай. – Я думал, что ты сыт. - Вампира. – уточняет Джунмён и видит, как Бэкхён напрягается. – Тебя. – выдыхает он следом и взрывается хохотом, когда Бэкхён пугается на мгновенье, а потом понимает, что это, как обычно, шутка. - Тогда, может быть волка? – предлагает он, вырастая рядом. - Может быть. – Джунмён кивает, застёгивая на своём запястье браслет часов и поглядывая на циферблат. – Время. Полуденный, залитый солнцем Инфернум хотя и не предоставляет вампирам комфорта во всех его смыслах из-за солнца, но выглядит неимоверным. Серый камень старого строго готического здания в свете солнечных лучей сияет и греется. Инфернум становится живым, наполненным голосами, смехом, шумом и суетой, Инфернум превращается в школу в том понимании слова «школа», что даже те кровожадные чудовища, обитающие в его стенах, ведут и чувствуют себя в той человеческой школьной обстановке так, когда кроме того, что происходит вокруг, их больше ничего не интересует. Дети ночи днём и в тёмное времени суток – это совершенно отличающиеся от себя самих существа. Каждый из них разными путями рождается, обращается и умирает, но в Инфернуме все они по человеческим меркам – молодёжь, включая преподавателей и администрацию. Возраст каждого здесь колеблется в зависимости от класса от едва сотни лет и до четырёхсот. Иногда, идя по коридору и наблюдая за учениками Инфернума, Джунмёну кажется, что все они – злые и не очень, кровожадные, жестокие и наоборот более мягкие – справились бы на УРА! с ролью человека. Что человеком быть сложно и просто одновременно, что человек – высший вид на земле, и что выше человека только они – Дети ночи. У них своя манера общения – для них не все старшие достойны уважения; они обсуждают не последние показы мод в мировых столицах, а разнообразные группы крови, негативные человеческие эмоции и органы на вкус. Большинство из них не меняет вида своей одежды с изменением сезонов природы; с собой они носят не пластиковые бутылки Колы или Спрайта, а медицинские пакеты крови; и в школьной столовой их кормят далеко не жаренной картошкой и салатом. Точно нет. Определённо. Им плевать на человеческие принципы гуманизма и толерантности; на правильное и неправильное поведение, позитивные и негативные качества характеров; им плевать на человеческие нравы, настроения да их перемены; чхать на человеческие запреты и предостережения. И они свободны. Они будут жить вечно. Нет. Пожалуй, с человеческой ролью они бы не справились, разве что только внешне, и то не все. Дети ночи слишком красивы для людской расы. Они – словно идеальное оружие для убийства. Оружие для убийства людей. Иногда Джунмёну нравится то, что он видит. Иногда Джунмёну нравится осознавать, что он является частью этого общества. Осознавать, что он совсем скоро станет главой этого общества. Осталось всего-то несколько испытаний перед коронацией. Из высоких окон, подоконники которых обустроенные для отдыха, сквозь стекла или витражи, бьёт солнечный свет. Стена напротив оказывается в тени, и вампиры пользуются этим. Всё-таки Инфернум был построен с конкретной целью, чтобы быть комфортным местом обитания для всех Детей ночи. В коридорах в такое время толпятся ученики и Дневного, и Ночного младших, средних и старших классов. Кто-то даже не смотрит в его сторону, кто-то просто отходит в сторону, кто-то, в особенности свои – вампиры, кивает или даже кланяются. В такие моменты Джунмён вспоминает богатые королевские приёмы, когда Милорд живым коридором продвигается по залу и каждый из гостей по мере их приближения приседает в реверансе или кланяется. Ему не всегда нравится чувствовать себя тем самым Милордом на королевском приёме, но от этого не убежать, и не скрыться. Времена, когда он мог жить ради себя, давно прошли, и пришло время, как в старых добрых сказках о рыцарях – «верой и правдой» послужить «своему народу». Ученики Инфернума заняты преимущественно своими делами, и кроме приветствия, никто из них больше не награждает его вниманием, но Джунмёну больше и не надо. Он любит наблюдать сам, чем быть предметом наблюдения. Они с Бэкхёном негромко переговариваются и понимающе переглядываются, пока идут по коридору и почти у поворота, ведущего в учебную часть Инфернума, на обустроенном подоконнике с толстой потрёпанной книгой Джунмён замечает Кая. Тот сидит не совсем обычно, как для человека – но вполне себе, как для Дитя ночи. С ногами на мягком сидении подоконника, обутый, согнув одну ногу в колене и прижав груди, а пятку другой, босую, снятый кроссовок стоит внизу рядом, водрузив на колено первой. Книга располагается на голени второй ноги, и он придерживает её рукой, почти прячась и за ногой, и за книгой. Волчонок сидит один, спрятавшись от мира и не обращая ни на кого внимания, увлечённо пырит в книгу. И когда уже проходят мимо, Джунмён всё же оборачивается, чтобы взглянуть ещё раз. Оборотень, чувствуя, что на него смотрят, поднимает глаза в этот самый момент, да их взгляды встречаются, без слов желая друг другу «здоровья» и «процветания». - Думаешь, Исин что-то предпримет из-за убитого в лесу волка? – Бэкхён откидывается на спинку стула, довольный и спокойный, и обхватывает губами трубочки пластикового стакана, что держит в руках. В стакане обычный лимонад со льдом, что в такую жару не навредит. Джунмён глядит куда-то сквозь него первые несколько мгновений и только тогда фокусирует взгляд, когда Бэкхён зовёт привычным «Высочество» и щёлкает тонкими пальцами перед его носом. - Думаю, нет. – отзывается он, поглядывая на Бэкхёновский стакан. – Ему нет резона. Это произошло в лесу, и волчонок сам виноват. Не зачем было вмешиваться. – Джунмён пожимает плечами. – К тому же, кто он такой, чтобы ещё что-то предпринимать? – Джунмён хмыкает и Бэкхён улыбается. - Высочество, ты же знаешь, что я люблю, когда ты такой, да? – интересуется он с хитринкой в глазах и Джунмён отвечает таким же взглядом. - Знаю, поэтому, дуй. – Джунмён под столом пинает стул Бэкхёна так, что тот едва не падает, и чтобы не оказаться параллельно земле, ему приходится встать. Бэкхён наиграно зло зыркает на наследника, не оставляя своего стакана, да идёт в очередь кафетерия, в котором они находятся. Пока стоит в очереди, Бэкхён попивает свой лимонад и поглядывает на большие окна кафетерия, сквозь которые помещение, большая его часть, залито солнечном светом. Свободной рукой он пропускает чёлку сквозь пальцы, чтобы не спадала на глаза и несколько мгновений наблюдает за Джунмёном, который, вальяжно усевшись на стуле, спокойно смотрит по сторонам. В такие моменты Бэкхён понимает, что вампир, который только что послал его в очередь, едва не уронив, хотя и намного выше его в плане статуса, хотя и намного старше, опытнее и мудрее – но всё же друг. Бэкхён знает, что он никогда не скажет ему об этом, и что у него свои способы проявления привязанности, но этого достаточно. Засмотревшись на красивый профиль и белизну кожи наследника, Бэкхён не замечает ничего и никого вокруг, только продвигаясь в очереди, поэтому негромко ойкает, когда лимонад в его стакане вдруг становится с ледяного кипяще горячим. Выпуская трубочку из губ и обжёгши язык, Бэкхён тут же ставит горячий стакан на ленту для подносов справа от него, и мгновенно скалится, позволяя глазами заалеть, когда оглядывается в поисках шутника. На такие фокусы на расстоянии способны только демоны. - Это непроизвольно вышло. – находя впереди себя в очереди рыжего, который на прошлой неделе спас его от оборотней, Бэкхён удивляется. Удивляется, но ничего не отвечает, проверяя, остыл ли его стакан, но тот остаётся таким же горячим, и Бэкхён оставляет его в сторону. – Я думал, что услышу «спасибо». - Я тебя уже благодарил. – не хотя, сквозь зубы отвечает вампир, глядя куда-то вперёд и делая вид, что не замечает рыжего. – Так что отвали, демон. - Я не демон, я элементаль. – уточняет рыжий, поворачиваясь к нему лицом полноценно. Бэкхён фыркает и попросту обходит его в очереди, занимая место перед ним. Он заказывает лимонад и предупреждающе зыркает за плечо, давая понять таким образом, что если со стаканом в его руке что-то случиться, рыжему несдобровать. Забирая заказ, Бэкхён направляется за свой столик, поставив перед Джунмёном стакан, и принимается что-то выспрашивать, только бы отвлечь наследника от того, что он, возможно, видел, как Бэкхён разговаривал с рыжим. Элементаль снова попадается на глаза через несколько минут, он проходит мимо их столика, не так, чтобы особо близко, но не заметить его сложно, и несёт в руках два стакана лимонада, из одного, как видит вампир, пьёт, а другой, уже через мгновенье, оказывается лететь в его сторону, словно в замедленной съёмке. Но вместо того, чтобы поймать, Бэкхён наклоняется вперёд, к столу, и стакан пролетает за его спиной и, к счастью, лопается о соседний столик. Повисает тишина. - И корми вас после этого. – хмыкает Джунмён добродушно и кафетерий подхватывает смехом. Бэкхён прячет вздох облегчения и закрывается рукой, когда рыжий занимает свой столик с другой стороны от них, и вампир чувствует на себе его взгляд. - Совсем отбитая саламандра. – ругается он сквозь зубы и с ужасом понимает, что всё внимание Джунмёна обращено на него. - Что? – интересуется он и Бэкхён второй раз за последние несколько мгновений с облегчением выдыхает, Джунмён действительно не услышал. Он отрицательно качает головой, улыбаясь, мол ничего, и вновь берётся заводить разговор. Сегодня явно не его день, а элементаль своё ещё получит. До первого урока ещё пятнадцать минут и пока Джунмён, к счастью, у директора школы, исчезновение Бэкхёна остаётся незамеченным. Он видит элементаля во внутреннем дворе школы, на лавке, о его присутствии говорит горящая вокруг лавки, на которой он сидит, трава. Бэкхён стремится на улицу, чтобы сделать предупреждение, пока тот не исчез, и едва углядев его, в мгновенье преодолевает расстояние между ними, рывком поднимает рыжего с лавки, и так же быстро преодолевает расстояние уже с ним к ближайшей стене, вцепляясь ладонью в его шею, толкая к стене и крепко прижимая к ней, плевав, на то, что проигрывает в росте, ни никак не в силе. - Ты хоть представляешь, что бы с тобой было, если бы ты промазал, и стакан полетел на десять градусов правее? – шипит он недовольно. - Что-то в лесу, с оборотнями ты не был такой решительный. – хрипит элементаль, цепляясь за руку, что крепко сжимает горло, лишая возможности нормально дышать. – И ты что, волнуешься? – демон усмехается и Бэкхён рычит, сжимая руку сильнее. Его глаза алеют и светятся в относительной темноте внутреннего двора школы. - Спасибо. – выдыхает вампир. – Что спас меня в лесу. - Но ты меня душишь. – кое-как выговаривает рыжий. - Это за твою выходку. Испортил мой стакан лимонада и решил компенсировать? Думал, я поймаю? Думал, выберу благодарность тебе чести быть приближённым к наследнику больше, чем кто бы то ни был? – Бэкхён усмехается, обнажая клыки. – Ты зазнался, саламандра. Я поблагодарил тебя ещё тогда. Не приближайся ко мне больше и не… - Бэкхён не успевает договорить предложения до конца. Правая рука, сжимающая горло рыжего, вдруг начинает пылать. И Бэкхён тут же одёргивает её, с мгновенье удивлённо глядя, а потом срываясь на рык, а следом и на вскрик. Он отшатывается, падая на колени на траву и сжимая ладонь между коленок. Одежда не страдает и пламя утихает так же неожиданно, как и появилось. Но верное ощущение того, что кожа и плоть горели – не проходит. Сжимая зубы и лёжа на земле, Бэкхён на мгновенье зажмуривается. - Ты меня вынудил. – рыжий вырастает над ним, протягивая руку, чтобы помочь подняться. – Я – Чанёль. Бэкхён берёт себя в руки, сам поднимается, пряча пожжённую ладонь за спину и, не проронив больше ни слова, уходит. До того, как начнутся уроки и прежде, чем Джунмён увидит и узнает, положение вещей нужно исправить. Голова гудит и раскалывается, под кожей зудит в прямом смысле этого слова, кости выламывает, как при лихорадке, и Хань колотит ногами и руками по кровати, злясь на свою глупость, недальновидность и за то, что рыбка соскочила с крючка, едва успев зацепиться. От чего-то в последнее время на охоту уходит особенно много сил, да именно по этой причине, поймать полноценно, окончательно тоже выходит не всегда. Голод сжигает горячими волнами вожделения и похоти изнутри. Хань напрягается, вытягивается, словно струна, так, что мышцы каменеют от судороги, но это вовсе не приносит боли. Он крепко сжимает кулаки и зажмуривается. От дикого голода его всегда спасало другое дело, и всё, что может ему сейчас помочь – это простое отвлечение. На что угодно. Поднимаясь на ноги одним лёгким движением, суккуб измеряет комнату шагами вдоль, поперёк и по диагонали, да чувствует, как покалывает на кончиках пальцев. Пеших прогулок по периметру комнаты, видимо, не достаточно. Лухан трёт виски, присаживаясь на край стола, и наклоняется вперёд, сгибаясь пополам и упираясь локтями в свои колени. Он думает о том, что на дворе ночь, что в его блоке Дневного класса спокойно, что в комнате тихо, и что он в ней один. Но где же Сэхун? Устилая пол серым дымом, суккуб беззвучно исчезает из комнаты, концентрируясь на образе младшего. А Сэхуну сегодня повезло гораздо больше, чем ему самому. Хань оказывается в лесном деревянном домике из сруба, которых здесь, в Швейцарских Альпах натыкано через каждые двадцать метров в горных базах отдыха. Домик небольшой, но уютный, вместо настоящего зажжённого камина, который на лето заколочен, свет в комнате исходит от искусственного. На большой кровати в груде простыней и пледов в виде шкур животных сплетаются воедино два тела. Кожа Сэхуна цвета слоновой кости в свете лже-камина отдаёт бронзой и рыжим. Каштановая чёлка спадает на лоб, мокрая от пота. Сэхун колесом выгибается на кровати, цепляясь тонкими пальцами за плечи своей жертвы, которая самозабвенно его целует. Лухан узнаёт его развратную натуру в деталях: в том, как он впивается ногтями в кожу чужой спины и плеч; в том, как поджимает пальцы на ногах от удовольствия; в том, как мягко, едва слышно стонет; в том, как прогибается в спине, подставляясь под поцелуи. Как кусает губы, закатывает глаза, как прижимает жертву ближе к себе, стараясь наладить глубокий контакт для того, чтобы насыщение было максимальным. Его бархатная кожа покрывается заметными мурашками, а следом и капельками пота, он сводит и разводит колени вновь и вновь, поддаваясь крепким рукам, которые держат, откидывается на подушку и редко улыбается, открывая глаза и на несколько коротких мгновений встречаясь с жертвой взглядом. И тут-то до Лухана доходит! Он, как суккуб, как демон страсти, как тот, кто по сути может соблазнять и женщин, и мужчин, всегда берёт своё, всегда преобладает, контролируя ситуацию, ибо охотник - именно он. Сэхун же наоборот. Сэхун доверяется, он отдаётся, предлагает себя, и пока молча наблюдает, уверенный в том, что Сэхун знает, словно он тут, Хань задаётся вопросом - а зачем? Человек, мужчина, который снова и снова буквально вдалбливает Сэхуна в кровать, сам срывается на стоны и дрожь, от чего Хань делает шаг вперёд. Развязка близка. Жертва Сэхуна делает ещё несколько толчков вздрагивает всем телом, протяжно, в унисон с младшим суккубом стонет, и прежде, чем всё успевает закончится, в самый разгар веселья, на пике оргазма, Сэхун слегка приподнимается, берёт лицо жертвы в своих руки и целует в губы. Мужчина поддаётся на встречу, но уже через мгновенье вздрагивает, вцепляясь в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но Сэхун держит крепко. Держит, не давая отстраниться, желая испить каждую каплю собранной, заслуженной им человеческой энергии, души, и распахивает глаза. Они с Ханем встречаются взглядами, и Сэхун продолжает настойчиво тянуть энергию, долгие мучительные и одновременно сладкие мгновения, прежде чем жертва на начинает приобретать очертания скелета, буквально высушиваясь. Испивая всё до капли, Сэхун отбрасывает труп в сторону, прочь с кровати, и садится, от чего простыни сбиваются на бёдрах. Он смотрит в упор на старшего суккубу и усмехается. - Завидуешь? – выдыхает нагло, довольно улыбаясь. - Честно? – Хань хмыкает. – Да. – кивает. – Очень. Я снова остался голодный. - Стареешь. – Сэхун смеётся, поднимаясь с кровати на ноги, и бросает простынь обратно, откуда встал. Хань наблюдает за тем, как младший одевается, и они покидают домик из сруба уже вдвоём. Уже в своей комнате, в Инфернуме, Сэхун, сытый и довольный, сладко засыпает в своей постели, на боку, сложив ладони под щёку и укутавшись в одеяло по самый нос. Хань лежит на кровати напротив, лицом к младшему и думает о том, почему Сэхун не берёт, а отдаёт. - Выглядишь как… - Бэкхён делает паузу, рассматривая Лухана. – Я бы, пожалуй, сказал – живой мертвец, но живой мертвец тут – я, и выгляжу я наверняка куда лучше тебя. Нет? – Бэкхён поворачивается к Джунмёну и тот коротко кивает, соглашаясь, а потом глядит на суккуба, без слов интересуясь о причинах его внешнего недомогания. - Жрать охота. – коротко объясняет Лухан, объясняя и следом широко зевает. – А ещё спать. - Ты всю ночь, что ли, блуждал в поисках пропитания? – снова спрашивает Бэкхён. - Я всю ночь думал, как же я переживу без пропитания весь этот чертов день. – отвечает Хань. – Высочество, я слышал, ты на прошлой охоте пришил волчонка. - Даже не хочу знать, где ты это слышал. – Джунмён на мгновенье хмурится. Бэкхён краем уха прислушивается к их разговору, пока они стоят в коридоре школы, как обычно, в полудневное время. И пока изображает лёгкую заинтересованность в теме разговора, незаметно вынимает руку из кармана и за спиной сжимает и разжимает кулак. Визуально рука в порядке, но мерзкие ощущения того, что оно всё ещё горит – точнее воспоминания о них, а с ними и боль, всё никак не проходят. Пока разминает руку, Бэкхён замечает проходящего в сторону учебной части Инфернума элементаля. Кажется, он назвался Чанёлем. Тот проходит мимо, и они на короткое мгновенье встречаются взглядами. Бэкхён пытается передать всю ту лютую ненависть, что за сутки уже успел к нему приобрести, а Чанёль в свою очередь пытается извиниться, замечая ещё с другого конца коридора, как вампир пытается спасти ушибленную руку. - Короче, Сэхун сказал, что я старею. – подытоживает Хань, когда Бэкхён включается в разговор. - А вон, кстати, и он. – замечает вампир, указывая рукой вперёд и Хань следит за траекторией его движения. - До вечера. – бросает старший суккуб своим вампирам, с, как обычно, наигранным почтением кланяясь Джунмёну, и устремляется едва ли не со всех ног навстречу Сэхуну. - Мы… - Сэхун удивляется, когда старший хватает под руку и ведёт в противоположную сторону от той, куда шёл младший. – Ты даже не дашь мне поздороваться? – интересуется он, пока Хань волочет его по коридору всё так же молча, идя на шаг впереди. – Да что такое? – пытается он остановиться и вырвать руку, но даже не смотря на то, что Хань голоден и слаб, он всё равно сильнее по своему обыкновению, как старший. Они доходят до конца коридора, Хань хватается за ручку двери в подсобку, оглядывается по сторонам, и запихивает младшего туда, входя следом, закрывая за собой двери на защёлку и тут же глядя на младшего. - Спятил? – коротко интересуется Сэхун, понимая, где находится. – Совсем крыша потекла от голода? Сними себе простую шлюху. - Я не хочу шлюху. – Хань отрицательно, слегка нервно качает головой и усмехается. Сэхун не на штуку пугается его голодной, слегка сумасшедшей улыбки. – Я всю ночь думал, Сэ. – младший суккуб понемногу отступает к противоположной стене, пока старший с каждым словом приближается, уменьшая расстояние между ними. – Думал, почему ты, как остальные демоны страсти, не берёшь сам, но отдаёшься? Я пытался понять, в чём смысл? Так ты испиваешь больше? Да нет же, в чём же тогда фокус? И тогда до меня, вдруг, дошло. – когда бежать уже некуда, Сэхун вжимается плечами, спиной и затылком в стену и нервно сглатывает. – Дело в том, что отдаваясь, ты испиваешь не больше, но лучше. Тебе доверяют, а ты доверяешься, тебе открываются, и твоё насыщение получается более ярким, длительным, глубоким. – отступать и подходить больше некуда. Лухан замирает совсем близко, буквально впритык. – А ещё, - его голос сходит на шёпотом и Сэхун вздрагивает, и следом дёргается, когда пальцы старшего ловят за подбородок и поднимают его лицо так, чтобы взглянуть в глаза. – А ещё вся загвоздка в том, что тебе это нравится. Сэхун ничего не отвечает, ему не дают. Старший преодолевает оставшееся между ними расстояние и жадно целует в губы, жарко и глубоко. Сэхун удивлённо выдыхает в его губы и у него перехватывает дыхание, когда Хань обхватывает его за талию, отстраняя от стены и вместо этого прижимая к себе. Поцелуй распаляет и будит инстинкты, и когда голова вдруг начинает кружиться от того, что его же трюки, неосознанно и неконтролируемо, пытаются проделать с ним, Сэхун толкает старшего в грудь и отстраняется, разрывая поцелуй. Сердце внутри отбивает чечётку. - Хань… - зовёт он совсем серьёзно. - Что ты делаешь? - Я не знаю. – старший дёргает головой, отводя глаза, и делает шаг от него, намереваясь развернуться спиной и уйти прочь, но что-то внутри него тянется следом, пробуждая инстинкты, присущи всему его существу, и Сэхун ловит за руку, разворачивает к себе и целует уже сам, обхватывая лицо старшего ладонями. Хань реагирует моментально, вновь обнимая за талию и прижимая к себе. Накопленная младшим за ночь энергия неспешно перетекает в старшего в несдержанном поцелуе. В старшего и там, удваиваясь, Сэхун снова забирает её себе. Что-то явно не так с ними двоими.