Alea iacta est

Вампир глядит в карие глаза напротив, а потом молниеносно хватает протянутую к нему кисть, резко потянув на себя, и роняет Кая спиной на большую лавку, подминая под себя. Волчонок, поражённый и вмиг испуганный, давится от неожиданности вдохом и замирает. Джунмён усмехается совсем хищно, крепко прижимая его к лавке, и вскидывает глаза куда-то вперёд. Кай перестаёт дышать. Повисает тишина. Тишина, которую уже через мгновенье нарушает бой курантов на центральной башне Инфернума. Огромные старинные часы отсчитывают три удара, пять, семь, девять и… двенадцать. Волчонок вздрагивает от неожиданности, когда с последним ударом вампир обхватывает его палец губами, и торопеет, испытание наследника заканчивается в эти самые мгновенья. На дне потемневших глаз вспыхивает алый огонёк, и Кай предпринимает попытку вырваться, но Джунмён держит крепко, без особых усилий встаёт, поднимая его следом, и через мгновенье Кай обнаруживает себя прижатым к западной стене Инфернума, в нескольких метрах от лавки, скрытым от посторонних глаз. Он трепыхается, словно лань, в чьё горло впился хищник, применяя максимум силы, чтобы оттолкнуть, ударить или вырваться, но вампир только крепче прижимает собой к холодному шершавому камню стены. Одна рука крепко обхватывает талию, сжимая до хруста костей, другой рукой вампир хватает за подбородок, наклоняя его голову в необходимую себе сторону, а потом ледяные пальцы перебираются на затылок. Волчонок дрожит всем телом, крепко зажмуривая глаза, и чувствует, как его сердце замирает в груди, чтобы следом забиться часто-часто, совсем испуганно, дыхание сбивается, и Кай давится воздухом, ощущая горячее дыхание у себя на шее. После почти вскрикивает, – острые клыки прокусывают кожу, впиваясь в его горло жадной хваткой. Джунмён пьёт большими медленными глотками, вцепляясь в тонкую шею сильнее, и Кай измученно прикрывает глаза, цепляясь за чужие плечи в ответ, понимая, что сам виноват, что пути назад нет, что это конец, и вдруг чувствует сбегающие по спине мурашки. Изголодавшийся вампир смакует каждую каплю, бережно сжимая в своих руках тёплое тело, и вдруг понимает, что его слух тревожит какой-то посторонний звук. Он сильнее вцепляется в горло волчонка и вдруг понимает, что тот вслух стонет, вздрагивая всем телом в его руках. - Вкусно? – зовёт Кай. Джунмён моргает несколько раз, трясёт головой и понимает, что волчонок всё ещё лежит под ним на лавке, куранты пробили полночь, испытание закончилось, и он, вампир, действительно обхватил губами чужой палец, слизывая каплю крови. Мимолётное помутнение рассудка заставляет резко встать. Джунмён садится. - Ты, верно, самоубийца. – бросает он через плечо Каю и тут же схватывается на ноги, устремляясь далеко вперёд, в сторону леса. Кай провожает его взглядом и задумывается – кажется, только что в глазах напротив он видел одновременно и дикую жажду, и дикую нежность. К нему ли? Точно нет, ведь он так похож на мальчишку-человека, о котором Джунмён не рассказывает больше, чем Каю хотелось бы знать. Сэхун выскальзывает из своей комнаты, кажется, незамеченным, когда старший суккуб сладко спит в своей кровати. Закрывая дверь, он бесшумно движется на выход из школы, словно воришка, которого в любой момент могут поймать – но что незаконного он делает? Ничего! Холодает. Осень действительно становится прохладной, в середине-то октября. Застёгивая кожаную куртку до верха, Сэхун вжимает шею в плечи и думает о том, что замёрзший, он выглядит сейчас точно не привлекательно, а, скорее, жалко. Но жалость – тоже неплохое чувство, которое вполне может сыграть ему на руку. - Извините, - зовёт он негромко юношу, что стоит к нему боком на углу одного из туристических домиков ближайшей к Инфернуму деревушки. – Вы не подскажите, где здесь ближайшая кофейня? – очаровательно улыбаясь уголочками губ, Сэхун глядит из-под ресниц, облизывая влажные губы. На кончиках пальцев приятно покалывает, и чувствуется тепло, – часы суккуба исправно работают. - Конечно! – юноша с улыбкой устремляет на него взгляд, его зрачки медленно, но уверенно расширяются. Сэхун ликует. Мальчишка ведёт его к кофейне, и, пока идут, Сэхун убеждает его отвести к себе домой, где, о чудо! как раз никого, и вскоре, когда жмётся к человеческому телу, чтобы согреться, Сэхун физически ощущает, как урчит его голодный живот, хотя это, в принципе, невозможно. Его белые пальцы почти с остервенением избавляют мальчишку от одежды уже несколько минут спустя, когда тот едва успевает понять, что происходит. Сэхун голоден, он дико голоден, и что-то подсказывает ему, что этот юноша – не последний за сегодня. Мальчишка чересчур податливый, и Сэхун решает сменить свои правила игры, - не отдать, а взять. Голод душит и сжигает всё внутри. Худощавая фигура хорошо вписывается в руки суккуба, и тот чувствует приближающееся насыщение с каждым прикосновением или движением. Когда, выгибаясь на кровати, мальчишка тянется к его губам, Сэхун подминает его под себя, укладывая на спину, и целует сам, впитывая каждую каплю, крупинку энергии, что тянет вместе с поцелуем. Жадно, необузданно. Когда льющаяся из тела энергия оканчивается, и тело в его руках, как это бывает обычно, обмякает, Сэхун отбрасывает его прочь и валится на кровать, прислушиваясь к своим ощущениям. Ярое пламя внутри него утихает и успокаивается, в груди перестаёт жечь, и Сэхун прикрывает глаза, решая немного вздремнуть на сытый живот. Прежде чем горло начинает раздирать изнутри, проходит около получаса, и суккуб удивлённо открывает глаза, тут же садясь на кровати. Он берётся скорее одеваться, постоянно хватаясь пальцами за шею, словно может вынуть наружу свою вновь затаившуюся там жажду, когда внизу хлопает дверь. Наплевав на то, что всё ещё не одет до конца, суккуб в одних штанах спешит по ступенькам на первый этаж. На пороге взрослый высокий мужчина, наверное, отец недавно убитого им юноши, и Сэхун тут же кладёт руки на крепкие плечи, разворачивая к себе лицом, тут же налаживая зрительный контакт. Следом за мужчиной входит ещё один с таким же юношей, и Сэхун окидывает всех внимательным взглядом. Чары суккуба впитываются в кожу каждого из них, и, ощущая немедленную потребность тут же утолить жажду, Сэхун тут же берётся решать эту проблему. Не то, что младший оставляет хлебные крошки, но Хань определённо чувствует пылающий в нём огонь. Чувствует, ибо с каждым приливом энергии в Сэхуне он ощущает её призрачное присутствие и в себе. Своеобразный след ведёт в один из двухэтажных домов, коих здесь десятки и сотни. Хань толкает запертую только на вид дверь, нажимая на ручку, и входит. И картина, которая вырастает перед его глазами, шокирует многое повидавшего в жизни трёхсотлетнего суккуба. Он закрывает за собой двери за защёлку, входя полноценно, и переступает обезображенные и иссушенные тела двух взрослых мужчин, брезгливо поморщив нос. В доме пахнет похотью и развратом, пахнет сексом, суккуб это точно знает, этот запах минувшего удовольствия ему точно ни с чем не спутать. Он оглядывает большую гостиную первого этажа, кухню и гостевые комнаты и поднимается наверх, заглядывая в первую открытую спальню. На кровати оказывается ещё два трупа: юноша, на вид лет двадцати, и ещё один, помладше, семнадцатилетний, кажется. В следующей маленькой спальне находится ещё один молодой парень, лет двадцати четырёх, так же, как и остальные – мёртв. - Сэхун-а, неужели ты сделал это сам? – вслух удивляется Хань, окидывая смытые простыни взглядом, и никак не ожидает, что ему ответят. - Сам. – слышится тихий шепот из угла комнаты, из-за шкафа, и старший суккуб находит там младшего. Сэхун, свернувшись и прижимая колени к груди, сидит там обнажённый и весь дрожит, сжимая пальцы на своих коленях, пока те не белеют. Хань хватает с кровати одеяло и присаживается рядом с младшим, кутая его посильнее. Но младший не замёрз, он дрожит, но при этом горит. Помогая подняться, Хань сажает его на край кровати, обнимая за плечи и заглядывает в глаза. - Что случилось? – интересуется следом. - Я… - выдыхает Сэхун. – Убил их… Убил их всех. - За раз? – Хань вскидывает бровь. – Почему? - Голод, он… - Сэхун устремляет на него взгляд. – Он не хотел проходить, - сбивчиво кивает младший демон. – И чем больше я пил, тем меньше длилось насыщение. И я… мне больно. – Сэхун зажмуривается, опуская голову. - Такое было раньше? – спрашивает Хань, гладя худую спину через ткань одеяла, в которое завёрнут Сэхун. - Было… - младший кивает. – Было, когда… Когда я пропал. Хань понимающе кивает и хмурится, – он не зря заметил, что младший вернулся вымученным, не сытым и довольным, а разбитым и уставшим. - А после? - И после… - Сэхун вновь кивает. – Но я старался сдерживаться. Старался… но больше не могу. - Мне это знакомо. – замечает Хань и ждёт, пока Сэхун поднимет на него взгляд. – Знакомо, ибо совсем недавно я испытывал то же – малое насыщение. Мне хотелось ещё и ещё, и чем больше пил, тем больше хотелось. – старший суккуб многозначительно кивает, глядя в глаза напротив. – И я нашёл выход. – настаивает, незаметно для младшего используя на нём свой дар убеждения. – Единственным выходом для меня стал… ты, Сэ. – делая короткую паузу, говорит он. Сэхун глядит ему в глаза, а потом опускает голову и вдруг схватывается на ноги. Одеяло падает на пол, его кулаки сжаты, глаза горят злостью. - Это из-за тебя. – вдруг выдыхает он. – Ты привязал меня к себе. - Сэ… - Хань встаёт следом. - Это ты виноват! – выкрикивает младший, отступая ещё на шаг назад от старшего суккуба. – Это из-за тебя. Из-за того, что ты использовал меня в качестве проводника энергии. - Это не так, Сэ. – пытается объяснить Хань. – Это не так, и ты это знаешь. Ты знаешь причину, но боишься себе в этом признаться. – Хань кусает губы и делает ещё шаг в сторону младшего, пока тот продолжает отступать. – Только я могу помочь тебе обрести былое насыщение. – ещё один шаг. - Не приближайся. – шипит Сэхун, выставляя руки вперёд. Его глаза заволакивает тёмной поволокой. – И шагу не смей делать в мою сторону. – запрещает вновь. – Не смей даже говорить со мной, смотреть на меня, прикасаться ко мне. - Хань наблюдает, как тонкие руки быстро собирают одежду. – Я не хочу тебя знать. Сэхун выскальзывает в другую комнату, одеваясь там, и вскоре исчезает. Хань плюхается на кровать, опуская голову на руки. Каждое из тёмных существ, Детей ночи, имеет своё проклятье, порученное Тьмой, как плата за бессмертие и сверхсилы. У Кровопийц – это возможность испытывать человеческие чувства и эмоции, у Переменчивых – излишняя человечность, а у них, Духов – привязанность к себе подобным, которая несёт гибель, если её не использовать верно. Хань вздыхает: из всех тёмных существ Духи самые верные, верные тем, к кому привязаны, и эта верность порой просто издевается. Вот, как сейчас. - Немного… - Бэкхён вырастает напротив в течении мгновенья и поправляет белоснежный воротник, что виднеется из-под куртки. – Не ровно. – договаривает он, когда заканчивает, и вскидывает взгляд на Джунмёна. Тот молча кивает глазами, поблагодарив таким образом. - Всегда было интересно, какой дурак придумал, что вампиры не отражаются в зеркале. – замечает он, рассматривая своё отражение. - Тот же, который сказал, что вампиры боятся солнца. – замечает Бэкхён, запихивая телефон в карман и замирая рядом напротив зеркала. - Был бы Свет и все его проявления такими могущественными, Тьма бы никогда не появилась. Готов? - Всё ещё не вижу нужды в этом культпоходе. – Джунмён вздыхает и в отражении зеркала видно, как цвет его глаз на несколько секунд непроизвольно перекрашивается с карего в алый. - Не злись. – Бэкхён кладёт ладони ему на плечи, несильно сжимая. – Вечеринка имени тебя. - Здесь всё имени меня. – Джунмён вздыхает и поворачивает голову вправо, глядя на одну из ладоней Бэкхёна на своём плече. – Бэк. – начинает он, но Бэкхён не спешит убрать руки, только улыбается его отражению. - Смотри, как забавно – зеркало замечает любое изменение твоего настроения. – Бэкхён кивает на отполированную блестящую гладь, где алые глаза прошивают его недовольным взглядом, в то время как настоящий Джунмён, а не его отражение, угрожающе глядит на него ясно-карими глазами. – Высочество, будь вежливым. – просит Бэкхён, делая шаг прочь и с наигранным пафосом кланяется едва ли не в королевском реверансе, пропуская Джунмёна вперёд. - Без головы однажды останешься. – Джунмён, направляясь к двери, отвешивает ему крепкий подзатыльник, и уже выходя следом и потирая ушибленный затылок, Бэкхён довольно лыбится – он давно привык замечать спрятанную в уголках губ и глаз доброжелательную улыбку наследника. А ещё он дико рад, что тот наследник, каким он любит его – сильный, колкий, гордый – наконец, вернулся. По прошествии такого количества времени Бэкхён привык ко многим вещам: непроизвольно или нарочно, заставляя себя привыкать. Он знал, всегда знал, что честь, оказанная ему – была до этого оказана не многим, и поэтому чётко уяснил себе ещё тогда, в начале – он должен ценить то, что имеет. За 150 с лишим лет он уже наверняка наизусть знает всё перепады настроения Джунмёна, значение любого оттенка его глаз: когда он зол, устал, или голоден. Он знает, когда можно немного побыть наглым, как сейчас, когда можно вести себя с Джунмён так, словно он твой друг, ровесник и вы на равных в плане социального положения; и когда лучше заткнуться и слиться со стеной, потому что стоит алым глазам только блеснуть яростью – неподдельной, жестокой, животной, Бэкхён знает, все обещания и слова, брошенные Джунмёном в такие моменты – будут обязательно воплощены в жизнь. И если он сказал, что сорвёт голову с плеч, то наверняка сделает это, если не по отношению к нему, то по отношению ко многим остальным – так точно. Вампир, подле которого он находится вот уже полтора столетия, всегда привлекал Бэкхёна. Джунмён действительно был не таким, как остальные вампиры. В нём чувствовалась мудрость, сила и, что немаловажно, власть. С юности зная о том, кто он и что ему предстоит, он нёс эту ношу, бремя и этот титул с гордо поднятой головой, не сгорбившись и не дав слабину не на секунду. Джунмён всегда знал себе цену, он был горд и заставлял себя уважать не потому, что он – будущий лидер, глава, а потому что вся его натура требовала этого. То, как он распоряжался своей властью, как решал проблемы, как общался со всеми и как держал себя – словно особа королевского рода, коей он в принципе и является. Он был таким, сколько Бэкхён помнит себя и знает его, и остаётся таким, и будет в будущем. Всегда. Бэкхён видит его каждый день и наблюдает так же каждый день. Иногда, знает он, Джунмёну хочется побыть среди сверстников, подурачившись с ним, когда те загнали в угол очередного щенка. Ему хочется напиться вдрызг: не крови – виски, например, и устроить пьяный дебош. Проблема только в том, что его алкоголь берёт не так, как обычных вампиров, у него выдержка, он контролирует и владеет собой во всех смыслах этого слова – в совершенстве. Да и его положение в их обществе не позволяет ему подобных выходок. Бэкхёну иногда кажется, что он не хочет всё это, что порой ему хочется всё бросить и жить где-то в горах одному, подальше от всего этого недоаристократического общества. А иногда наоборот кажется, что Джунмён ждёт вступления в свои законные права так, как не ждал ни один до него. Это расстраивает и это радует одновременно, ведь Бэкхён привязан к нему. Привязан, как к будущему Величеству и нынешнему Высочеству, привязан как к тому, с кем пробыл так долго. Привязан, как к другу, и ему отчаянно хочется верить, что Джунмён всё-таки считает его другом где-то глубоко внутри, пусть он и никогда не признаёт это вслух и всегда якобы пропускает шутки Бэкхёна на эту тему мимо ушей. Иногда он кажется таким своим – простым, земным, непосредственным, а иной раз наоборот – жестоким, холодным, надменным, не способным на проявление каких-либо позитивных качеств или добрых чувств. И Светлые, и Тёмные почерпнули у людей кое-что очень важное – умение чувствовать, и теперь это умение играет злые шутки с каждой из сторон. Бэкхён глядит в него, как в открытую книгу, но порой не понимает в ней не то, что абзацы, а целые разделы. Джунмён полон загадок, таинственных взглядов и глубоких мыслей. Все его поступки чем-то мотивированы, он не бросает слов на ветер и всегда держит обещания. И он тот, кого Бэкхён хотел бы считать близким. Близким другом. Не Хозяином или Господином. Наедине, когда никто не видит, делать так, чтобы он смеялся, а не ломал голову о решении той или иной проблемы, которые в будущем свалятся на него в неистовом количестве. - Эй, Дитя ночи! - окликает Джунмён, когда Бэкхён так глубоко задумывается, что ловит плечами уже третью дверь. – Проснись. Что с тобой сегодня? Бэкхён останавливается и фокусирует взгляд на идущем впереди Джунмёне, а потом растерянно улыбается ему. - Ты голодный, что ли? – Джунмён вскидывает бровь и слегка хлопает Бэкхёна по щекам свободной рукой, приводя в чувство, да удовлетворённо кивает, когда Бэкхён фокусирует на нём уже осмысленный взгляд. – Не выпадай. – просит Джунмён, предупреждая. – Иначе останешься здесь. - Я понял. – Бэкхён коротко кивает и продолжает гуськом следовать за ним, улыбаясь. Некоторые вещи не меняются. - Никогда, слышишь, никогда больше я не буду прислушиваться к твоим словам. – Джунмён фыркает, когда перед ними открывают дверь, и они оказываются в шумном, дымном, полутёмном помещении. – Что за человеческие замашки? - Большинство присутствующих здесь – молодёжь на человеческие мерки. – объясняет Бэкхён и его одаривают осуждающим грозным взглядом – заданный вопрос был риторическим. - И что же твоя так называемая молодёжь здесь пьёт, развлекаясь? – понимая, что ему не сбежать, Джунмён вздыхает. - Хочешь узнать? – Бэкхён улыбается и снова кладёт руки на его плечи, толкая вперёд, через толпу к барной стойке. И следом усаживая на высокий стул. Он отходит к бармену и что-то просит, а потом приносит Джунмёну высокий стакан. Тот принимает и подозрительно глядит на Бэкхёна. - Пей. – кивает он, продолжая улыбаться и Джунмён снова вздыхает, но делает, как просят. После второго глотка его брови скачут вверх, и он выпускает из губ соломинку, удивлённо глядя на Бэкхёна. - Первая отрицательная? – для надёжности переспрашивает и Бэкхён кивает, не прекращая улыбаться. - Здесь все свои, по сути И… - Бэкхён на мгновенье запинается, но следом улыбается ещё шире. – Вечеринка в честь тебя. – он разводит руками, указывая на место, в котором они сейчас находятся. На лице Джунмёна нет удивления или радости, он хмурится на мгновенье, а потом вздыхает, снова вздыхает, в очередной раз за последнее несколько минут, в очередной раз за вечер. Слов просто не находится. - Развлекайся за меня. – хлопает он Бэкхёна по плечу, допивая свой стакан и подходит к бармену. Бэкхён наблюдает, как тот в кивке кланяется ему, а потом отвечает на заданный вопрос, указывая рукой куда-то вправо, и Бэкхён понимает – Джунмён будет где-то снаружи. Всё это ему не по душе. В последнее время он вообще жутко задумчив, больше, чем обычно, и выглядит так, словно чем-то очень озабочен и озадачен, хотя испытание жаждой уже неделю, как окончилось, и наследник пришёл в норму. Бэкхён провожает его взглядом и поджимает губы. - Хотел бы я знать, что у тебя на уме, Высочество. – выдыхает он в спину, когда Джунмён скрывается за дверью. – Чтобы помочь, чтобы ты не нёс эту ношу один. Музыка захватывает всё его естество. В такие моменты Сэхун чувствует себя человеком – набором тех лучших чувств, качеств и характеристик, что содержит в себе смертное существо. Ему весело, хорошо и здорово. Ему хочется прыгать, смеяться и танцевать. Ему хочется расслабиться и получать удовольствие от жизни, радуясь тому, что вокруг – только все свои и ему не стоит переживать за любые проявления себя настоящего, как во время редких вылазок в человеческие клубы. Медленную композицию сменяет танцевальная и взрывная, танцпол оживает и Сэхун начинает прыгать с новой силой. Он закрывает глаза и движется в такт музыке, шумит со всеми и хлопает в ладоши, да неспешной походкой в ритме музыки пробирается в сторону бара. Сгоняет какого-то оборотня с высокого барного стула и занимает его место, подзывая бармена. Уже несколько коротких мгновений спустя перед ним вырастает невысокая рюмка и Сэхун тянется за ней рукой, но промазывает и рюмка, встречаясь не с материальным проявлением руки, а с густым серым дымом, на мгновенье поднимаясь в воздух путём нечеловеческих усилий, с грохотом бьётся о пол. Лухан, всё это время наблюдающий за младшим со стороны, рыкает и отталкиваясь от колоны, которую подпирал спиной, направляется к нему. - Не страшно. – подмигивает бармен, наполняя для него новую рюмку, но её из руки бармена забирает уже Хань, который поспешно вливает её в себя и хватает младшего под руку, буквально срывая со стула и волоча за собой. Сэхун не успевает ничего сказать, только терпит, пока его выводят на летнюю площадку и толкают к стене. - Смотрю и думаю: правда кретин полный, или прикидываешься? – интересуется старший. - Хорошо играю. – бурчит младший, отвечая на вопрос. - Разбитую рюмку тоже? – Хань вскидывает бровь и Сэхун дёргается, покосившись на руку старшего, которая упирается открытой ладонью в стену слева от его головы. Лухан оказывается ближе. - Это не твоё дело. – коротко говорит младший, порываясь сделать шаг прочь и поспешно уйти, но Хань упирается и второй рукой в стену, теперь уже справа, и заключает его, Сэхуна, в ловушку. Сзади только шершавая кирпичная стена, а впереди старший – раздражённый и не совсем доброжелательно настроенный. - Моё. – старший кивает. – Моё, потому что мне нужно это так же, как и тебе. – Хань хмыкает, усмехаясь. – Только я, в отличии от тебя, нашёл в себе смелость признаться в этом. - Ты ошибаешься. – Сэхун хмурится, видя улыбку на лице напротив. – И я просил тебя не приближаться ко мне. - Ошибаюсь? – старший суккуб льнёт поближе, сокращая расстояние между их лицами и Сэхун стремится вжаться в стену максимально сильно, только бы избежать контакта. Это приятное, сладострастное, но одновременно болезненно мучительное желание моментально завладевает им так, как обычно одолевает его жертв. Момент, когда суккуб начинает медленно, но уверенно тянуть из жертвы жизненную энергию. Сэхун на мгновенье чувствует слабость, но следом идёт насыщение, и он мысленно шипит, только бы не выдать свою не менее крепкую зависимость от стоящего напротив. Хань старше, он опытнее, он знает, что делает. - Отойди. – выдыхает младший суккуб недовольно, толкая Ханя в плечи. – Я не хочу и не буду. Обойдусь как-то без твоих услуг. Делай своё дело, а меня не трогай. – Сэхун предпринимает попытку сбежать, но Хань хватает за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. - Ты дурак? – рычит он и Сэхун видит чёрную бездну ночи на дне его зрачков – той ночи, которая властвует над всеми порочными желаниями, скрывая их тёмной пеленой от света дня и глаз окружающих. – Не понимаешь, что отталкивая меня, сам гибнешь? Врёшь мне, себе хотя бы не ври, Сэ. Конечно, Хань прав. Прав и Сэхун давно признался себе в этом, мысленно. Это произошло в один день, и любая связь перестала приносить самое главное – насыщение. Сэхун убивал двоих и троих за ночь, наплевав на все свои предпочтения, но голод возвращался, возвращался вновь и вновь, да притуплялся только тогда, когда Хань ловил его в школьных коридорах, заталкивая в кладовку, прижимая к закрытой двери лопатками и грубо целуя. Им всегда нравилось подкалывать друг друга и дразнить, но дразнилки однажды перешли грань и стали чем-то большим. И Сэхун прятал в себе это, прятал до того момента, пока старший не нашёл его в одном из домов, где он прикончил пятерых за раз. Но как бы то ни было, сейчас Сэхун вообще не планирует стать подстилкой старшего суккуба, даже если это и нужно ему самому. Они - не люди и не должны поддаваться тому, что на них оттачивают. Страсть – чувство вспыхивающее как пламя и так же быстро угасающее. Страсть нужно поддерживать чем-то более крепким, постоянным, беспечным – но суккубы не могут и не умеют любить. Это доказано и проверено вот уже многие сотни и тысячи лет. Нет! - Не подходи больше. – просит Сэхун. – И со своими проблемами разбирайся сам. - Маленький полоумный придурок. – в стену рядом врезается тяжёлый кулак. - Хань, Сэ! – слышится из темноты до мурашек по спине знакомый и угрожающий голос и Сэхун дёргается, устремляя взгляд на источник звука. В нескольких метрах из темноты показывается лавочка и на ней сидящий наследник. Младший суккуб коротко кивает в приветствии и небольшом поклоне и зыркает на Ханя, который опускает одну руку и позволяет ему поспешно уйти. Виснет тишина. Лухан делает несколько глубоких вздохов, а потом хватает стоящую рядом урну и выбрасывает куда-то прочь, с силой швыряя в пустоту. Сквозь зубы рычит. - Хань, не буянь. – спокойно зовёт вампир, и суккуб боковым зрением замечает, как наследник хлопает по лавочке рядом с собой, призывая сесть рядом. - Как он не догоняет, что себя губит этим. – Лухан плюхается рядом и складывает ноги под себя, по-турецки. - Человеческая гордость не позволяет ему. – объясняет Джунмён, закинув ногу на ногу и глядя куда-то в темноту, что открыла свои объятия перед ними. - Но мы не люди. – Лухан вздыхает, потирая переносицу. – Не люди. – повторяет. – Не были и не будем. – схватывается на ноги. – Проклятые чувства! - Хань! - голос из-за плеча приобретает действительно угрожающие ноты и Лухан снова садится рядом. - Извини, Высочество. – просит коротко. - Он придёт, когда будет совсем плохо. - Джунмён сжимает его плечо в ободряющем жесте. - Главное, чтобы тогда не было совсем поздно. – Хань кивает и устремляет взгляд на рядом сидящего. – Почему ты не внутри? - Не любитель подобных мероприятий. - Сорри, Высочество, я забыл, что твоя почтенная королевская задница привыкла к мероприятиям поизысканней – балы, приёмы, званные вечера. – Лухан смеётся, когда видит ответную улыбку. – Слушай, как забавно всё складывается. – суккуб откидывается на спинку лавочки. – Ты – Высочество, а мы на ТЫ, ты требуешь к себе уважения – а мы, как твари последние, ересь разную несём, вот как я сейчас. Ты спускаешь с рук, а мы считаем, что это потому, что мы близки тебе. Но на деле, - Лухан усмехается, встречаясь взглядами с Джунмёном. – Мы и нахрен тебе все не сдались: ни я, ни Сэхун, ни даже Бэкхён. - У всех свои способы проявления привязанности. – замечает Джунмён. – Мои не предполагают ответной реакции на ваши проявления трепетных чувств. Уж извини. - Я понял, твоё диктаторское Высочество, главное не переходить черту и молчать в тряпочку, зная, что в следующий раз, когда ты попробуешь скрутить кому-то из нас шею – это будет проявлением любви. – Лухан снова смеётся и встаёт. – Я пошёл, от греха подальше, а то жалко будет Сэ, если я вдруг сдохну, а он останется без пропитания. Джунмён глазами кивает и провожает Лухана взглядом до того момента, пока тот не скрывается за дверью за его спиной. Сэхун – смиренный и покорный ребёнок, Лухан – редкая языкатая дрянь и в тандеме с Сэ они порой такую ахинею несут, что лучшие комики и самые острые умы мира обзавидуются, а Бэкхён много себе на словах не позволяет – позволяет в действиях. И кому-то из них Джунмён позволяет такое прикрытое уважением, но на самом деле пропитанное привязанностью хамство, как Ханю, а кому-то доверяется больше, как Бэкхёну. Но всё же позволяет! - Знаешь, ты когда поблизости оказываешься, враз так псиной разит, что шпион из тебя, сразу говорю, никудышный. – Джунмён произносит в темноту, но уже через мгновенье там загорается золотистый взгляд волчьих глаз и делая шаг вперёд, напротив оказывается Кай. - Не так ты поёшь, когда обнаруживаешься в моём блоке, комнате и кровати, распуская руки и утверждая, что я очень сильно на кого-то там похож. – Кай хмыкает и Джунмён видит, как губы того растягиваются в ухмылке. - Язык попридержи. – просит Джунмён, сверля оборотня взглядом. - Иначе что? – Кай самодовольно хмыкает, делая новый шаг в его сторону. - Хочешь узнать? – Джунмён вскидывает бровь. – Расскажи всем о том, что обнаруживаешь меня ночью у себе и посмотрим, кто от этого пострадает больше. Мы же это уже проходили, Кай. Кай с мгновенье раздумывает и рычит, видя, как довольно улыбается вампир напротив. Тварь клыкастая! Конечно он, Кай, пострадает от этого больше, верные приспешники Джунмёна насочиняют и наплетут такого, что он окажется последним гадом-сволочью-маньяком и ещё целый список приятных слов. И это если не учитывать, что ему вновь могут поломать кости. - Знаешь, - Кай выбирает другую тактику, когда плюхается рядом с вампиром на лавку и устремляет задумчивый взгляд куда-то в звёздное небо. – Я могу сделать такой вывод из всего, что знаю: когда-то рядом с тобой был человек, на которого я похож, и ты, истосковавшись по нему, частенько заглядываешь попялиться или облапать меня. - Рот! – одёргивает Джунмён, но Кай игнорирует все угрозы с его стороны. - Ты говорил, его давно нет. По твоей вине? – оборотень устремляет на вампира взгляд, - Думаю, по твоей. – кивает, видя немое подтверждение на лице Джунмёна. – Как же тебя совесть-то мучает, наверное, несчастного. В кошмарах видишь его смерть, небось, зовёшь его и ругаешь себя? – Кай в наигранном жалости и сочувствия хлопает Джунмёна по спине. – Не плачешь там, хоть? – подаётся чуть ближе, заглядывая в глаза, которые в долю секунды с карих становятся алыми. Оборотень не успевает даже воздуха в лёгкие набрать, чтобы продолжить говорить, когда Джунмён резко встаёт, сжимает крепкую ладонь на его горле, а потом выбрасывает его с лавочки ко всем чертям так, словно он, Кай, тряпичная, ничего не весящая кукла. - Что ты знаешь о боли? - голос древнего вампира угрожающе тихий, когда он преодолевает расстояние между ним и оборотнем. – Что ты знаешь о том, когда не находишь того, без кого вдоха сделать не можешь, в безопасности дома? Что знаешь о тех чувствах, которые переполняют тебя в момент, когда ты обнаруживаешь не его, а то что от него оставили? Когда среди ошмётков и крови ты едва можешь узнать любимое лицо? – Кай переворачивается на спину и встречается с вампиром глазами. Наследник, уже занёсший руку для пощёчины, замирает над ним, сидя на корточках. – Ничего ты не знаешь о боли. – Джунмён прячет тяжёлый вдох и разгибается. Кай наблюдает, как вампир делает шаг с крыши и приземляются внизу на ноги, поправляя на себе куртку и уходя прочь, скрываясь в объятиях ночи. Оборотень глядит на его тающую во тьме фигуру и понимает, что подтвердил для себя то самое, действительно больное место Джунмёна, и что это ещё на шаг приблизило его к цели. Прошли триста чёртовых лет, а болит так, словно это ещё вчера он руками рыл яму, целовал на прощание израненные губы и прятал самое ценное в своей вечности под землю, умываясь дождём и слезами. А этот щенок соль на раны сыплет жменями, горстями! Но что поделаешь, если любимый образ всё ещё хранится в памяти и увидев схожесть с ним в ком-то, ты непроизвольно тянешься навстречу? Судьба со всеми нами иногда любит пошутить. В комнате свежо и темно. Джунмён прикрывает за собой дверь и опускается на кровать, ночь в разгаре, и стоило, наверное, остаться в клубе, но нет совершенно никакого настроения быть среди шума и гама. Оседая на край собственной кровати, вампир оглядывается и быстро встаёт, выскальзывая наружу через открытое окно. Слышится размеренное дыхание и тихое сопение. Вампир оседает на подоконнике и прислушивается – спит. Он бесшумно оказывается у кровати и осторожно мостится рядом, обнимая поперёк груди, дыхание рядом на мгновенье спирает. - Сделай вид, что спишь. - Я не могу, ты слишком сильно давишь. – отзывается Кай так же шепотом. - Заткнись и спи. – вампир накрывает его губы ладонью, призывая молчать и прячет лицо в изгибе его шеи. - Ты очень скучаешь по нему? – шепчет оборотень, глядя в потолок. - Больше, чем кто-либо может себе представить. – отвечает вампир, не открывая глаз.