Alea iacta est

Информация по Инфернуму, как вполне себе небольшому сегменту тёмного общества, разлетается даже слишком быстро. Бэкхён, который возвращается из кафетерия с 0,8 литровым стаканом первой отрицательной – ясно, для кого, - поглядывает на школьников с опасением и неприязнью. До его слуха доносятся всевозможные версии произошедшего в ночь Хэллоуина, на коронации, и одна абсурдней другой. Звучат версии, что на тот момент глава уже был в сговоре с оборотнями против вампиров, чтобы избавиться от своих старейшин, и покушение на него было разыгранным; версия о том, что оборотень, напавший на главу, давно преследовал Джунмёна и был фанатиком, и вот, наконец, проявил себя; особенно обидной кажется Бэкхёну версия о том, что оборотень покусился на главу, а тот защитил его, раскрывая всем, что давно в него влюблён. Версия правдивая, потому и обидная. Кто-то из учеников второго Дневного класса врезается в его плечо, и Бэкхён, задумавшись, попросту роняет стакан на пол, замирая. Кровь алым пятном устилает пол. - Ты. – шипит Бэкхён, поймав второклассника за шкирку. – Ты хоть представляешь, кому предназначался этот стакан, жалкое ты отродье? - Кому? – хмыкает тот. – Главе, что сохнет по Переменчивому? Какой же он глава после этого? - Дрянь. – теперь усмехается Бэкхён, на дне его глаз вспыхивает алый огонёк, внутри клокочет ярость, поднимаясь удушающими горячим волнами откуда-то снизу, с ног, и заставляя пылать всё внутри. Он отрывает второкурсника от пола и швыряет куда-то далеко вперёд, об стену. Ударяясь, демон падает и хрипит, приподнимаясь на локтях. Бэкхён идёт в его сторону, когда перед ним вырастает Чанёль. - Он этого не стоит. – выдыхает он негромко, так, чтобы было слышно только его вампиру. – Джунмён вернётся и поставит всех их на место. Бэкки, ты же знаешь. – он опускает ладони на худые плечи, мягко сжимая, и заглядывает в глаза, которые постепенно меняют оттенок с алых на карие. – Пойдём в кафетерий. – просит он негромко. Вампир кидает злостный взгляд на второклассника и поддаётся Чанёлю, позволяя взять себя за руку и увести прочь. - Как они смеют? – выдыхает он, когда Чанёль усаживает его на лавку под самым кафетерием. – Это не их собачье дело, и совать свои носы сюда они не имеют никакого права. Они считают, что из-за своей любви он стал слабым? Жалким? Неспособным править? – Бэкхён схватывается на ноги, расхаживая перед своим демоном. – Как раз наоборот, - выдыхает он восторженно, поворачиваясь к Чанёлю, и тот ловит его руку, притягивая к себе, обхватывая за талию и глядя в глаза – ждёт, что вампир скажет. – Наоборот, понимаешь, теперь он больше не будет угрожать на словах, и полетит голова каждого, кто только попробует не так глянуть в сторону того, кого он любит. - Любовь – не всегда слабость. – Чанёль кивает, соглашаясь, поглаживая чужие бёдра через ткань джинсов. Им больше не нужно прятаться. – Верно, всё наоборот. Во имя и ради любви мы способны на самые сумасшедшие поступки. Бэкхён покусывает губу, пока слушает его, а потом позволяет Чанёлю расположить свои колени на лавке по обе стороны от его бёдер и обнимает за шею, прижавшись лбом к его лбу. - Ты прав. – слегка улыбается, прежде чем затянуть элементаля в поцелуй. В висках, в такт с ударами сердца в груди, выстукивают оба слога, как оказалось, собственного имени. Кай садится на своей кровати, опираясь о подушку за своей спиной, и устраивается удобней. Некоторое время ждёт, пока барабанная дробь в висках утихнет, и произносит, пробуя на вкус новое слово: - Джо-нин. Звучит достаточно мягко, гармонично и, что немаловажно, совсем по-человечески. - Джо-нин. – пробует снова волчонок, прислушиваясь к звукам собственного голоса. Джонин - совсем ласково произносил глава. Негромко, почти интимно. - Проклятье! – срывается следом, выходя из себя, и кидает подушку, что предварительно достал из-за своей спины, в дверь, а следом и одеяло. – Проклятье, проклятье, проклятье! – схватывается на ноги на кровати и следом тут же валится безвольной куклой – стоять слишком больно. – Проклятье. – шипит сквозь зубы. Вот уже почти неделя, как он не выходит из своей комнаты, и желудок грозится скоро прилипнуть к позвоночнику, но руки крупно дрожат, едва он хватается за ручку двери, намереваясь покрутить вправо и потянуть на себя. События вечера недельной давности никак не укладываются в голове, и каждый раз пытаясь разобраться во всём том, что на него свалилось, волчонок получает лишь головную боль. Точно, как сейчас, когда переворачивается на кровати на другой бок, обнимая колени и сворачиваясь в калачик. То, что в дверь стучат, он понимает только попытки с пятой, когда стук становится совсем навязчивым. Отрывает голову от кровати и, гипнотизируя деревянную преграду, оборотень пытается понять по запаху, кто же стоит по ту сторону. - Кай. – слышится голос знакомого хамелеона. – Это я, Тэмин. Пусти меня, ты же голодом себя насмерть заморишь. Открой. Лениво поднимаясь с кровати, переменчивый открывает дверь, пуская друга в комнату, и замечает у того в руках поднос. Тэмин опускает его на стол и отодвигает стул, глядя на него и молча призывая поесть. Волчонок делает, как велят, и съедает всё до последней крошки из принесённого Тэмином, а потом откидывается на спинку стула, сложив руки на своём животе, и устремляет на Тэмина взгляд. - Что происходит снаружи? – интересуется он. - А ты и вовсе теперь не собираешься отсюда выходить? – вопросом на вопрос отвечает Тэмин, складывая руки на груди и недовольно нахмурившись. - Не горю желанием пока. – кривится оборотень. - Кай. - Меня, как оказалось, зовут не так. – волчонок пожимает плечами и встаёт со стула, забираясь на подоконник и наблюдая за серым темнеющим небом, тяжёлые облака которого грузно плывут, предвещая скорый дождь. - Ты не можешь прятаться в своей комнате всю жизнь. – Тэмин усаживается рядом, глядя на него. - Я на больничном. – отвечает оборотень, бросая на него короткий взгляд. – Причём, на официальном. Мне разрешили пока не посещать уроки, ибо у меня травма. - А после? – Тэмин снова хмурится. - А после видно будет. - Даже после того, что случилось, ты не можешь прятаться здесь. Ты должен жить, всем назло и… - Это кому? – вдруг переспрашивает волчонок, и Тэмин сжимается в точку под его потемневшим взглядом. - Тем, кто пытался, но у кого не вышло расправиться с тобой. – кивает он. - А кто-то пытался расправиться со мной? – вскидывает бровь оборотень, глядя на друга. – Со мной? – уточняет. – Ах да, - кивает, зло кусая губы и сжимая кулаки. – Я помню, как моя миссия, которая изначально была ложью и верной погибелью, пошла крахом. И когда Кровопийцы попытались избавиться от меня, не поверишь, но на помощь пришёл не отец и не один из старейшин или своих. На помощь пришёл Кровопийца, сообщая, что тот, кого я считал отцом, им не является, что вся моя жизнь – это фальшь и ложь, что даже я сам – это вовсе не я. Назло кому мне жить теперь, Тэмин-а? Хамелеон вздыхает, тоже устремляя взгляд в окно, и сжимает его плечо через несколько мгновений. - Ты не мог знать. - Потому что верил каждому слову тех, кто растил меня, а всё это они делали с одной единственной целью – растоптать, унизить и уничтожить Кровопийц. - Не Кровопийц, а Джунмёна. – уточняет Тэмин. – Он, как оказалось, любит тебя, а ты пытался его убить. - О, спасибо за поддержку, друг. – волчонок слезает с подоконника, всплескивая руками, и плюхается на кровать. – Знаешь, без очередного напоминания об этом, мне жилось как-то легче. - Ты от этого прячешься, ведь так? – Тэмин вновь опускается рядом, теперь уже на кровать, и заглядывает ему в глаза. - Я больше не знаю, кто я и что я. – оборотень вздыхает, закрывая голову руками. – Не знаю, кому верить, не знаю, как выйти отсюда, не знаю, как продолжать учиться и вообще быть здесь. – вздыхает. – Не знаю, как вести себя с ним. От того, что он… любит меня, мне не становится легче. Это не заставит меня полюбить его в ответ или вспомнить то, как это было триста лет назад. Ведь последние триста я считал себя волком, оборотнем, родившимся таким на свет. Без возможных вариантов до и после. - Я понимаю. – Тэмин вздыхает следом. - Не понимаешь. – волчонок отрицательно качает головой. – Едва ли, здесь, в Инфернуме, хоть кто-то понимает, что я чувствую. - Что ты намерен делать? - Сидеть тут. – оборотень устремляет взгляд на друга. – Это мои ближайшие планы. Тэмин молча кивает и остаётся сидеть рядом до самого обеда, пока не уходит на уроки. Проходит больше недели после коронации, и почти столько же с момента, как Джунмён видел своего человека в последний раз. Сидя сейчас у себя, ему кажется, что тот никогда не выберется теперь из своей комнаты, не посмеет, побоится или ещё миллион причин, и от этого не умеющее стучать сердце сжимается в груди. Джунмён винит себя за вспыхнувшие в нём в тот момент эмоции, винит за своё неумение сдерживаться, винит Тьму за то, что та позволила проклясть их, Кровопийц, возможностью чувствовать, ведь именно это проклятье разрушило мир, живший внутри него. Мир, который дрогнул, едва крепкое волчье тело приземлилось на пол, обращаясь в человеческую форму. Джунмён откидывается на спинку своего кресла и прикрывает глаза. Есть ли вероятность, что тот, чьё сердце всё так же бьётся в груди, тот, кому его небьющееся принадлежит, ещё когда-нибудь заговорит с ним, заглянет в глаза? За дверью слышатся шаги, а потом на ручку нажимают, и Джунмён понимает, что в комнате он больше не один. Счастье. В комнате счастье. - Без охраны. Спиной к двери. Бей – не хочу. – слышится негромкий знакомый голос из-за спины, и Джунмён убеждается в том, что не ошибся с тем, кто пожаловал к нему. Пряча улыбку, древний вампир остаётся сидеть неподвижно, глядя вперёд и ожидая услышать, что же послужило поводом прихода после девяти дней пряток. - У тебя уже было миллион шансов. Хотел бы, давно бы справился. – отзывается вампир и слышит, как волчонок вздыхает за его плечом, как хрустят его кости от того, что он, судя по всему, крепко сжимает кулаки. Посмотреть на него сейчас кажется чем-то нереальным, словно он тут же развеется облаком дыма, едва глава позволит себе коснуться его хотя бы взглядом. - Ты и любимого вот так оберегал и защищал, как себя сейчас? – раздаётся в тишине комнаты его голос, и Джунмён глубоко вздыхает, вставая с кресла и всё же рискуя повернуться к нему лицом. Лохматый, помятый, сонный, совсем человеческий мальчишка глядит на него яростными карими глазами, совсем чёрными, как кажется. – Тогда не удивительно, что до него добрались и вампиры, и оборотни. Что же ты словами так больно бьёшь, гадёныш? - Нет! – вскипает глава, рывком преодолевая расстояние между ними, толкает к двери и больно ударяет о неё спиной, приближаясь следом к его лицу, так, чтобы смотреть ему точно в глаза. – Любимого, - выдыхает он и тут же исправляется. – Тебя я всегда берёг, как зеницу ока. Мы почти год успешно скрывали факт существования НАС. Я делал его… тебя сильнее, я трясся над тобой, словно над самым большим сокровищем во вселенной. - Но ты не уберёг! – оборотень толкает в плечи, что есть мочи, и вампир отшатывается на пару шагов назад. – Не уберёг! - злится он, кусая губы. – Ни меня, ни нашей любви. Ничего! – теперь наступает его очередь выплёскивать наружу накопившееся эмоции. – Ты взял на себя ответственность и не смог с ней справиться. Именно поэтому, даже помни я всё, что было тогда, я бы никогда в жизни больше не позволил тебе прикасаться ко мне! Дверь хлопает, едва не слетая с петель, комната пустеет. Под потолком эхом висят колкие, яростные, но наполненные такой обидой слова, что Джунмён оседает обратно в кресло, закрывая ладонями лицо. Не уберёг – ни его, ни их любви – ничего… Щёки горят, ногти впиваются в кожу ладоней до крови, дыхание сбитое, и пока быстро-быстро перебирает ногами по ступенькам вниз, волчонок почти не видит ничего перед своими глазами. На улице темнеет, холодно даже для ноября, ветер раздувает волосы и забирается под одежду ледяными прикосновениями. Оборотень плюхается на первую лавку, которую находит, и накрывает голову руками, часто дыша и пытаясь совладать с тобой. На кончике языка горечь, большие удивлённые глаза главы перед внутренним взором, в уголочках глаз копятся горячие, злые и такие неуместные сейчас слёзы. Почему нет ожидаемого облегчения, а внутри так паршиво и пусто? Почему от правды так хочется выть? Как теперь быть со всем этим, как с этим жить? Вереница дней превращается в неразборчивый поток часов, минут и секунд. За окном накрапывает дождь, грозящий превратиться в долгосрочный ливень. Джунмён лениво выглядывает в окно, которое выходит во внутренний двор Инфернума, и наблюдает, как ученики спешат спрятаться в школу или по своим комнатам. Холодает, и дождь усиливается, начиная громко барабанить по металлическому подоконнику. Вампир не сразу различает тёмную, склонившуюся на коленях фигуру во дворе у дуба, а когда узнаёт, дождь стеной скрывает её из виду. Слова отца всё ещё эхом стоят в ушах, его короткое «ты был нужен», как ответ на все заданные им вопросы, говорит само за себя. Проклятая человечность, откуда она только взялась и почему приносит столько материально-ощутимой внутренний боли, словно всё это время эмоции и чувства копились в нём, а теперь, когда он знает правду, – дамбу, наконец, прорвало. Свитер мокрой и холодной тканью липнет к телу уже через несколько мгновений спустя, как начался дождь. Волчонок опускается у дуба на колени, закатывает рукава к локтям, чтобы не мешали, и берётся рыть небольшую яму. К чёрту всё, что связывало его с прошлым; к чёрту всё, что связывало его с оборотнями и Переменчивыми; к чёрту главу и его чувства к нему; к чёрту школу и каждого, кто в ней. Когда вырытая яма, по мнению волчонка, оказывается достаточно большой, он опускается на пятки и, не волнуясь о том, что испачкается ещё больше, снимает с груди кулон. Он открывает золотого волка, вынимая оттуда второй, поменьше, и разжимает ладонь, позволяя кулону принадлежности клану кануть в грязи ямы, что он только что выкопал. Он больше не оборотень, и не желает им быть. Не желает принадлежать клану, который так использовал его, который вместо того, чтобы, как надеялись вампиры, убить его и оставить в покое, решил, что лучше он послужит их целям. Второй кулон он рассматривает на раскрытой ладони, обводя большим пальцем контуры букв, и протягивает руку вперёд, чтобы разжать и избавиться от него, как из темноты слышится негромкое: - Джонин. Волчонок не оборачивается, собираясь завершить начатое, когда вампир опускается рядом на колени, такой же мокрый, и кладёт руку ему на плечо, а второй накрывает его ладонь с кулоном. – Не зарывай меня. – просит он, глядя в карие глаза совсем растеряно. – Прошу, не зарывай меня в землю, не хорони. Волчонок удивлённо глядит на него, не совсем понимая, о чём тот говорит, а Джунмён забирает кулон с его ладони, вешает на цепочку и возвращает обратно. - «KJ» - это мои инициалы. Ким Джунмён. – говорит он, прижимаясь к чужому плечу лбом. – Я подарил тебе его в твой День Рождения, чтобы всегда быть рядом. Поэтому, прошу, не зарывай меня в землю, позволь просто быть. Дождь хлещет по щекам, смывая с них злые слёзы. В последнее время волчонок слишком часто ловит себя за подобным. Он сжимает и разжимает ладонь, глядя на кулон, понимая, что триста лет своей волчьей жизни носил его на груди и даже не знал его значения и смысла, что никогда не связывал букв на нём с Джунмёном, даже когда познакомился с ним. Что никогда серьёзно не задумывался о своей схожести и о больной привязанности наследника к себе, как к тому, кто был лишь напоминанием. Не задумывался, почему детских воспоминаний не было вовсе. Не думал до этого самого мгновенья. Глава был рядом, рядом все прошедшие триста лет, на груди, у сердца, Тьма его бери, как и пообещал когда-то. - Оставь меня в покое. – волчонок вскакивает на ноги и бросает кулон на землю, убегая далеко вперёд, в сторону леса. Уже утром, возвращаясь в школу, мокрый и замёрзший, и чувствуя, как одежда засохла корочкой из-за ночного мороза, он замечает в замерзшей земле блеск цепочки и забирает кулон с собой, пряча в сжатой в кулак ладони и направляясь в свою комнату, чтобы скорее уснуть. Ноябрь, приблизившись и перевалив за свою середину, пестрит затяжными ливнями, вода с которых на ночь подмерзает, а днём вновь теплеет, и с неба обрушивается влага. Джонин, которому странно примерять на себя это имя, особенно учитывая, что никто его им не называет, днями сидит на подоконнике, засыпая прямо там, и выходит на улицу только по ночам, когда чужие взгляды не могут быть прикованы к нему, кутаясь в пальто, ведь приближение зимы ощущается особенно сильно. Волею судьбы, несколько раз в лесу он встречает главу, и они, не проронив и слова, расходятся каждый в свою сторону. Джонин скрывается среди деревьев, не замечая внимательного взгляда в спину, который видит и чувствует на несколько километров вперёд, оберегая его от опасности, пока он бездумно, рассредоточено бродит по лесу. Затянувшийся сезон дождей в первое время приносит успокоение. Они с Тэмином подолгу сидят вместе на подоконнике, и, пока друг делится чем-то незначительным, Джонин наблюдает за стекающими по стеклу дождевыми потоками. Тэмин учится звать его по имени и заявляет, что оно идёт ему больше, чем колкое короткое «Кай». Срок его заключения в комнате подходит к концу, а это значит, что совсем скоро град недопонимания и презрения настигнет его со всех сторон в виде упрёков, взглядов и глупых слов. Кому объяснить, как от этого хочется сбежать, как несколько слов могут перевернуть жизнь, поставив её с ног на голову; слова, которые раскрыли суть всего происходящего совсем по-другому, изобразили по-новому, и ты потерял все былые смыслы, находясь в долгом, кажется, бесконечном поиске себя самого. Спокойные дождливые ночи совсем неожиданно сменяются затяжными кошмарами. Они приходят, врываясь и в без того тёмные сны, и будят среди ночи в холодном поту, схватившимся за спинку кровати и колотящим кулаком в стену, чтобы боль помогла прийти в себя. Всё это время, незримо и не выдавая себя, молча и без каких-либо намёков на вмешательство, за происходящим наблюдает Джунмён. Наблюдает до тех пор, пока Джонин в одну из ночей не начинает рыдать, а следом и кричать во сне. Он выгибается на кровати, словно от боли, он комкает и хватается пальцами за воздух, он хрипит, кашляет и умоляет о помощи, отчаянно зовёт кого-то, и когда вампир различает своё имя, он больше не может оставаться в стороне. Оседая рядом на кровати, он хватает спящего за плечи, хорошенько встряхнув, и только когда видит, что карие, заполненные слезами глаза распахиваются, фокусируя на нём взгляд, выдыхает спокойно и крепко прижимает волчонка к своей груди. Джонин замолкает на мгновенье, а затем снова берётся рыдать, ругаться, колотить кулаками по чужой спине. - Ты… закопал меня. – хрипит он, цепляясь за рубашку на холодных плечах. – Ты похоронил меня, похоронил… – прерывисто выдыхает он, и Джунмён прижимает к себе сильнее. - Родной, любимый. – шепчет он, пытаясь успокоить. – Я думал, тебя больше нет. – Джунмён целует тёплый лоб сквозь чёлку. – За своим горем я не разглядел, что ты обращаешься. Прости меня, прошу, прости, что не понял, что не исправил, не спас, что не забрал тебя. Прости, что позволил этому случиться. Джонин дрожит, утыкаясь носом ему в грудь, и его дыхание постепенно выравнивается. Вампир кутает его в одеяло и осторожно опускается на подушку рядом, оставляя руку у младшего под головой и всё ещё обнимая за плечи. - Ты расскажешь мне? – шепчет Джонин через мгновенье, когда приподнимается на локтях, отодвигаясь от вампира, и просто ложится рядом на бок, глядя на главу. – О той ночи. Джунмён вздыхает, складывая руки под голову, и устремляет взгляд в потолок, прикрывая глаза и собираясь с мыслями. - Небо хмурилось с самого утра. – начинает он, поворачиваясь к волчонку и посильнее закутывая его в одеяло. – Была поздняя осень, конец октября. Ты отчего-то проснулся ни свет, ни заря, встревоженный говором соседей за окном, и просто лежал рядом, глядя в окно, вставать ещё было слишком рано. Задремал только минут за десять до того, как мои часы показали, что пора вставать. Мне не хотелось тебя будить. – Джунмён улыбается, и волчонок устремляет на него взгляд, рассматривая его профиль. – Ты был совершенно таким же, как пришёл ко мне неделю назад поговорить. – вампир кивает, кидая на рядом лежащего короткий взгляд. – Уставший, сонный, лохматый, казалось, что вовсе не спал, но выбора не было, и, естественно, я поднял тебя, чтобы ты мог собраться на учёбу. - На учёбу? – уточняет Джонин. - Университет Лиона. – отвечает вампир. – Первый факультет анатомии и врачебного дела в городе. - Мы жили на юго-востоке Франции? – удивляется волчонок и вновь получает короткий кивок. – Совсем недалеко отсюда. – замечает он, и Джунмён мысленно обещает ему, что ещё свозит его туда, обязательно. - Мы всегда расходились на одном месте, у пекарни. Ты шёл прямо, точно к университету, а я в городской совет, направо, и в тот день всё было так же. Дел было много, да и… - Погоди. – Джонин приподнимается на локтях. – В городском совете были вампиры? – уточняет. – Много? - Все. – Джунмён устремляет на него взгляд, отвечая на его вопрос. – Вампиры были даже там, где ты не мог бы и предположить. Ну, так вот, дел было много, - продолжает он. – Чтобы город и люди в нём функционировали, приходилось честно выполнять свои обязанности. Но тот момент я числился секретарём главы, ибо быть главой, было бы слишком заметно в моём возрасте. - Тебе было больше трёх веков тогда. – волчонок хмыкает. - А на вид не больше двадцати четырёх. – Джунмён улыбается. – И ты не прекращаешь перебивать, точно, как раньше. - Молчу. – волчонок снова плюхается на подушку. - Я просидел в совете весь день, люди валили толпами, жалуясь на город, на соседей, на свою жизнь, и в итоге я очнулся, только когда на часах уже перевалило за десять. На тот момент мы были вместе почти год, и никто, как мне казалось, не знал, как же чертовски сильно я любил просыпаться и засыпать рядом с тобой. Волчонок чувствует, как вспыхивают его щёки, в голове взрываются фейерверки противоречий, новых и старых взглядов на лежащего рядом вампира, и Джонин так же, как и он, укладывается на спину, чтобы больше не глядеть на него и не чувствовать смущения так явно. - Когда я вернулся домой, было уже около одиннадцати. На втором этаже в спальне горели свечи, на столе были привычно разложены твои тетради и учебники, которые я привозил из Парижа, Лондона и Болоньи, твоё пальто висело внизу, где стояли и ботинки, и портфель, не было только тебя. Когда понял, что всё на месте, а тебя нет, внутри всё похолодело. Первой мыслью было просто подождать, ты мог выскочить в пекарню, хозяйка которой жутко тебя любила за то, что ты всегда приглядывал за её внуком и давал ей полезные советы касательно здоровья, но уже через полчаса я понял, что ты не там. Эти проклятые полчаса, что я сидел, и, как дурак, ждал, не предполагая, что стоит полностью довериться вампирскому чутью; эти чёртовы тридцать минут, что могли стать спасительными для тебя. Джонин кусает губы и прячется под одеяло почти с головой. Ему вдруг кажется, что он увидел, как выглядела с зажжёнными лампами спальня и разложенные на столе книги, особенно чётко - анатомия, в коричневом кожаном переплёте и с картинками, едва ли не единственная в своём роде, прибывшая из Оксфорда. Джунмён продолжает. - Выйдя из дома, я тут же положился на своё чутьё, уловив твой запах. Я чувствовал не просто аромат твоей кожи или волос, или даже крови, я чётко чувствовал все эмоции, что ты испытывал, мне казалось, я ступаю за тобой след в след, и вместе с этим менялись твои эмоции и моё восприятие. Это позже, сложив два и два, я всё понял. Тебя выманили на улицу, в домашней одежде, почти босого, с просьбой помочь, и вначале я чувствовал твой положительный настрой, который с каждым твоим и моим шагом, всё дальше от центра города, сменялся на недоверие, потом на опасение, а затем, сильно и уверенно, на страх. Я понял это, когда замер у спуска к городскому кладбищу. Здесь страх мешался с целым букетом других чувств, здесь к запаху твоих эмоций явно примешался запах твоей крови. Я, как животное, по запаху проследовал за тобой с разницей в какие-то полчаса, не подозревая о том, что уже слишком поздно. Ощущая уже не только страх, а глубокую панику, я проследовал вправо, мимо долины, где расположилось кладбище, к редким скалам. Здесь Лион резко уходил в скалистую местность, подобную швейцарским, только уже французским Альпам, и с каждым моим шагом запах твоей крови, который я узнал бы в любом случае, обострялся. Я не знал, что я увижу, я не знал, найду ли тебя, я знал, что должен идти вперёд, и что, чего бы мне это не стоило, результатом этих шагов должен быть ты. Руки мелко дрожат, и Джонин вновь переворачивается на бок, пытаясь совладать с собой, но ничего не выходит, и он неосознанно упирается лбом в чужое плечо, обхватив руку вампира и крепко зажмурившись. Ему так страшно, словно все эти эмоции он переживает вновь, здесь и сейчас. - В дальней пещере у обрыва скал жили и прятались оборотни, это все знали, даже местный люд. Волков часто видели там, и никто не заходил так далеко, как я в ту ночь. Накрапывал дождь, но даже он не мешал мне следовать на запах. Ближе к пещере я понял, что теперь могу искать не только с помощью обоняния, – на всё ещё пологом камне скал были следы, твои следы, и чем ближе я подходил, тем больше всё внутри меня клокотало. Я делал вдохи, только чтобы чувствовать запах и не отвлекаться ни на что другое. В пещере было темно и сыро и, что немаловажно, пусто, но на тот момент мне было плевать. Я сделал несколько шагов, пока вход в пещеру могла освещать луна, а она в ту ночь была полной, и глубоко вздохнул, почувствовав тебя. Ты был там, в пещере, я был точно в этом уверен, я чувствовал тебя всем своим нутром, и где-то внутри меня промелькнула надежда на то, что я не опоздал, что всё ещё можно исправить. Надежда, которая мгновенье спустя обернулась в катастрофу. Я чувствовал тебя, твой запах, твоё присутствие, твоё тепло, но твоё сердце больше не билось. Вампирское зрение позволяло мне видеть всё, как днём, но я уговаривал себя первые несколько мгновений, как последний трус, что не хочу, что не могу видеть, что я не выдержу, что это слишком даже для меня. Ты… Глава запинается, прикрывая на мгновенье глаза, и чувствует, как сжимается в комок волчонок на его плече и как крупно дрожит. - Ты лежал всего в паре метров от меня. И если бы я не знал тебя так хорошо, не поверил бы, не узнал, обманул бы себя, убедил, что это не ты. Что не ты в луже, впитавшейся в землю крови, разодранный до такой степени, что я сидел несколько мгновений рядом, зажмурившись, пытаясь собрать тебя воедино в моей голове, вспомнить, каким ты улыбался мне ещё утром. Это уже позже, увидев тебя в школе, узнав тебя, я понял, что оборотни нарочно сделали это. Они должны были максимально сильно убедить меня в том, что ты действительно погиб. Им это удалось. Рубашка была алой, от неё почти ничего не осталось, я боялся прикоснуться к тебе, боялся осознать, словно то, что я вижу – ты. Словно несколько часов назад это тело ещё было целым, что оно принадлежало тебе, что ты ходил, улыбался, разговаривал. У меня в голове не укладывался весь уровень проявленной к тебе жестокости, весь уровень боли по поводу того, что я видел. Я упал возле тебя на землю, прижимаясь лбом к твоему виску, к измазанным кровью волосам, и думал, что так и останусь умирать рядом с тобой. Я не мог обнять тебя за плечи, не мог положить голову тебе на грудь, я едва мог поцеловать тебя, я едва узнавал тебя. Справа из-под одеяла слышится громкий всхлип, и Джунмён переворачивается на бок, обхватывая за плечи и прижимая к себе, зарываясь носом в каштановую макушку. Человеческое тело бьёт дрожь в его руках, он давится рыданиями, прижимаясь так крепко, как может, и содрогается всем телом каждый раз, когда делает вздох. Вампир переходит на шепот, успокаивающе поглаживая тёплую спину через одежду. - Но наступило утро. Солнце едва встало над горизонтом, и с ним очнулся я. Моя холодная голова понимала, что я должен разодрать каждого, кто повинен в твоей смерти. Я кое-как укутал тебя в свой плащ, поднимая руки, и побрёл со скал вниз, в сторону кладбища, той части, где ещё не хоронили тогда, чуть в стороне. Тогда начался дождь. Я укрыл тебя плащом и несколько часов капал яму, сам, руками, а когда потянулся за тобой, дождь уже смыл кровь и грязь с твоего лица, и я смог в последний раз взглянуть на тебя, прикоснуться. Я спрятал тебя под землю вместе со своим сердцем, закопал и нашёл камень, исцарапав пальцы в кровь, пока оставлял на нём слова. Я пообещал себе, что никого больше не пущу в своё сердце, потому что оно было спрятано с тобой под толщей земли. Старейшины падали в ноги, умоляли простить их, объясняли, зачем и как они выманили тебя из дома, зачем и как отвели к оборотням, чтобы спихнуть на них всю вину. Рассказывали, каким слабым я был возле тебя, как твоё присутствие рядом угрожало моему трону и всему нашему обществу в целом. Тогда вместо пяти голов вампиров полетело только две, до оборотней мне не позволили добраться вовсе, и вместо этого я просто подпалил пещеру, заставив их бежать из Лиона дальше на Запад. Я уехал из города уже в течение следующей недели и больше не возвращался туда до недавнего времени. - До недавнего времени? – слегка заикаясь, спрашивает заплаканный почти человек, и Джунмён целует его в лоб. - Я был в Лионе впервые за последние триста лет с момента, как потерял тебя там, совсем недавно, перед своим возвращением в Инфернум. Был в университете, был в пекарне и в магазине, был в нашем доме, был на кладбище. Осознание того, что все эти места всё ещё несут для меня огромную ценность, но теперь не несут ничего для не помнящего тебя, приносило такую же боль, как незнание того, что ты жив. Но теперь всё хорошо. Вампир снова целует тёплый лоб, обнимая покрепче, и прячет лицо в пушистой макушке, вдыхая любимый запах. Уже несколько мгновений спустя дыхание на его груди превращается в сопение, становится тихим и размеренным, и человеческий детёныш засыпает. Впервые за последние триста лет древний вампир засыпает по-настоящему спокойным и счастливым, держа в своих руках самое ценное, что когда-либо было, есть и может быть в его никчёмной жизни.