Alea iacta est

Джонин прячет ноги обратно под одеяло, ибо жутко холодно, и пытается свернуться в калачик, но тепло не становится, наоборот, источник холода, как кажется, делит с ним источник тепла – одеяло, и оборотень лениво приоткрывает один глаз, а следом и второй, обнаруживая себя прижавшимся щекой к крепкой груди, обтянутой в хлопок. Он удивлённо моргает, и вдруг понимает суть происходящего. Тут же садится, мгновенно просыпаясь, вскакивает с кровати, чувствуя, как мелко дрожат руки, и спешит переодеться в джинсы. Закрыв глаза на то, что за прошедшие недели ни разу не вышел из своей комнаты во время того, как коридоры полны учеников, Джонин выскакивает наружу и спешит почти бегом прочь из блока – на улицу, на свежий воздух. Срочно. Морозный воздух ноября будит разум, который настойчиво твердит о том, что он проснулся в объятиях вампира, врага по сути, которого должен был… Волчонок вдруг останавливается: осознания всего, что происходило с ним за последнее время, лавиной обрушивается на него. Он опускается на лавочку, склоняя голову и обхватывая её руками – он проснулся в объятиях вампира, главы, который накануне ночью спас его от тени собственной былой жизни, что стала преследовать во снах. Спас и поведал о том времени, когда былая жизнь была не былой, а ещё настоящей. Но разве эта прошлая, былая жизнь даёт ему право вернуться к Джунмёну, в его руки, так, словно не было этих трёхсот лет разлуки, словно всё это время Джунмён знал о том, что он выжил, словно он, Джонин – не стал уже другим, а остался прежним, каким его когда-то полюбил древний вампир. Нет. И не смотря на общее прошлое, настоящее сложилось совершенно иначе, поломанное на части и, не собранное назад, мешает дышать спокойно. Словно умываясь воздухом, Джонин поднимает голову, и вдруг понимает, что многие взгляды прогуливающихся в утренней свежести учеников Дневного класса устремлены на него. Делая вид, словно ничего не замечает, волчонок встаёт с лавки и направляется обратно в свой блок, с надеждой, что вампира он там не найдёт, и что тот не решил, что может позволить себе что-то большее из-за того, что вчера оборотень почувствовал неожиданную нужду в нём. Провожающие в спину взгляды удваиваются, а следом и утраиваются в своём количестве, когда волчонок входит в здание блока, двигаясь к своей комнате. Они совершенно разные – колкие, ненавидящие, сожалеющие, презренные, непонимающие, но каждый из них больно бьёт в спину так, что волчонку кажется, он чувствует каждый физически. Желание поскорее скрыться в своей комнате растёт в геометрической прогрессии, и с каждым шагом одолевает всё сильнее, до тех пор, пока на повороте в необходимый коридор не вырастает Джунмён, опираясь о дверной косяк и сложив руки на груди, глядя куда-то вниз. Он вскидывает взгляд, когда Джонин появляется, напротив. Нееет. Нет, нет и нет! Волчонок обходит вампира, ныряя в коридор и дёргает плечом, видя боковым зрением бледные пальцы, потянувшиеся следом. Одно слово в его сторону – и Джунмён сделает ещё хуже. Но он словно не слышит, да что там, не чувствует призывов оставить его в покое. - Джонин. – зовёт в спину и прежде чем замереть, волчонок чертыхается. Впервые кто-то кроме Тэмина зовёт его по имени, впервые это делает Джунмён, и он останавливается, ибо где-то на подкорке мозга ещё записано звучание собственного имени этим голосом. Вместе с ним замирают и некоторые тёмные в коридоре, взгляды теперь уже устремляются совершенно открыто. Джунмёну, видимо, плевать, он – глава, никто и ничего уже не отнимет у него этого, а ему, Джонину, тошно от этого до такой степени, что хочется хорошенько выораться и попросить не подставлять. Только слова застывают в горле, ибо просьба, на ходу сочинённая в голове имеет фразы вроде «если всё ещё любишь», «если я дорог» - произнесённые сейчас окажутся весьма неуместными. Да и апеллировать к прошлому, которое острым лезвием разделили на неровные части его настоящее, не хочется, говорить вообще не хочется – ни с кем, тем более с Джунмёном. Хватило одного пробуждения рядом, от которого тут же захотелось сбежать. Сбежать, потому что так легко сойти с ума, держа в себе два человека. - Что случилось? – звучит вопрос. - Ты. – сбиваясь, всё же подаёт голос волчонок. – Ты случился. – он как-то неопределённо дёргает рукой и Джунмён понимает – не место, не время, слишком много ушей, глаз, внимания. В три шага преодолевая расстояние до своей комнаты, Джонин залетает внутрь, закрывая дверь на защёлку, и прислоняется к ней спиной, тяжело дыша. Проклятье, всё былое вчерашнее желание слушать, пропускать через себя каждое слово вампира в рассказе о его былой жизни, чтобы понять себя самого; всё желание спрашивать, просить рассказать больше – тут же исчезает, испаряется. Как же нечестно! Почему он не может так просто защититься от этого, как это может Джунмён? Потому что он – глава? Потому что, если и будут говорить – то только у него за спиной? Тогда нет, спасибо, собрать себя по частям в такой обстановке всеобщего призрения будет не слишком просто, а вернее сказать – невозможно. А Джунмён, Джунмён усугубляет его и так непростое положение, ибо он – жертва, а Джонин – обидчик, провокатор, оскорбитель, и как бы оно ни было на самом деле – так останется. - Где ты был? – взволнованный Бэкхён вскакивает с кровати, пряча руки в карманы. – Величество. - Всё нормально? – в ответ интересуется Джунмён, закрывая за собой дверь. - У меня – да, а ты где был? Я испугался, словно опять что-то случилось, и… - Ничего не случилось. – уверяет Джунмён, оседая на свою кровать. – Всё хорошо. Я был с Джонином. - Ты…так быстро вновь привык называть его по имени. – Бэкхён мягко опускается рядом, стараясь не спугнуть своими попытками поговорить откровенно. - Я и не отвыкал, - глава устремляет на него взгляд, отрицательно качая головой. – Мысленно обращаясь к нему, я всегда называл его по имени, даже если губы роняли «Кай». - Вы… поговорили? – снова мягко интересуется Бэкхён. - Говорил я, он слушал. – древний вампир кивает. - Ты полночи рассказывал ему? – Бэкхён улыбается, произнося слова негромко, словно боясь разрушить лёгкую дымку спокойного, наверняка счастливого настроения Джунмёна. - Да. – глава кивает. – Как помню. Он сам попросил. Полночи рассказывал, а потом он уснул. - У тебя на руках? – Бэкхён даже губу прикусывает. - Бэк. – Джунмён устремляет на него взгляд, вскидывая бровь следом. - Я просто очень радуюсь за тебя. – Бэкхён кивает и улыбается совсем широко. – Правда. Понимаю, может пока и нет повода, но всё равно радуюсь. Джунмён накрывает его ладонь, лежащую на его коленке своей и слегка сжимает. - Он растерянный и напуганный. Пытается собраться по частям. Плохо понимает, где он, что он, кто он. - Но ты ведь соберёшь его по этим частям. – Бэкхён накрывает их ладони второй своей. – Ведь ты помнишь его прежнего и уже знаешь его настоящего. Тебе единственному это под силу. - Ему нужно принять эту мысль. – Джунмён кивает. – А к этому нужно упорно идти. Не уверен, что он пока хочет этого. Джонин запихивает тетради в рюкзак почти с остервенением, заталкивая почти кулаком, помяв листы и обложки, глядя куда-то перед собой. Время добровольного плена в комнате официально подбежало к концу, и выйти из комнаты не просто, чтобы сбегать во двор подышать, а полноценно, на уроки – оказывается непосильной задачей. Не уж-то это так тяжело – просто сделать шаг прочь из комнаты, закрывая глаза на всех. Разве раньше он не оказывался в подобных ситуациях, когда был причиной интереса всех, кто его окружал? Не проходил разве раньше с гордо поднятой головой, игнорируя любые нападки? Проходил! Тогда почему же сейчас от этого так коробит и гонит в страх? Дело в ситуации? В нём самом? В Джунмёне? В них обоих? Или в отношении всех и каждого здесь ко всему этому? Наверное. Тэмина под дверью нет только потому, что волчонок выскальзывает прочь из своего убежища немного раньше уговоренного времени встречи, решив преодолеть этот путь сам. Как дурак. Взволнованный, в ожидании чего-то не совсем приятного, Джонин надевает рюкзак на плечи, цепляясь за его лямки кончиками пальцев и глубоко вздыхает, захлопывая дверь и направляясь вперёд по коридору. Словно вор или убийца, провинившийся ребёнок, позорище или ещё что похуже, со взглядами, что провожают в спину и встречают в лицо, словно дело было доведено до конца, но в противном случае сам он был бы уже трижды как мёртв, если бы на коронации ему всё-таки удалось настигнуть Джунмёна. А сейчас месяц прошёл, а колкие взгляды и шепот в спину свеж и активен, словно всё это было только вчера. Вампиры откровенно плюются ядом, не скрываясь и не подбирая слов, духи смотрят как на пустое место, а свои, те, кого он считал своими – шарахаются словно от прокажённого. Ад пуст, все демоны здесь! Внутри всё клокочет от злости, что с каждым шагом увеличивается в геометрической прогрессии. Вся эта неприязнь будит инстинкт самосохранения, животный или человеческий, с каждым косым взглядом желание отбиться словами или куда хуже – активно увеличивается. И достигает своего пика, когда в коридоре, ведущем к необходимой аудитории, в его тёмной части на пути вырастают трое вампиров, преграждая дорогу. Джонин опускает голову и глубоко вздыхает, стараясь успокоиться. - Шавка! - бросает один из вампиров. Вглядываться в их лица необязательно, чтобы узнавать – Джонин не раз слышал их голоса, чтобы идентифицировать их. Самые верные, почти фанатики Джунмёна, двоим из которых в своё время глава на его глазах собственноручно скрутил шеи. Вот тебе и любовь кумира к фанатам! - Отвали. – Джонин дёргает плечом, на которое поспешно ложится рука, и старается обойти, но не тут –то было. На плечах оказываются и остальные две руки, удерживая. - Не думаешь, что тебя нужно наказать за твой поступок, а, шавка? – интересуется вампир, хватая за плечи и толкая в тень коридора, чтобы скрыться от посторонних глаз. - Не думаешь, что лучше оставить меня в покое, пока не получил, м? – интересуется в ответ Джонин, крепко сжимая кулаки. – Не думаешь? – повторяет оборотень, хватая вампира в ответ за шкирку, отталкивая от себя и меняясь с ним местами, крепко прижимая его к стене. Другие двое реагируют молниеносно и тут-то Джонин действительно понимает, что силы неравны. Крепкие вампирские руки толкают назад, одна из рук впивается в шею, сжимая так крепко, что дыхание спирает. Джонин дёргается, чувствуя, как ноги перестают чувствовать почву, и вцепляется ладонью в руку, что держит, пытаясь ослабить хватку, и фокусирует взгляд где-то впереди, замечая за спинами вампиров в противоположном углу тёмного коридора Джунмёна. Тот прижимается плечом к стене, наблюдая, и ловит его взгляд. Джонин кричит ему «нет!» глазами, как может, просит не вмешиваться, ибо тот сделает ещё хуже, но Джунмёна разве можно в чём-то убедить, когда он – Величество, глава, когда он здесь – всё. - Гадёныш. - вампирская хватка усиливается. - Руки! – гремит голос Джунмёна в коридоре и тут же повисает гробовая тишина. Джонин устало прикрывает глаза, мысленно ругая его, спрашивая, зачем. Вампиры, тушуются, теряются, тут же пугаются, Джонин снова чувствует пол под ногами и опирается о стенку, пытаясь отдышаться, да держится за шею. – Что за самовол? – чеканит слова глава, окидывая холодным стальным взглядом своих подопечных. Те сжимаются до размера точек, не смея обернуться, а только опустив взгляды в пол. Джонин поправляет на себе одежду, вскидывая взгляд, глядя волчонком – зло и обиженно, без слов давая главе понять, что ему не нравится такой расклад вещей. Джунмён взглядом указывает куда-то в бок, приказывая таким образом уходить и Джонин, обречённо выдыхая, спешит ретироваться. Уже в конце коридора, не оборачиваясь, он слышит редкие возгласы удивления и хруст шей. Он в несколько шагов преодолевает расстояние до класса и, входя, плюхается на своё место, поспешно вынимая необходимые тетради. Стараясь не глядеть по сторонам, сжимая от злости кулаки и челюсти, пытаясь сдержаться от желания хорошенько выораться, хорошенько вмазать самому Джунмёну. Никого здесь, в Инфернуме не волнует то, что происходит, или могло происходить между ними, никто не знает, о чём они говорят, говорили или могли говорить, и, естественно – для всех они всё ещё остаются жертвой и нападающим. - Вы видели, что в коридоре творится? – слышатся взволнованный голос одного из одноклассников, который оказывается в аудитории несколько мгновений спустя, как своё место занимает Джонин. – Да там же кровавое месиво! – со всех сторон сыплются взволнованные вопросы. – Глава на глазах у всей школы просто разобрался с тремя своими. - Своими? – переспрашивает кто-то. - Вампирами. – уточняет очевидец событий. - С чего бы это? - Потому что они прицепились к… - Джонин напрягается, приготовившись услышать своё имя, но этого не происходит. - Послушай, дружок! – перебивает третий голос и Джонин видит, как со своего места поднимается суккуб, Хань. – Если продолжишь распространять подобную ересь и слухи про наше Величество, я тобой лично займусь. – Хань преодолевает расстояние между ним и очевидцем, угрожающе сверкая глазами. Тот пятиться назад, за спиной Ханя вырастает Сэхун, кладя руку ему на плечо. - Не перегибай. – шепчет младший в его ухо почти неслышно. – Урок вот-вот начнётся. Лучше бы уселись на свои места, а не страдали ерундой! – бросает Сэхун громче и уводит старшего за их парту. Джонин выдыхает с облегчением и ловит на себе взгляд старшего суккуба, пряча свой. Он может и благодарен, но прекрасно понимает, зачем Хань делает это, почему он делает это, и свободолюбивая натура вырывается наружу раньше, чем рациональное существо. - Хань, - окликает он, едва суккуб отворачивается. – А что это ты такой добрый стал, мм? Ты смотри, поосторожней, а то тёмные не дай Тьма, ещё решат, что ты не о репутации главы волнуешься. - Чего ты? – пихает в бок локтём Тэмин с соседнего стула. – Он же выручил тебя. – шепчет он и Джонин тут же прикусывает губу, но слишком поздно. Суккуб уже задет. Хань усмехается, но совсем не зло, а потом его лицо меняется. - Добрый? – уточняет он. – Знаешь, с недавних пор обидеть тебя – равносильно обидеть его. Проклятье! Джонин выслушивает и вскакивает на ноги. Разминается на входе с Исином и выскальзывает наружу прочь из аудитории. - Сейчас нужно было промолчать. – шепчет Сэхун. - Перестань. – отзывается Хань шепотом. – Во-первых, делать вид, что тебе не всё равно; во-вторых, постоянно останавливать меня. Он сам спровоцировал. Сэхун бросает на него короткий взгляд и отворачивается, утыкаясь носом в свою тетрадь. Любовь, проклятая, говорите, не делает слабее? Тогда почему все, кто его, Ханя, окружает, так мучаются от неё, злодейки, испытывая бесчувственными сердцами самую большею слабость человеческую? Эти попытки! Его проклятые попытки защитить снова и снова заканчиваются полным разочарованием. Джонин чувствует себя виноватым, обязанным, чувствует себя некомфортно, хотя должен чувствовать либо сожаление от того, что не довёл дело до конца, либо радость и гордость от того, что Джунмён его выбрал, триста лет назад выбрал. Ничего из этого в его груди не живёт – обида только, непонимание и непринятие. Он что, нарочно пытается показать всем, что Джонин – его? Но ведь не так это, не так! Пытается уберечь от нападок своим авторитетом? Но делает же только хуже, словно Джонин пользуется этим, пользуется, чувствуя себя вольно и раскрепощенно, зная, что сам глава на его стороне при любых обстоятельствах. Оберегает или нет, в независимости от стороны, но взгляды и шёпот в спину никуда не исчезают, и не понятно ещё, кто и что хочет этим добиться. Джонин проскальзывает по длинному широкому коридору мимо учительской, спеша оказаться снаружи и, сворачивая в следующий совсем узкий, не сразу замечая преграды впереди. Видит только когда понимает, что пройти не может. Джунмён делает с ним шаг влево, потом вправо, а когда он пытается снова двинуться вперёд, чтобы кое-как обойти, упирается рукой в стену, преграждая путь. - Нам поговорить нужно. – роняет коротко и негромко. - Пожалуйста, - Джонин вскидывает глаза. – Не сейчас. – просит. – И не здесь. Джунмён молчит и с места не сдвигается, продолжает настойчиво смотреть в глаза. - Пожалуйста, - продолжает настаивать Джонин. – Не делай ещё хуже, прошу. – почти молит, заглядывая в глаза, пытаясь достучаться. – Не ты получаешь все эти камни в спину. - Я пытаюсь тебя… - Не нужно! – голос скачет вверх, перебивая. – Прошу, не нужно этого делать. – просит оборотень вновь, понижая голос. – Это вызывает ещё большую неприязнь. Просто забудь о моём существовании, хотя бы сейчас, пока всё не утихнет. - Джонин, это никогда не утихнет. – Джунмён многозначительно вскидывает брови. – Пока я тут, и пока тут ты, пока мы так близко друг к другу – всё останется так, как есть сейчас. Будут и слова, и действия, и взгляды. Ты же не маленький мальчик, чтобы мне приходилось объяснять тебе это. - Тогда… - Тогда – что? – теперь голос главы скачет вверх. Джонин тушуется, замолкая. – Ну, чего замолчал? Давай выслушаем твой сценарий развития ситуации. Или нет, погоди, я знаю, – Джунмён опускает руку, прекращая перекрывать проход и опирается о стену плечом, складывая руки на груди. – Тогда давай просто наплюём на последние лет, скажем…триста? – Джунмён вскидывает брови. Откровенно язвит. – Зачем тебе вообще было знать всю эту правду? Легче было продолжать меня ненавидеть, не зная, что ты – смысл моего существования? А? Угадал? Смотреть в его глаза от чего-то больно, физически, по-настоящему, словно между рёбер засадили клинок, и ноющая боль разливается по всей груди, отнимая последние силы. В его глазах столько…обиды, непонимания. Джонин прячет взгляд, прерывая на мгновенье восстановленный зрительный контакт и смотрит в пол. И что ему ответить, что сказать? - Я… не знаю, кто я. – решает пойти с того, что действительно грызёт изнутри вот уже месяц. – Не знаю, где я и зачем я. Не понимаю, с какой целью живу и, главное, чью жизнь проживаю. Взгляд Джунмёна меняется, этого не обязательно видеть, достаточно слышать, с каким сожалением он выдыхает, если это можно услышать или идентифицировать. - И просто так принять всё это на веру мне сложно. – выдыхает Джонин. – Пойми. - Я понимаю. – Джунмён кивает и вдруг холод его ладони с осторожным прикосновением чувствуется на щеке. Джонин по привычке дёргается, но отстраняться не спешит. – Я как никто понимаю. И ты должен знать, что никто лучше меня не поймёт. Но и ты меня пойми. Ты хоть слово от меня услышал за последний месяц о том, что я как-то претендую на тебя, к чему-то принуждаю или нечто подобное? - Нет. - Так в чём тогда дело? - Извините… - в коридоре появляется молоденький дух и, тут же замечая, что тот не пустой, спешит ретироваться. Джонин дёргается, отстраняясь от чужой руки, но слишком поздно – их заметили. - Просил же. – шепчет, разворачивается и спешит по коридору прочь, назад. Джунмён вздыхает – эти догонялки бесконечны! - Хань! Суккуб оборачивается, замечая Джунмёна, и сбавляет темп, ожидая, пока его нагонят. - Поговорить? – коротко интересуется демон страсти и похоти, когда древний вампир равняется с ним, и тот без слов кивает. Снаружи школы темно, время клонит к началу уроков Ночного класса. Оба выходят во внутренний двор, отходя подальше от окон и замирая у растущего во дворе дуба, бросая сумки на лавке. Излюбленное место всей начисти в Инфернуме. - Что? – Хань оборачивается через плечо, запуская руки в карманы своих джинс. – Спросить хочешь? О том, что я сказал ему днём? – хмыкает, глядя на главу. – Странно, я думал ты уже знаешь, ведь народу на уроке было так много. Кто-то, но уже должен был настучать. - Зачем грубишь, Хань? - устало интересуется глава и суккуб вскидывает брови, ожидая ярости, но никак не ответного вопроса. – Причина твоего плохого настроения – явно не я. К чему со мной так разговаривать? – вампир опускается на лавку. – Я устал от этого. Хань вздыхает, молча глядя на него, и через мгновенье усаживается рядом. - Любить тяжело. – роняет он. Джунмён без слов вздыхает, соглашаясь этим. – Как мы гнилы, Мён. – теперь наступает очередь суккуба вздыхать. – Как гнилы, проклятые друг другом на разную дрянь, человеческую дрянь, что так и липнет, просится внутрь, рушит всё внутри. Я давно не чувствовал себя таким беспомощным. - И разбитым. – уточняет Джунмён, рассматривая мёртвую кору заснувшего на зиму дуба. - Мне кажется, я говорю сам с собой. – снова вздох. В ответ короткий кивок. - Что всё-таки сказал? - Он взбесился, - суккуб усмехается. – Не знаю – от чего. Потому, что попал в такую передрягу в коридоре, и ты заступился, или потому что я попытался предотвратить распространение слухов на этот счёт. Но взбесился, поинтересовавшись, куда же пропала моя язва. – Хань пожимает плечами, когда Джунмён устремляет на него взгляд. – И я, недолго думая, ответил, что теперь, делая больно ему, я раню этим тебя тоже. – Хань жуёт губу. – Прости? - Поумнел, что ли? – Джунмён слабо улыбается, сжимая его плечо. – Что Сэ? - Лицемерит. – коротко отвечает Хань. – Мён… - зовёт следом, ожидая, когда Джунмён снова взглянет на него. – Ты века прожил, многое и многих видел. Мён, почему любить так тяжело? - Потому что люди находят взаимность гораздо легче, а наша любовь гнилая, как наши души. Она без срока давности и без термина эксплуатации. Эгоистичная и вечная. – отвечает древний вампир и суккуб глядит в его глаза несколько долгих мгновений безмолвно. - Проклятые. – подытоживает он, не прерывая зрительного контакта. - Проклятые. – соглашается Джунмён. – Но любовь - … - Не слабость. – договаривает Хань, улыбаясь уголочками губ. – Знаю. – кивает. - Нужно просто научиться правильно её использовать. - Я понял, сонсеним. Внимаю вашей мудрости. – Хань строит важное выражение лица и кланяется, сводя брови на переносице. Джунмён снова смеётся негромко, в кулак. – Иди уже, иначе опоздаешь на урок. - Не указывай. – вампир добродушно толкает суккуба в плечо и встаёт с лавки, направляясь в сторону школы. Хань провожает его взглядом до того самого мгновенья, как Джунмён не исчезает в Инфернуме. - Проклятые, - кивает. – Но не друг другом в наказание за власть, а любимыми. - С Ханем говорил? – интересуется Бэкхён, когда Джунмён опускается рядом на стул, и тот коротко кивает. – Всё нормально? – снова задаёт вопрос он и Джунмён вновь отвечает кивком. Минсок стучит указкой по своей преподавательской кафедре, призывая к тишине и замирает у доски. - Поговорим о Второй мировой войне. – декламирует он. Бэкхён хмурится, недовольный, что поток его вопросов прервали, и открывает тетрадь, принимаясь конспектировать. Джунмён лениво подпирает кулаком щёку и делает то же, хотя, кажется, уже сам может предугадать все слова Минсока и рассказать каждое за него наизусть. Урок в самом разгаре, когда в дверь в хвосте классе несколько раз негромко, но уверенно стучат. - Не отвлекаемся. – прерывает Минсок любые попытки отвлечься от темы урока, обернувшись назад. Бэкхён устало стонет сквозь зубы, отвечая на короткое письмо Чанёля выжженными буквами на парте, и плюхается о неё лбом, подставляя перед этим руку. Настроение совсем не учебное. Джунмён выдыхает так же устало слева от него, и опускает голову Бэкхёну на плечо, откладывая ручку. Кто бы не пришёл, спасибо ему за это мгновенье отдыха. Кто бы… Древний вампир глубоко вздыхает, и вдруг понимает, что запах, появившейся с вошедшим, совершенно не принадлежит никому, кто мог бы учиться в Ночном классе, больше того, этот запах, больше человеческий, чем волчий, и Джунмён с точностью может сказать, принадлежит никому иному, как… - Джонин? – окликает Минсок и Джунмён рывком оборачивается на дверь. Следом за ним это делает добрая половина класса, но тут же следом утыкается носами в свои тетради. - Я не задержу долго. – роняет он негромко, всё ещё стоя у двери. Джунмён глазами следит, как он преодолевает расстояние между ними и замирает напротив. Бэкхён даже просыпается. Джонин вскидывает взгляд всего на мгновенье, чтобы поймать вопросительный Джунмёна, и снова тупит его. Не проходит и мгновенья, как он опускается на одно колено и Джунмён понимает, что его правая рука оказывается в тёплом плену его двух, а потом чужие губы прижимаются к рубину в кольце. Класс охает. Бэкхён в изумлении открывает рот. Минсок кивает. Джонин принимает его. Принимает как главу. А это уже не мало!